Only lovers left alive

Где ты была, Джин? Куда ты пропадаешь, Джин? Ну зачем тебе шататься по окраине так часто? — она шумно выдыхает, в очередной раз пытаясь придумать следующие десять отговорок в надежде, что их хватит на предстоящие сто десять вопросов. Часы давно перевалили за половину второго, и вряд ли её задержка на черной барахолке останется незамеченной. В этот раз она и правда выходила исключительно в стратегических целях, осматривая все ближайшие точки сбыта полезных засушенных растений и контрабандной муки, но кому это объяснишь. Джин опускается на высохшую траву рядом с железнодорожными рельсами, не торопясь снимать заклятье для отвода глаз с небольшого холма поблизости, служившего очередной ночлежкой. С тех пор, как стало окончательно ясно, что любое пристанище — недолговечное, она перестала пытаться называть его домом. Нужно опять выдумать оправдание. Не может же она столько времени молчать, а теперь ответить Дину «сегодня я правда была занята, но почти всегда, когда ты спрашиваешь, я прихожу после того как ложилась под Пожирателя смерти». Нет. Каждый раз хочет, Годрик ей свидетель, но не может. Около пяти недель (не)случайных встреч, с которыми она почти смиряется и мысленно включает в свое расписание, тянутся невероятно долго, и это не может не радовать, если уж совсем на чистоту. Сумасбродная идея переспать, родившаяся в её голове в квартире бывшего слизеринца в прохладном начале марта и правда больше не повторяется — зато повторяется в широчайшем списке других мест, совершенно для этого непригодных. Поначалу она даже пытается себя отговорить, убедить собственных демонов перестать приходить к ней в облике чертовски привлекательного ублюдка посреди ночи, уняться, наконец, и прекратить мучить её и без того вечно вымотанное тело совсем не благородными желаниями. Нихера у неё, конечно же, не выходит. Демоны продолжают оставаться на месте, член Забини продолжает оказываться в ней с завидной регулярностью. В их первый раз она толком не понимала, что делает — отдавалась внутреннему желанию и плевать, покажется ли она нелепой, неопытной или плохой любовницей. Было неприлично хорошо, настолько, что оно перебило и вытеснило все возможные дурные воспоминания о том, как она лишилась своей драгоценной невинности. Джин не могла больше забыть то самое ощущение, поселившееся внутри, когда она кончала в его широкой кровати: чувство невесомости. Не было тогда ни одной проблемы, волновавшей её сильнее, чем страх больше никогда это не испытать. Она не говорит Блейзу, но с тех пор Джинни непрерывно сравнивает любое свое состояние именно с этим, и всё, абсолютно всё, ужасающе хуже. Поэтому раз не получается и не хочется прекращать, Джинни усердно и с упорством истинной гриффиндорки находит плюсы в своей новообретенной потребности: Блейз умен, в меру обходителен в их короткие разговоры, совсем не обходителен в близости, изредка даже приносит ей весьма приятное вино, чуть чаще вкусный ужин, о котором она может только мечтать в их новом укрытии прямо под носом у нового магического правительства. Чего еще можно хотеть в разгар этой блядской войны? Расположить новый штаб на стыке двух железных дорог у самого въезда в столицу сначала кажется сомнительной авантюрой, но с одной стороны — что им вообще осталось терять, а с другой — сразу после налета на Шеффилд они узнали, что Манчестерские подпольщики молчали не просто так. Тоже нашли, и оставшимся там членам сопротивления пришлось бежать в Ирландию — благо