Only lovers left alive

Она была совершенно к этому не готова. У неё проблем и без того, как пикси в клетке: роятся и множатся, с ещё одной нужно срочно что-то делать. Правда, для начала перекинуть ногу обратно, надеть кофту и слезть, наконец, с крепких темных бёдер, но сейчас это кажется неподъемной миссией с фатальными последствиями. Джинни выдыхает, ещё раз покачивается и шумно опускается на своего обманчиво покладистого и преступно беззащитного Пожирателя смерти. Коленки едва не соскальзывают с поверхности кассовой стойки, и Блейзу приходится придерживать её за талию, пока сам он, Джин не сомневается, зарабатывает новые мозоли на ягодицах. В его глазах — пляшущие черти и смоль, там вся похоть мира. И ради этого стоило предать всех на свете? Когда внутренние мышцы в очередной раз сокращаются, намекая на скорую развязку, Джинни бесцеремонно переворачивают на спину. Обшарпанная поверхность заброшенного прилавка и правда очень больно натирает кожу, царапая старую россыпь шрамов от кнута Кэрроу, но это их потолок, большего они не могут себе позволить — потому что даже такие встречи слишком. Слишком опасно и слишком рискованно. Вспомнив об этом, Джинни мысленно добавляет в свой список преступлений на сегодня обмен найденного изумрудного перстня на порцию противозачаточных зелий. Когда банки работают только для волдемортовой элиты, адекватного курса валют и ювелиров нет — это не более чем стекляшка, зато нужные травы ценятся наравне с лекарствами, алкоголем и маггловскими сигаретами. Кто бы мог подумать, что в разгар войны, при полном отсутствии мало-мальской экономики, чёрный рынок Лондона раскроет самые главные потребности магического сообщества: выживать, травить печень, лёгкие и трахаться без последствий. Так, кажется, и она проводила бы все свои дни, если бы не было занятий важнее — выменивать в подпольных лавочках одно на другое, как бесконечный круговорот, который теперь зовётся «буднями». — Ты отвлекаешься. Забини всегда чувствует, когда она залипает. Но не обижается, даже когда это происходит в перерыве между стонами. Что делать, такая у них жизнь: все эмоции в кучу, и не угадаешь, когда прорвутся незваные мысли. Это взаимное понимание Джинни ценит даже больше, чем чувство наполненности, которое он ей дарит, когда медленно входит на всю длину. — Так не позволяй, — бывшая гриффиндорская фурия покрепче сжимает пальцами мужскую шею, выгибаясь так, чтобы чувствовать больше и глубже, — У нас мало времени. — Всегда слишком мало. Не успев договорить, её личный враг, а с некоторого времени ещё и любовник подхватывает под ягодицы, находя идеальный угол, и ускоряет темп. Крохотная разрушенная забегаловка в самом сердце потрепанного войной магического Лондона наполняется скользящими терпкими звуками, переходящими в уверенный звонкий шлепок, а в воздухе повисает запах мускуса и взмокшей кожи. Кажется, там, снаружи, сейчас идет дождь, но до этого нет никакого дела. Рыжие волосы перекидываются через плечо так же хищно, как пару лет назад. Тогда тоже не прекращался ливень. «— А теперь повернись ко мне и приподними голову! Детка, ты чудесно выглядишь, — Молли вздыхает, перебирая пальцами бесконечные рюши наспех сшитого белого свадебного платья, — Принцесса, Артур, ну скажи! Отец семейства лениво смоторит в сторону дочери, прилагая все усилия для того, чтобы найти отличия между этой формой рюш и той, что накладывала Молли пять минут назад. Джинни говорила, что предметная трансфигурация старого тюля была хреновой идеей, но кто же её слушал. — Да, это самое лучшее, — он чуть не давится своим чаем, стараясь придать своим словам более убедительный тон, — ты права, дорогая. Джинни не остаётся ничего, кроме как одобрительно