Only lovers left alive

День уже на исходе, когда небольшая компания из трех человек наконец добирается до побережья. Они остались незамеченными на своем перевалочном пункте в Амманфорде, и теперь, когда холодный воздух Бристольского залива нещадно терзает всем щёки, можно немного расслабиться. Нет, нет, ну конечно же нельзя. Хотя, чёрт возьми, они пришли сюда живыми и теперь возвращаются к столице, сохранив все конечности. Невероятное везение. Джинни наполовину сбрасывает свою любимую безразмерную рубашку, позволяя закатному солнцу прокатиться по плечам и шее, и мысленно надеется на то, что этой капли ультрафиолета хватит, чтобы вернуть былую яркость россыпи веснушек на приоткрытых участках кожи. Ну, хотя бы так. Забини, как выяснилось недавно, любит её веснушки. Так же недавно выяснилось и то, что для неё это невероятно важно. Она тут же воровато оглядывается на залитый светом берег, как будто плетущиеся за ней Дин и Симус умеют читать мысли. Маленькая шалость в виде представления мулата, целующего темные точки на спине, осталась незамеченной. Убедившись в этом, она допивает последние капли из фляжки с водой, припасенной для их импровизированного путешествия, и садится на сухую траву, чтобы выдохнуть и покурить. Путешествия вынужденного, конечно. И, как ожидалось, не самого приятного. Приглашение в Дэйл пришло в их маленькое убежище внезапно. Построенный маршрут до временного перевала долгожданных героев мог оставаться актуально-безопасным всего пару часов, поэтому Томаса с Финниганом практически вырвали из привычной рутины по наблюдению за округой, а её — Джинни — из предвкушения встречи с Пожирателем смерти, которая так и не состоялась. Им предстояло добраться сюда, до Кардиффа, а после через весь Уэльс до другой части острова и обратно — но они, кажется справились. Джин тогда даже понять ничего не успела, только отправить своего патронуса и надеяться, что Блейз получит предупреждение о её отсутствии, когда будет один. Отрываться от мыслей о том, сколько синяков на коленках появится, прежде чем он простит ей долгую пропажу без связи, жутко не хотелось, это доставляло почти мазохистское удовольствие. Она еще с утра решила, что на всякий случай сразу наденет свои потрепанные кожаные штаны, чтобы извинения выглядели максимально убедительно. Джин, конечно, не собирается за неимением конструктивных аргументов отвлекать Забини видом своих ног. Разумеется, она собирается. Она ждёт, что он разозлится, конечно разозлится, опять назовет идиоткой, но зато если, а теперь уже когда, они снова окажутся на окраине Лондона — они попробуют вырвать у судьбы еще одну ночь. Может быть и раньше. И если Джинни не хочет, чтобы эта ночь стала одной из последних, сейчас нужно её отложить и настроиться на очередной сеанс глубокого анализа. Это совершенно необходимо, особенно в преддверии всего грядущего. Хотя бы ради них двоих. Уже четыре дня как она впервые за всю эту чертову войну пересеклась взглядом с Гарри Поттером на пороге тесного, провонявшего пивом кабака на Касл-Роуд в уэльской глуши. Гарри выглядел так, будто очень хотел пройти куда-то поглубже в душу, но получилось только в дверной проём. То неловкое «Здравствуй, Джинни». Была ли это попытка одними глазами извиниться за то, что бросил, за два года её лихорадочных терзаний газетных страниц с новостями, а может за все десять лет существования команды «Гарри-Рон-Гермиона», не имевшей шанса стать «Гарри-Рон-Гермиона-Джинни»? Сейчас уже плевать, почему триада так никогда и не превратилась в квартет, но череп с изнанки ощутимо царапали воспоминания о том, как первые курсы Хогвартса, а после еще раз пару месяцев того проклятого лета её съедала обида. Уже четыре дня, как Джинни крепко обняла Грейнджер у барной стойки. У той слезы текли из уголков глаз, а Джин казалось, что случись эта встреча