карту с собой забрали. Ли передал послание уже под ночь в тот самый день, когда очередное безопасное место было уничтожено вместе с её собственным гриффиндорским честолюбием. Правда, знать об этом всем остальным не обязательно. И что они имели: дорога шеффилдских выживших либо прямиком в ад, либо из страны. За бесконечным количеством выкуренных самокруток где-то в чаще Гвидирского леса, они дружно выбрали первое. Джин помнит, как Томас расплакался, Патил долго не разжимала своих объятий, а Финниган таращился, не веря собственным глазам, когда она отыскала их небольшой лагерь среди деревьев. Помнит, как Симус почти рыдая протягивал ей обратно мутноватую сережку, и как сама сказала ему «оставь». Может, уже тогда поняла, что теперь риск не вернуться будет в стократ выше. Что в следующий раз у неё может не быть секунды, чтобы оставить им кусочек себя самой. Вслед за поутихшей радостью их, казалось бы, обреченной на провал встречи, и уже после горькой тишины после слов о Сьюзен и Ханне, пришли вопросы. Куда убежала, сколько убила, что с картой. Как спаслась. Сначала невинные, потом настойчивые. Она была к ним готова, ко всем кроме одного — откуда взялся блядский засос на шее. Когда Дин спросил прямо в лоб, Джинни не сразу нашлась с объяснением. «Ты все еще с нами?» — сорвалось тогда с его губ, простое и чертовски сложное уточнение. «Да», — ответила Джинни, и кудрявая голова товарища молча кивнула в знак того, что он верит и больше не спросит. Конечно же она с ними. Конечно же. Но Дин Томас — не Блейз Забини, он не поймет это катастрофическое одиночество и кризис идентичностей. Ей и самой тогда не было ясно. Вроде бы воля по-прежнему верна Ордену, а вот тело уже не верно Гарри. Джинни предпочитает не думать об этом и вовсе притвориться, что никогда не примеряла белое платье, в бегах не соглашалась стать женой Избранного мальчика и в слезах не умоляла взять её с собой на их невероятную миссию. Проще понимать всё это как большую ошибку, будто просто не суждено. Неспроста за два дня до их с Гарри свадьбы временный дом в Королевских лесах сдали Пожирателям. Платье сгорело, хотя вот его как раз совсем не жаль, она сама чуть не отправилась на плаху вслед за семьей, а слова «я должен это остановить» и мягкое «прости» въелись в память намертво. Жених снял кольцо и исчез, оставив за собой только редкие послания, а потом и только шлейф мутных вырезок из газет. Тогда внутри неё оборвалось нечто, так и не начавшееся. Они ведь ничего не успели, им не дали ни единого шанса попробовать, и в глубине души Джинни даже рада тому, что в груди болело сильно, но недолго. С тех пор она прокручивает эти события в голове так часто, что они зациклились и надоели. В конце концов, ей было всего шестнадцать, какое замуж. Она очень хотела найти всех троих, правда хотела. Отчаянно цеплялась за любые слухи, убеждала себя, что светлая победа однажды точно наступит и медленно терялась в этой вере. Тихо сходила с ума, пытаясь не разочароваться в том, что все это ради чего-то очень важного, что убивает и теряет часть собственной человечности с каждой отнятой жизнью во имя добра, пока не забыла, в чем это самое добро заключается. Самый первый выпад Забини, поставивший под сомнение её единственный моральный ориентир, еще не утонувший в собственной каше в голове, практически не закрепился в сознании, вытесненный последовавшими за ним поцелуями и еще Мерлин знает чем. Но Блейз не сдаётся до сих пор: каждую их встречу он уверенно расшатывает