кивнуть и мысленно поблагодарить Мерлина за то, что на сегодня пытка окончена. — Мам, разве это важно? Менее белым наряд не станет, какие кружева ни выбери, — несчастно тянет несостоявшаяся выпускница Гриффиндора, а ныне предательница крови и постоянный персонаж плакатов «разыскивается», а затем добавляет уже себе под нос, — Кто вообще устраивает все это в разгар... — Твой брат женился прошлым летом, — лепечет Молли, смахивая слёзы, — Вы с Гарри будете такими же красивыми, девочка. Корки засохшей крови на закусанных губах Джин опять расходятся, пуская в рот металлический привкус. Такой же должен был застыть на зубах красавицы вейлы, когда древний фамильный кинжал Блэков вошёл между рёбер, не удостоив её даже волшебной смерти от проклятья и пачкая платье. Белое, Мерлин бы его подрал. — И нас тоже перебьют? — отец на диване закашливается, а Джинни поднимает на мать большие глаза, пытаясь понять, может ли хоть на день отложить все это торжество, — Как Флегму? Как Луну и Фреда? Она знает, что Молли ненавидит это. Ненавидит этот обстрел ушедшими именами без всякого предупреждения и подготовки, но Джин ничего не может с этим сделать. Говорить вслух — это все, что у неё осталось, кроме сквозных дыр посреди груди. Она должна быть счастлива, должна радоваться и любить, как любят все, кому отпущено достаточно времени, чтобы насладиться. Должна же? — Все будет хорошо, — мать обхватывает огрубевшими от возраста ладонями лицо своей наследницы. Джинни чувствует, как они дрожат, — ты же знаешь, какой ценой были извлечены уроки. — Прости, — звучит тише, чем обычно, но громче, чем шёпот, и Джин кладёт свои руки поверх кистей Молли, — Я просто устала, мам. Очень.» Ещё один рваный поцелуй возвращает в реальность. Ту самую, в которой нет больше намеков на свадьбу, уютного убежища в уэльских лесах, нет скрипучего дивана в импровизированной гостиной, висящего на вешалке свадебного платья, да и мамы с папой больше нет. Только лязг цепей, шумящий в голове с тех самых пор, как родители оказались закованы и убиты посреди Трафальгарской площади. Волан-де-Морт с недавнего времени полюбил показательные казни, если бы тогда Дин не утащил её за шкирку вглубь переплетенных покосившихся улиц, она бы не прожила и пятью минутами дольше своих родителей. И все, что происходит с тех пор, кажется одним зацикленным днем с проблесками на настоящую жизнь в те самые моменты, когда Блейз Забини имеет её на самых неподходящих для этого поверхностях: диверсии в пунктах аппарации, взрывы международных порталов, незначительные кражи и мелкие партизанские вылазки за остатками еды, которые лояльные к сопротивлению владельцы ресторанчиков благодушно оставляют у своих задних дверей. Иронично убивать Пожирателей Смерти и черпать жизненные силы из объедков с их ломящихся столов. Примерно так они впервые и встретились с Блейзом в своих новых обличиях. Джинни кажется, что это произошло вечность, а не полгода назад: она выглядела в точности как на плакатах «в розыске» с её колдографией — растрепанная, вымазанная в грязи и ненавидящая весь этот мир, а он был копией своей именной обложки Пророка под заголовком «Новым помощником министра финансов назначен наследник Черной Вдовы Забини» — такой же выглаженный и одетый с иголочки, гриффиндорка предательница крови помнила этот застегнутый наглухо жакет слишком хорошо, с тех пор в своих снах она либо пачкает его кровью, либо срывает вместе с рубашкой. — Опять придумываешь, как будешь убегать от меня на этот раз, Уизли? С этим вопросом он, не выпуская её, перебрасывает тонкое туловище через прилавок. Слишком грубо для чистокровной волшебницы, но в самый раз для преступницы, голова которой стоит полторы тысячи