полгода назад, она бы радовалась сильнее. Случись это до того, как она обнаружила в себе чудовищную усталость, она бы наслала на них всех летучемышиный сглаз для порядка и в шутку, а потом наотрез отказалась бы возвращаться в штаб, становясь плечом к плечу и до самого конца с теми, кого так давно искала и хотела увидеть. Но это было бы тогда, а теперь? Теперь тоже хорошо от встречи, конечно же хорошо. Но уже не так. Четыре дня, как Рон отчаянно пытался впустую потратить время, отдавая дань всем, чью смерть герои успели пропустить. Чувствовал себя виноватым, было видно. Сейчас, жмурясь от бликов солнца на волнах, ей даже кажется, что они сделали из этого игру прямо в той пивнушке: брат задает вопросы, Джинни монотонно на них отвечает, Гермиона тяжело дышит и отводит глаза, а Гарри понуро сидит в углу и хлещет огневиски. «— А... братья? — Чарли год назад, режущее. Долохов. Джордж... был в плену первую осень войны, около месяца. Мы вытащили, но он... знаешь, изменился. — Изменился? — Замкнулся. Понятия не имею, что там происходило. Когда понял, что мне защита уже не нужна, догнал группу Ли на севере, они все недавно перебрались в Ирландию. Про Билла и Перси сам должен помнить. Так что, если считать тебя и меня, Уизли осталось трое. — Близняшки? — Рон меняет направление своего беспокойства, не желая поднимать болезненную теперь тему их уже-не-большой семьи, но реагирует на удивление спокойно. Безумная тоска в глазах, а на лице ничего не дрогнуло. Так значит, братик, ты тоже вырос. — Падма этой зимой. Сивый. Парвати жива. — А Невилл? — Потерял левую ногу, расщепило при экстренной трансгрессии. Недавно они с нашими из Престона сильно подставились, но он выбрался. Он, кажется, тоже в Ирландии: здесь опасно, нас чаще выслеживают. — Остальные? — Лаванда прошлой весной, облава на границе Шеффилда, Адское Пламя. Маклагген чуть позже, Авада в спину. Какое-то время у нас останавливался Вуд, тоже был в бегах, но он пропал больше семи месяцев назад. Не прибился ни к одному убежищу, мы бы знали. Думаю, Оливер давно мертв. — Кэти? — Прошлое Рождество. Купила на черном рынке меченый хлеб, по которому нас хотели отследить до штаба в Ливерпуле. Она заметила магию и подала сигнал, но мы не успели, она не добежала до охранного купола всего пару метров. — Господи...» Были и другие вопросы, но они вызывали только приступы ироничного смеха. «Как же, ведь есть Орден?», «Где члены Ордена?» «Херордена, блять» — хотелось ответить Джин, но она сдержалась. Уже четыре дня как её посвятили в великий план свержения новой власти, а мозг до сих пор отчаянно отказывается всё это переваривать. От неё точно что-то хотели и просили, даже отводили какую-то роль во всей этой стратегии, выверенной Гермионой до мельчайших деталей. Джинни тогда выслушивала все это под волны собственного разочарования и внутреннего голоса, слившегося воедино с зудящим шепотом Блейза в голове: разве она все еще нужна тут? Разве не может, наконец-то, оставить разгребать все это дерьмо тех, кто был для этого рожден? Кто для этого соизволил вернуться? Подумать только, троице Гриффиндора в кои-то веке нужна их, оборванцев, помощь. И ей бы прыгать сейчас до несуществующего потолка от радости, что наконец-то приняли и признали достаточно взрослой, «не как тогда, когда мы уходили». Но, как бы сказал Фред, прыгалка сломалась. Если только речь не про наездницу — это пожалуйста, подайте сюда Забини. Джинни начинает всерьёз пугать то, с какой регулярностью она оглядывается на существование своих не-отношений и как они стали центральным фактором при принятии любых решений. Чуть позже ночью того же первого дня, когда Гермиона просила у неё угоститься самокруткой, она еще долго рассказывала о том, почему они даже не пытались оставаться в курсе всего, что происходит в Англии. Так, по словам умнейшей ведьмы