болты и гайки в массивной конструкции её идеалов. Поначалу не заметно, зато теперь она уже не в состоянии так же уверенно ответить на вопросы о том, чем все это закончится, готова ли она умереть за призрачный Орден Феникса и не насрать ли ей в самом деле. Разум отчаянно просит не сдаваться, не вестись, не отрекаться, а вот тело, получившее доступ к неограниченной блажи, настойчиво твердит обратное. В одну из таких ночей, когда они лежали все еще голые и уставшие на полу какого-то богом забытого книжного магазина в маггловском квартале, Забини долго рассказывал про семейные владения на юге Италии, про красивые виллы и белые колонны, про солнце, обжигающее кожу и про соленый ветер сквозь пальцы протянутых рук. Он всегда говорил, что она гораздо свободнее, чем он сам. Что она может пропасть, потому что враг давно списал её со счетов, рассчитывая, что рано или поздно в неё все-таки прилетит шальная Авада. Он искусно описывал жизнь, которой у неё никогда не было и не будет, прежде чем ввернуть свое коронное «столько всего в этом мире, а ты выбрала сдохнуть молодой». Джинни тогда лежала у него на плече, придумывая очередной изящный способ свалить, чувствовала себя неприлично довольной и подло радовалась тому, что не стала миссис Поттер. Джиневра Поттер должна оставаться вечно преданной, ждущей и благородной, а Джинни Уизли может позволить себе безумства, будь то суицидальная кровавая бойня или член Блейза Забини во рту. Это фиаско она принимает как-то слишком легко. Впервые в жизни смиряется с поражением и даже не расстраивается на этот счет. Щелкнувшая в голове потребность чувствовать, жить наконец-то не только вспышками проклятий, набирает обороты с каждым днем, увеличивая груз вины перед друзьями и объемы потребляемого табака. Сегодня его оказывается даже слишком, и когда Джин заканчивает еще один раунд тщательных раскопок в собственной голове, эта самая голова уже порядком кружится. Затушив горящие листья, обтянутые тонким слоем низкосортной бумаги, она наконец решается пройти сквозь магические барьеры. Проход под холм напоминает хоббичью нору из тех книг, что читали ей в детстве: изнутри все выглядит точно так, как и на каждом новом месте, только сегодня в помещении без окон непривычно жарко. Она вдруг морщится от резкого запаха гари, ударившего в нос, и закашливается. — Джин! — Симус смотрит настолько счастливым взглядом, что у гриффиндорки неприятно стягивает кожу лица, — Ты вовремя, мы тут решили устроить праздник, с утра раздобыли немного мяса. Хочешь? Вокруг него собралась кучка друзей, сжимающих в руках по жестяной кружке с чем-то отдаленно напоминающим сливочное пиво. Очень-очень отдаленно. — Судя по запаху, мясо безвозвратно потеряно, — она бросает свой большой плащ с капюшоном на первую попавшуюся койку, — В честь чего праздник? — Гарри! — восторженно всхлипывает Чанг, почти рыдая. Сердце Джинни пропускает пару ударов. В помещении будто назло застывает тишина, мучительно растягиваясь в секундах. — Что «Гарри»? — она смотрит на товарищей, всем своим видом показывая, что лучше бы им уже ответить. — В Англии. В Уэльсе, — чеканит Дин, — Пришла весточка. — Этого... — Не может быть, да, я тоже так думал, — Симус подходит ближе, протягивая ей в руки клочок бумаги, — Но ты прочитай. Джиневра разворачивает пергамент, не веря уже ничему и никому.

Молния бьёт трижды. Артур, Джеймс и Джин живы и нашли то, что искали.

Мы в Шропшире. Мы верим, что победим. P.S. Золотые галлеоны бывают фальшивыми.