галлеонов. Тёмные пальцы с белыми ладонями проходятся по раздражённой спине, очерчивают багровые отметины и наматывают рыжую копну на кулак. Он надавливает на висок, и теперь она утыкается носом в пыльную столешницу, как нашкодивший кот: — Когда придумаешь, не забудь сообщить место следующей встречи. Джин очень хочет ответить что-то пообиднее, но язык поворачивается только для того, чтобы снова выдать нечто похожее на стон. Конечно, она решит, как красиво уйти на этот раз. Конечно, он снова её отпустит. Конечно, она придёт опять. Но все это потом, определенно потом, а сейчас — десерт. — Опусти руку, — снизу-вверх, едва касаясь его взглядом через спину, Джинни смотрит умоляюще. Умоляюще блядски. — Пожалуйста. Повторять дважды глупо. Блейз перегибает руку через талию, находя нужную точку, и приводит в движение пальцы. Джинни дышит чаще, пытаясь не сорваться на крик, чувствуя каждый сантиметр, входящий и выходящий из неё, в ансамбле с растекающимся по клитору удовольствием. Здесь непростительно душно, внутри сводит от сильных толчков, но один Мерлин знает, как она любит это чувство — единственно доступный короткий отрезок времени, когда можно позволить себе отпустить, остаться просто здесь и ни мыслями ни телом нигде более, позволить ему владеть и гори всё адским пламенем. Забини входит еще раз, затем снова, и когда горло начало предательски першить от стонов, необходимая скорость уже набрана. Джинни не знает, сколько минут или часов прошло, знает только, что непременно умрет, если он хоть на миллиметр сдвинет свои пальцы и потеряет темп. Но они успели слишком хорошо узнать друг друга, чтобы портить веселье. Лаванда называла это «страхаться», пока её не убили. — Блять, сейчас... — Джинни не считает нужным сдерживать себя ни секундой дольше, да и бесполезно, когда он вытворяет такое. — Сейчас... И она взрывается, царапая несуществующими и состриженными под ноль ногтями старую столешницу, бедра дрожат, а мышцы внутри крепко сжимают темный член. Красивый, чтоб его, Джин знает, что красивый. Узел внизу живота приятно ослабевает. Блейз остаётся внутри еще несколько мгновений, пока наслаждение не схлынет окончательно, а затем отстраняется и выжидающе стоит рядом, ожидая своего заслуженного «спасибо». Волосы больше не держат, поэтому Джин приподнимается и позволяет подрагивающим коленкам согнуться и в ту же секунду уронить её к ногам Забини. — Я говорил, как мне нравится, когда ты кончаешь первая? — вопрос явно не требует ответа, и Блейз приподнимает Джинни за подбородок, размазывая собственную смазку по её губам, — ты в эти моменты красивее большинства шлюх в Лондоне. — Не сравнивай девушку со шлюхой, пока твой член рядом с её зубами, — она говорит в самую головку, не разрывая зрительного контакта. Кажется, что сейчас она, пожалуй, почти его любит. От вибраций её голоса у Забини дёргается уголок губ. — Лучше просто молчи. Джин берёт в рот почти полностью, едва касаясь кончиком носа темных волос внизу живота. Берёт с удовольствием и не забывает причмокнуть вдогонку. Когда длина касается гланд, она обхватывает ладонями его ноги и ускоряется, приближая разрядку. Блейз запрокидывает голову назад и запускает пальцы в медную копну, чтобы стало совсем понятно: сейчас это все равно он её трахает, а не наоборот. Про себя Уизли-младшая с уверенностью думает, что это его маленькая месть за их первую встречу. Она расслабляется, открывает рот шире в ожидании того самого вздоха, после которого секунда — и в пропасть. Когда он случается, Джинни почти давится и всё замирает, а по горлу вниз стекают белые капли. Она застывает на секунду, сглатывает и отстраняется, воздух в легкие поступает отрывочно, но поднять голову сил хватает: Блейз