своего поколения, проще сосредоточиться, а думать обо всех, кого они оставили, было невыносимо. Гермиона прикрывала ресницы и пыталась не смотреть на пугающе повзрослевший взгляд бывшей-лучшей-подруги. Да и не нужно было ничего: они бросили здесь всех, потому что считали, что с ними опасно. Они ушли, потому что решили, что справятся втроем, а выжить подальше от Гарри Поттера — больше шансов. Они сказочно ошиблись. И отражение этой ошибки мерцало в радужках кудрявой волшебницы, темнело в синяках под нижними веками Рона, плескалось на дне неизменного стакана со спиртным, который сжимал в руках Избранный каждый их вечер в Дэйле. Каждый вечер, в который Джин, Симус и Дин слушали об их странствиях и поисках, сами рассказывали о двух минувших зимах, иногда даже вспоминали Хогвартс. И обсуждали тот самый великий план, куда без него. Где-то в настоящем Томас плюхается на траву рядом с ней, тяжело переводя дух. Они вот-вот должны вернуться в штаб, аппарируя в лес неподалеку от Лондона. — Как думаешь, почему они не идут с нами? — Им пока не стоит появляться близко на постоянке. Пока хватит пары взрывов по периметру столицы, чтобы напугать безносого до усрачки, — Уизли усмехается, представляя, как же крепко все сборище мракоборцев охуевало целую неделю без происшествий, пока Поттер и Ко были заняты ностальгией со старыми товарищами и объяснениями своих будущих стратегий, — Возможно, надеются перед тем, как все начнется, собрать наших. Ну, тех, кто еще хочет бороться. — А вдруг мы зря надеемся, что сработает, — Симус щурится от солнца, тыкая Дина в плечо в немом «дай сижку», — У меня нехорошее предчувствие. — Как будто оно бывало другим, — Томас затягивается сам и протягивает ему свернутую трубочку бумаги, — Ничего нового, просто теперь хотя бы видно горизонты. Если Гермиона не ошиблась, шанс есть. — Рада, что ты не разучился высокопарно выражаться, — Джин нервно смеётся, — Горизонты ему видно. — Эй! Я вообще-то и стихи когда-то писал. — Дерьмом были твои стихи, это я тебе как бывшая говорю. — Пикси тебя сожри, Джин, лучше скажи мне, что правда думаешь, — Дин прожимает интонацией последние слова, заглядывая ей прямо в глаза, мол «Я знаю, что у тебя больше информации, чем у всех нас. Скажи что думаешь, от этого зависит будущее», — У тебя должно быть свое видение, верно? Но Джинни не знает. Весь план трепыхается на одной единственной переменной, и Джин в глубине души очень хочется верить в то, что Грейнджер права. Но сейчас совершенно нечем ответить Томасу: для начала нужно выяснить все самой. Ровно до встречи с троицей она ни разу о таком не задумывалась, безапелляционно вычеркивая предложенный ими вариант развития событий как «невозможный» при любых обстоятельства. Но не теперь. То, что Гарри, Рон и Гермиона нашли за два года, может правда всё изменить. — Я... пока не могу судить, нужно больше времени. Наверное, задержусь здесь. — словно обращалась к Дину в мыслях «я постараюсь узнать, но не дави и не расспрашивай перед Симусом». — Так и думал, что ты опять пропадешь. У нас его не так много, времени в смысле, — «Джин, я прикрою, но лучше бы тебе поторопиться». — Есть пара дел, постараюсь управиться до ночи, — «Спасибо». — Будь осторожна, — «С кем бы ты там не собиралась встретиться, никогда не забывай, что он — один из них. Он опасен». — Буду, — «Никогда не забывала». Последнюю мысль Джинни виртуозно врёт даже самой себе. После коротких и безмолвных переглядок с Дином, они проводят еще несколько минут перед закатом, греясь в июльском солнце, прежде чем Финниган и Томас докуривают, берутся за руки и исчезают в водовороте магии. Дела у неё и правда есть. Если подумать совсем серьезно, то впервые за все время их странных экстремальных встреч с Блейзом, действительно появляется двойной подтекст: казалось бы, всего пару месяцев назад она так