Слезы сами катятся по щекам, когда до неё доходит смысл написанного. Никто не знает про фальшивые монетки, кроме членов ОД, позывной тоже никому не сообщался, и даже если кого-то могли схватить и выпытать тайну, уж точно никто не мог передать сюда послание просто так — будь он врагом, их бы опять вытравили, а будь он другом — просто не получилось бы обойти защитные чары, скрывающие это место. Джинни знакома только с одной в меру образованной волшебницей, которая увлекалась детальным изучением магии отвода глаз и сокрытия местности, и это Гермиона мать её Грейнджер. — От кого это пришло? Как получили? — Джинни смахивает капли со щек, моментально возвращаясь из своего личного сетиментального момента, и уже начинает машинально завязывать тугой пучок на голове, готовясь распутывать клубок. Но пока все начинают наперебой рассказывать о загадочном появлении записки, другая, гадкая и противная идея скребётся на задворках сознания, заглушая и всю ценную информацию, и собственное, вроде бы, счастье. Они вернулись... вернулись и теперь могут спасти всех в этой комнате. В какой-то момент говорит уже не она, шуршит бархатистый голос мулата, прорвавшегося к ней в голову. Он шепчет, что «теперь-то ты можешь успокоиться», повторяет «это может стать не твоей войной», пока она не жмурится, схватившись за виски, чтобы прогнать своего искусителя прочь из мыслей. Почему она думает о том, какое облегчение ей принесла эта новость, а не о том, что любовь всех её школьных лет не только выжила, но и вот-вот объявится? «Они вернулись забрать ответственность, сброшенную на нас почти два года назад...» — Эй, Джин? Ты в порядке? — Парвати кладёт руку на плечо и Джинни дёргается от неожиданности, падая в реальность. В ту самую, где пока у них только клочок бумаги и никаких шансов на то, чтобы расслабиться. — Да, да. Все хорошо, я просто... в шоке, — она забирает сосуд со все еще неясным содержимым из рук Финнигана и опустошает до дна, — Значит, вернулись. Охуеть. — Охуеть, — вдогонку вторят присутствующие. Полученное знание воодушевляет их крохотную дыру, и в какой-то момент она даже начинает напоминать не военный, а детский летний лагерь, о которых рассказывала когда-то Гермиона. Рекой льётся дрянная пародия на нормальный человеческий эль, и даже спаленный ужин разлетается на ура. — Не выглядишь счастливой, — Дин ловит её у самого порога замаскированной двери, когда она скручивает себе новую порцию отравы, и садится рядом, потягивая их драгоценное пойло. — Ты тоже, — она жестом предлагает присоединиться к никотиновой трапезе, но тот отказывается, — Ну ты и брезгуша. — Ты изменилась, Джин. Вот так без предупреждения и сразу. Гриффиндорка не поворачивает головы, предпочитая игнорировать эту попытку забраться себе под кожу. — Все изменились, ты не открыл Америку. — Я не об этом. — Ну тогда о чем ты, Томас? Мерлина ради, я терпеть не могу эти драматичные паузы. Дин очень долго собирается с мыслями, это видно. А еще неимоверно раздражает. — Я помню, как ты перебирала пачками все украденные газеты в поисках хоть каких-то зацепок о том, где могут быть наши ребята, — он говорит вкрадчиво, тщательно выбирая каждое слово, словно общается с ребенком, — А за последнее время ты не взяла в руки ни одной. — Это не так, я... — Ни одной за последние три недели. Я считал. Ладно, Томас, привлечь внимание тебе удалось. Теперь Джин сверлит его взглядом, стараясь придумать мало-мальски убедительный блеф. Но прежде чем она успевает открыть рот, Дин продолжает. — Я знаю, что происходит. «Неужели ты за мной следил, Дини?» — Тебе помог кто-то из них? В тот раз, в подвале. Я много думал о том, как же так вышло, что ты одна спаслась. Кто-то вытащил, да? — С чего ты это взял? — Знаешь, ты раньше всегда поправляла волосы, когда врала. — Дин усмехается