уже успел облокотиться на прилавок, пряча лицо в ладони. У неё остаётся где-то три безмятежные минуты. Потратить их лучше на свое любимое дело — представлять, как все могло бы сложиться, не будь они обречены изображать врагов за пределами не самого надежного укрытия. Возможно, он бы отвез её в одно из поместий своей семьи на берегу Неаполитанского залива, может быть они бы осели там вместе, остепенились и состарились, поднося друг другу бокалы теплого красного, может быть. Если бы она любила его, а он её. Если бы не было войны. Почему-то это осознание режет больнее, чем ожидалось. Джинни даже не отрицает, что успела привязаться к нему, что в глубине своей поломанной души даже верит, что он к ней тоже, и все это не просто отчаянная попытка двух затерявшихся среди крови людей хотя бы раз получить от «битвы» удовольствие. Она задаёт вопрос себе, но почему-то он звучит вслух: — Ты расстроишься, когда меня убьют? Эта фраза явно выводит Блейза из мгновения полного блаженства, и он внимательно смотрит на неё, прежде чем ответить. — А ты? — Меня раньше. Всех выслеживают. К тому времени, как у вас начнутся чистки, я буду давно мертва. — Думаешь они не начались? Лорд стал подозрительным, на прошлой неделе вырезал семью Долохова, потому что тот опоздал, — Блейз как будто радуется. Джин никогда не перестанет удивляться этой привычке выбалтывать информацию, как будто они и правда не обязаны быть против, — А про «убьют»... ты так говоришь, будто эта мысль тебя не пугает. Но я не согласен. Говорят, твоя любимая троица послала нахуй ненасильственные методы и швыряется Авадой на каждой стычке, мы тоже начали нести потери. Её любимая троица. Ну да, это они уже обсуждали, хотя заявиться в одной из укрытий лично ни брат, ни Гарри с Гермионой пока не соизволили. — Рано или поздно любое действие встречает равное по силе противодействие. — Это…? Прежде чем Блейз успевает бросить удивленный взгляд, Джинни спешит пояснить: — Отец однажды вычитал в одном из маггловских учебников. — С появлением, как ты говоришь «противодействия», снова есть интрига. Теперь даже интересно, чем кончится. — Я может и рада встретиться со своей «любимой троицей» и вместе швыряться Авадой, но я... пока понятия не имею где они, — Джинни, будто опомнившись, начинает спешно собираться, — Впрочем, не твое же это дело. Ты не ответил на вопрос. — Да, Уизли, — Джин поднимает глаза, разрешая себе посмотреть на него ещё секунду. Блейз кажется щемяще родным, когда в его глазах мелькает страх потери, — Я бы расстроился. Промолчав еще немного, оба решают, что на сегодня они даже превысили возможно допустимый лимит. И на разговоры, и на едва скользящую нежность. Джинни одевается первая, и наблюдая за тем, как Блейз выученными движениями застегивает пуговицу на брюках, не может удержаться. — Инкарцеро. Она бросает в него заклинанием скорее для галочки, и помощник министра финансов почти обреченно валится на пол, связанный волшебными веревками. Он смеётся, и Джинни вдруг тоже. В конце концов, когда всегда уходишь первая, это начинает надоедать и приходится выдумывать оригинальные прощания. — И тебе до встречи, — Забини кряхтит вслед, и прежде чем развернуться к выходу, младшая-и-вроде-не-последняя-из Уизли в последний раз заглядывает в логово к чертям, пляшушим в его зрачках. Пока она добирается до заброшенного подвала на другом конце Лондона с новой порцией лечебных зелий, день неумолимо катится к завершению, теперь её очередь стоять на дежурстве. Она сменяет Парвати, и когда Джин подкуривает свою заслуженную сигарету, вся их импровизированная штаб-квартира уже спит. Этот день можно смело записывать в длинный календарь зечеркнутых дат, в которые она осталась жива.