испугалась, когда решила, будто ему что-то от неё нужно, и теперь боится даже предположить, как он отреагирует на точно такую же ситуацию. Джин мало что понимает о происходящем вокруг, особенно сейчас. Она не может позволить себе сделать хоть один прогноз, но одно знает абсолютно точно — как ни назови это нечто, дрожащее в груди рядом с Забини, это самое реальное, единственное, что ещё хочется зубами выгрызать у отмеренной жизни. Единственное, ради чего продолжать эту жизнь не так паршиво. Не так уж много ей, возможно, осталось. Кто они друг другу в таких условиях — не важно совсем, главное, что связь эта целиком и полностью на доверии основана. Наверное поэтому они никогда друг другу не врут, слишком страшно потерять. В последнее время это особенно важно: возвращение Гарри многое переставило местами, а еще сделало их обоих ценнейшими для всех участников войны источниками информации. Поэтому, может, они в последнее время больше целуются, чем говорят, боясь переступить черту нейтралитета и соскочить к опасному вопросу о том, что невозможно будет до самого конца оставаться по разные стороны. Они ведь все равно по разные стороны. Всегда были, всегда будут. У Блейза на ура получается класть на это огромный член, а вот ей самой впервые придется не отключать голову. Потому что иначе она так ничего и не разузнает, а разузнать надо. Надо-надо-надо, кому только надо? Джинни обреченно вздыхает, понимая, что ей же и надо. Ощущалось бы как похуй, если бы все просчитанное Гермионой не затрагивало объект её ночных фантазий напрямую. Видела бы её Джинни Уизли из ноября девяноста девятого, оттаскала бы за волосы по причине «ебанулась совсем». Ту Джинни возбуждали погони, сражения и военный шпионаж, та Джинни ждала возвращения Избранного для эпической последней битвы, истерически смеялась, хреново шутила над будущими трупами Пожирателей Смерти, когда была в плохом настроении и каждый день считала своим последним, оттого и жила его на полную съехавшую катушку. Нынешняя Джинни шутит все так же хреново, да и трупы после себя не перестала оставлять, только возбуждает её уже не возможность испустить дух за дело сопротивления, и смеется она вполне искренне, и умирать, если совсем глубоко копнуть, уже не хочет. Но и моральных дилемм у неё побольше. Сейчас на чаше весов с одной стороны шанс навсегда исправить порядок вещей для целого государства и костьми лечь за победу, прямо как раньше, а заодно и помочь ему, хотя бы минимально. А с другой — риск разрушить в процессе единственное человеческое, что у неё неожиданно появилось. Что смогло вернуть страсть к самому существованию, пока весь мир только и старался её отобрать, и дать бесценные часы забытья где-то около космоса. Противный, но умный, червяк в голове с тембром одного конкретного мулата то и дело задаёт эгоистичный вопрос: «зачем ты согласилась участвовать?», а собственные еще не совсем прокуренные гриффиндорские черти каждый раз по-храброму отвечают: «ради тебя». Вслух повторить, правда, пока не выходит. Получится у неё усидеть на двух стульях, выполняя свой долг и не предавая свою нет-вы-что-это-не-любовь? А если даже получится — что дальше? «Этого твоего спасителя упекут за решетку», — очень некстати вспоминаются мерзкие слова. Эта вероятность остаётся единственной загвоздкой даже при хорошем исходе, с которой Джин пока не решила, что делать. Но в той степени задницы, в которой она находится, проблемы разумнее решать по мере их поступления. Джинни качает головой, и громкое «сука» с заколдованным журавлем улетает в воздух одновременно с тем, как последний луч скрывается за водной поверхностью. Трахаться «молча» больше не получится. Остаётся только донести все результаты этих чертовых самокопаний до Блейза и не расплавиться в нем до того, как они поговорят. А если не выйдет... к нарглам всё.