и кивает на локон, который Джинни и сейчас вертит в руке, — Почти отучилась, но я подмечаю иногда. Почему не рассказала? Ладно, Джин, соберись и не смей сдавать назад. — А вы бы поверили, что кто-то из наших мерзких врагов спас мою шкуру? — Джин медленно поднимает бровь, продолжая вопрос уже в тишине. — Разумеется, не поверили бы. Но догадываться самому было еще неприятнее. Кто? Она набирает воздуха, оценивая обстановку. В сущности никакого смысла врать нет, Дин всегда отличался умением не осуждать никого и ни за что. И тем не менее, расскажи она сейчас о том, что действительно происходит, и последняя тайна, личный секрет и та, другая жизнь, которую она может себе позволить пару раз в неделю наедине с Забини — и те будут отданы в жертву великому делу сопротивления. Что тогда ей вообще останется? Неужели у неё не может быть чего-то своего, разве она не заслужила? Разве это делает её предателем? — Прости, Дин. Оставь меня в покое, пожалуйста. Я еще здесь, все еще пытаюсь обеспечить нам всем лишний день. Что ещё ты хочешь знать? Она подкуривает вторую за пять минут и уже непонятно какую за день самодельную сигарету. — И мне сейчас стоит поверить, что тебя просто спасли, а все последнее время ты правда пропадаешь на затянувшихся рейдах по окрестностям? — Верь чему хочешь, я устала, — Джин правда чувствует себя вымотанной, но вовсе не от сегодняшней вылазки. Она устала около двух лет назад, и с тех пор отдохнуть получается, только запихнув принципы в задницу. — Не доверяешь мне больше. — Джин усмехается. — Что? Я не сомневался ни разу. Я тебе верю практически так же слепо, как все мы верили в Гарри и до сих пор верим. — Сейчас последует твое фирменное «но»? — Последует, — Дин улыбается кончиком рта, но старается не потерять серьезного тона, — Джин, неужели ты не понимаешь, как это опасно? Что бы тебя не связывало с этим человеком, я тебя очень прошу, прекрати. Прекрати... Легко сказать. А ты попробуй найти сосуд с водой посреди пустыни и отказаться от неё спустя пару глотков. Ну ладно, не пару. — Меня ничего с ним не связывает, — Джинни снова вертит выпавшую прядь и только потом понимает, что Дин смотрит на неё, не отрываясь, — Блять... — Я говорил, что не до конца отучилась, — Томас вздыхает как-то траурно, — Подумай о том, что я сказал. Джинни вдруг начинает по-настоящему злиться. Что он хочет от неё? Чтобы она в очередной раз соврала, пообещав больше не отлучаться из штаба? С каждой минутой все сильнее хочется исчезнуть отсюда и достать из-под земли личного Пожирателя Смерти, чтобы забыться. — А если я не подумаю, Дин? Запишешь в изменницы? От взгляда, которым она его награждает, у Томаса бледнеют щёки. — Никогда, — он чуть заметно сжимает кулаки, — Но ты не объяснишь это никаким из доступных способов. Случись так, что мы все-таки победим в этой войне, с Мерлиновой помощью или без неё. А что дальше? Я скажу. Этого твоего спасителя упекут за решетку, напоят сывороткой правды и он расскажет все. Расскажет, как ты бегала к нему всё это время. — Может и не придется ничего объяснять. — Джинни задумчиво и совсем безразлично выпускает дым изо рта, — Может ни меня, ни его, завтра не будет. — Не говори так, Джин. — Дин снова выглядит так, словно она прямо перед ним выкопала себе могилу и счастливо в неё прыгнула, — Мы выбирались каждый раз, не без твоего участия. И выберемся в самом конце, но я не хочу смотреть, как тебя обвинят в предательстве. Черт возьми, мы с тобой с самого ухода Гарри бок о бок, я не хочу терять семью. — Мы не семья, — Джинни закрывает глаза, чтобы не смотреть на трясущиеся зрачки товарища, — Партнеры по выживанию. Это необходимость, не родство. — Может и так, — Дин тянет руку и крепко сжимает её ладонь, — Называй как знаешь, я все равно не хочу тебя лишиться. Мы как-то дали слово друг другу напиться вхлам, когда все это будет позади, помнишь? Джинни помнит, даже слишком хорошо. Раньше было приятно допустить эти мысли в особенно отвратительные вечера, придумывая план очередной вылазки за пропитанием: она представляла себя рядом с немногими оставшимися, вальяжно разгуливающими вдоль столичных площадей, не скрываясь и не боясь, с написанным на лбу «героиня войны». Теперь на это не остаётся ни времени, ни сил. А Дин все продолжает. — Я в отличие от многих знаю, через что ты прошла за последние несколько лет. И я помню... всё что было с тобой в Хогвартсе. Я не жду горячей привязанности ко всем нам, не думай, что я не вижу, как тебя помотало. Но ты хотя бы себя верни. Мне кажется, ты проебала кусок настоящей Джинни и все мечешься и мечешься, пытаешься найти. Только чтобы это сделать, обеспечь себе будущее. Избавься от проблемы, которая может тебя скомпрометировать. Дин был бы очень удивлен узнав, что тот самый кусок «настоящей Джинни» канул в лету гораздо раньше, чем пару месяцев назад, просто ушло больше времени на рефлексию. Задумавшись об этом, она даже не сразу понимает, что Дин произнес после. Когда смысл полностью осознан, по спине проходится волна мурашек. Избавиться... от чего? От кого? — Годрик, ты серьезно? А я думала, здесь крыша уехала только у меня, — перевести все это в одну глупую шутку гораздо легче, чем пытаться спорить. В конце концов, если она сейчас начнет препираться, то выдаст и себя, и свою нездоровую привязанность к этой самой «проблеме». — Джин. — Ну что ты хочешь услышать, Дин?! — она едва ли замечает, как срывается, — Что тебе не придется видеть меня по ту сторону баррикад, когда все кончится? Не придется. Джинни вскакивает с места, направляясь подальше от входа в ночную черноту. На ходу посылая все это к чертям, она уже собирается трансгрессировать в какой-нибудь всеми забытый лес, где сможет наконец остаться одна и ни о чем не думать. — Пообещай мне, — доносится от холма, но Джин уже расплывается в безумной улыбке, когда замечает белые искры совсем рядом. Слава Мерлину. — Обещаю, — она кричит достаточно громко, чтобы Дин услышал и отстал наконец, а затем углубляется в тени кустов и уже выученными движениями замирает, позволяя прячущемуся эфирному животному себя обнюхать, — Ну привет, морда. Где меня ждут на этот раз? Собственный хлопок от перемещения оглушает затуманенный от противного пива мозг на несколько секунд, но их хватает, чтобы ослабшие ноги подогнулись от неожиданного нападения на шею. Жутко необходимые губы плавят каждый позвонок у линии роста волос, а большие ладони огибают талию сзади. И этот запах... Он успел въесться в кожу, и теперь ударяет в нос так же сильно, как впервые. Глаза все еще не привыкли к темноте, но воображение само рисует знакомые стены самого дорогого номера мотеля на Шутерс Хилл Роуд. Люксом это нельзя назвать, но отдаляться от Лондона в поисках чего-то получше опасно, подходить ближе — тем более. Здесь они трахались пару недель назад, только обыкновенный для этого места флёр сырости смешанный со сладкой древесиной теперь почти не ощущается. Джинни откидывает голову, уже надеясь услышать приятный и фальшиво-покладистый тон, выбросить все мысли прочь, но Блейз досадно останавливается. — Снова хочешь уломать меня на выпивку, или вернёшь губы на место? — Джинни разворачивается к уже проступившим в полумраке чертам лица своего самого страшного секрета. Щеки обдаёт жаром от его тяжелого дыхания, — Эй... Забини, я вообще-то с тобой разговариваю. — И тебе доброй ночи, рыжая, — голос звучит всё так же соблазнительно, но нотки тревоги проступают. Это беспокойство скорее остаточное, словно он испытал облегчение от чего-то, но все еще до конца не понял, что можно не волноваться. Он стискивает её ребра сильнее, как будто правда скучал, — Просто не думал, что ты придешь. В ответ Джинни по-хозяйски обвивает чужую шею руками, притягивая ближе. Сейчас так необходимо, чтобы он просто замолчал и повалил её на влажные простыни, что все остальное кажется лишней лирикой. Но Забини, видимо, настроен на поговорить, поэтому по правилам их безумного партнерства, приходится пойти на поводу. — Почему я должна была не прийти? — она шепчет остатки фразы прямо в кожу ключиц между расстегнутыми пуговицами как-всегда-белоснежной рубашки. Её не видно, но Джинни знает, что на ткани нет ни одной замятины. — Думал, ускакала навстречу Поттеру, — произносится без единого упрека, а все равно моментально колени подкашиваются. Джин отпускает руку и делает шаг назад, утыкаясь спиной в дубовый шкаф. — Мерлин, все, давай не сегодня... В голове начинают выстраиваться тысячи вариантов причинно-следственных связей его интереса. Поговорить он хочет. А может это всё ради вот такого события? А может он специально подобрался так непростительно близко, чтобы в нужный момент выведать у неё что-то важное? Может Дин был прав и надо просто его прикончить. Ладонь уже тянется к палочке в кармане. Что она собирается сделать? Точно не порешить его прямо здесь, но тогда зачем? Додумать ей не дают, Блейз шагает навстречу, восстанавливая тактильную связь. — Уизли, ради Морганы, ты совсем не меняешься, — он вздыхает и запускает пальцы в копну распущенных волос, — Я рад, что не ускакала. Убери свою хищную штуку, я затылком чувствую, как у тебя от пальцев искрит. — Я тебе не верю, — подбородок гордо вздёргивается в попытке казаться непреклонной, но Джинни сразу же об этом жалеет, потому что проходится кончиком своих губ по его и вспыхивает от желания дотронуться снова. — Веришь. Ты очень хотела бы не верить, не могу тебя винить, Уизли, но у нас тут вроде как паритет по части коммерческих тайн. — Неделю меня не видел, и первым делом спросил именно про блядское легендарное возвращение? Сам-то как думаешь? — Так ты что, обиделась? — его издевательский тон распаляет и раздражает одновременно. Он что, серьёзно сейчас смеется над ней? — Не мог проигнорировать происшествие такого масштаба. У вас наверное все с ума сходят. — Как видишь, я уже сошла, раз все еще с тобой говорю. Нет более нейтральных тем? — она недовольно фыркает. Забини пытается коснуться исколотого пирсингом уха, но Джинни уворачивается. — Есть, но так не интересно. И мы вроде бы уже прошли этот конфетно-букетный период с ссорами вместо прелюдии. — Как же меня все это затра... Блейз одним указательным прерывает попытку выругаться. — Тише, Уизли. Еще не затрахало. — он наклоняется ниже, нависая над ней. Сволочь, знает, какой эффект на неё оказывает такое поведение. Плохой, очень плохой Пожиратель Смерти, — Пока нет. Уже не пытаясь найти здесь подвох, Джинни позволяет ему приподнять свою голову и поцеловать, наконец. Блейз с почти остервенелым удовольствием сминает её губы, моментально унося все возникшие сомнения. Значит, просто рад... значит, никакого умысла? «Стыд и позор тебе, Джиневра, веревки вьете друг из друга», — проносится где-то на задворках еще не до конца поплывшего разума. — Откуда? — в перерывах между нападениями на собственный рот Джинни ловит секунды для отрывочных слов, — Откуда ты вообще... Господи... — У меня свои источники, — Забини снова обхватывает её талию и тянет за собой вглубь номера, на ходу сбрасывая налакированные ботинки, — Какая к нарглу разница. — Никакой, — она молча разрешает опрокинуть себя на кровать и усадить сверху, щедро пройдясь швом на ширинке по его промежности. Блейз глотает стон, стараясь не показывать свою полную капитуляцию, и разводит руки в стороны в приглашающем жесте. Мол, «смотри, Уизли, делай со мной все, что захочешь, я по-прежнему не опасен». Джинни воспринимает это как извинение за нежелательный повод усомниться в его намерениях, который он сам же и подбросил. Ну и поделом, будет осторожнее в том, что вылетает из поганого рта. На этот раз она разделывается с верхней одеждой сама, компенсируя минутный страх потерять контроль над ситуацией, а затем принимается за пуговицы на его штанах. Пока она возится с застежкой, Забини приподнимается на локтях и все еще неровно дыша начинает с интересом её разглядывать. В голове по-прежнему варится каша, но она точно не помнит, когда в последний раз была так возбуждена. Что-то такое творится с ней, стоит ему оказаться рядом, что все тщательно отработанные правила как-следует-себя-вести летят к дьяволу, ломая и выученное недоверие, и страх, и её врожденный рационализм. И это «что-то» нравится больше и больше. — Залюбовался видом? — Джинни сдувает языки огня с лица, отмечая, что должна сейчас выглядеть чертовски привлекательно. — Ты даже не представляешь. Блейз помогает ей избавиться от своей ненужной одежды, оставшись в бесстыдном первозданном виде, и Джинни с огромным наслаждением обхватывает член, о котором думала добрую половину дня. Мерлин, она его буквально за яйца держит, а он улыбается как довольная кошка. Ну и как такого убьёшь? — Сколько у тебя? — обычное для них уточнение, ответом которому всегда служат только разочарования. — До рассвета, а ты? — Забини буквально жрёт глазами каждое движение её руки вдоль по длине, время от времени чуть заметно закатывая глаза. Неужели, в этот раз им отведено больше пары-тройки часов? Джинни изо всех сил старается не показать, как она довольна: — Тоже. Блейз, в отличие от неё, своего удовлетворения не скрывает, как не сдерживает и стона, когда она опускается на него, щедро смазав себя слюной. В конце концов, они не в городе, можно быть громче. Когда он кладёт ладони на её бедра и шлёпает по ягодице на грани с болью, это потрясающе. Когда он роняет её на себя и начинает сам вбиваться в бледное тело — это фантастически. Блейз прижимает её за спину, очерчивая с каждым новым толчком один из шрамов, а свободной рукой продолжает направлять задницу под правильным углом. Глубже и глубже. Джин кажется, что она уже заполнена до предела и больше некуда, но Забини, как оказалось, имеет совершенно другие мысли на этот счет. — Мерлин... какая же ты... Она едва дышит, стараясь не растерять окончательно весь боевой настрой: — Я знаю. Забини снова тянется к её лицу, путаясь в пылающих прядях. Его язык вытворяет нечто не поддающееся объяснению, успевая облизывать её губы в те секунды, когда она сама их не закусывает. Джинни всерьез сомневается, будут ли её когда-нибудь так же хорошо иметь. В ушах стоят скользкие звуки, с которым она проезжается по его торсу, насаживаясь сильнее, и когда мышцы почти отказываются двигаться дальше, она чувствует, как трясутся ноги. Блейз одним рывком стаскивает её с члена и кладёт рядом, отвернув от себя. Он входит резко до черных кругов перед глазами, если эта ночь вообще может стать еще темнее. Перекидывает ладонь через её живот и находит пальцами чувствительный узел нервов, надавливая идеально-правильно, именно с той силой, что была нужна для кульминации. Забини ускоряется, передавая собственную дрожь в ладонь, и его голос срывается на очередной гортанный стон. Джинни хватает секунды после него, чтобы взорваться, кончая. — Спи сегодня здесь, я подниму, — простая просьба совсем шепотом, произнесенная куда-то в густую копну, но Джинни чувствует, как стремительно плавится бетон в стенах, возведенных вокруг души. И пусть светит хоть десять военных трибуналов за предательство. Пусть их завтра поймают и вырежут сердце по очереди. Не страшно. Она оставила сопротивлению память на алтарь. Кусочек Джинни Уизли, которая за них сражалась. Здесь она хочет оставить себя саму.