***

— Ме-е-ерлин, какое же захолустье, — первое, что Джин слышит, когда рядом раздаётся хлопок. Привычные руки ложатся на шею сзади, пока она так и просиживает любимые брюки на теперь уже остывшей земле, бросая взгляды к месту, на котором мерцает лунная дорожка. Джинни отрывает глаза от пейзажа, закидывая голову вверх. Нет, все-таки даже ночь сегодня не была такой красивой, как бледный свет на темной коже Забини. Дышать с его появлением сразу становится сложнее-легче: Уизли-младшая невыносимо соскучилась, но за несколько часов в одиночестве она так и не продумала свой гениальный манипуляторский диалог, чтобы вытянуть информацию. Пиздеть и импровизировать не хочется, но и смелости рассказать всё как есть она пока не находит. — Если ты рассчитываешь на поцелуй, то можешь даже не надеяться, я страшно обижен. Блейз опускается рядом, все еще не убрав ладоней с задней поверхности шеи и по-собственнически зарывается в распущенные волосы, опуская инертную рыжую голову себе на плечо. Джин так редко свои волосы не закалывает, что он, кажется, начал пользоваться любой возможностью спутать-перебрать-погладить рыжую копну. От этого внутри Джинни каждый раз взрывается небольшая сверхновая. — Насколько всё плохо? Сразу спешу заметить, это они, — она кладёт ладонь Забини на собственную голень, — Сегодня твое любимое. — Совершенно нечестный прием, — по черной блестящей коже нахально проезжаются его пальцы, — Ладно. Но только штанами ты не отделаешься. — Должна была попытаться. — Как-то не очень ты пыталась, рыжая, не вижу здесь ни одной более-менее подходящей поверхности для твоих извинений, — Забини притягивает её ещё ближе, крепко прижимая к плечу. Ну и ну. С каких пор он даже злиться на неё разучился? Про себя Джин улыбается. Очень хочется, чтобы сегодняшняя встреча была целиком и полностью про близость, поэтому невозможность прямо сейчас прыгнуть через пространство в любую доступную комнату-гостиницу начинает отдаваться обидным эхом во всех внутренностях. Она поворачивается к нему, переплетая свои пальцы с его свободной рукой, не пойманной в капкан собственных прядей. — Забини... — интонация, которая сулит Блейзу все: моральные метания, пьяные разговоры, излитую душу. Но не секс. Его лицо моментально принимает серьезное выражение, секундой позже сменившееся на катастрофически несчастное. — Блять, ну нет... — Да. — Сегодня? Серьезно, Уизли? Я тебя неделю не видел, — претензия и обиженный голос как один из их своеобразных способов сказать «мне тебя пиздец не хватало». — Кое-что случилось. Джинни не разрывает зрительного контакта, изо всех сил надеясь, что сегодня чертов слизеринец оставит свое клоунское «Я» где-то в своем страшном и мрачном логове министерского сотрудника, потому что прямо сейчас ей нужно всё собственное мужество и всё его внимание. — Мы на войне, постоянно что-то случается. Это может подождать до утра, — Блейз делает вид, что принял правила игры «не отводи глаза» и замирает на пару секунд только для того, чтобы воспользоваться её замешательством. А после опрокидывает Джинни на траву, заговорщицки нависая сверху. — Черт... Нет, я серьезно, — Джин прячет лицо в его воротнике, пытаясь скрыть румянец и желание поцеловать наглые скулы, — Ты не понимаешь, не может. — Пару часов? — Забини... — Видит Годрик, она очень старается сохранять невозмутимость, но попробуй сделай это, когда у него в глазах разве что демоны не танцуют. — Полчаса? — Длинные пальцы чертят всю линию её подбородка, спускаясь к шее. И вот это чудовище только что целомудренно её обнимало. Какое позорище. — Пять минут? Или поговорим во время? — Твою мать! Ну что ты за животное. Я... — Джинни обреченно вздыхает и почти скулит, когда его зубы проходятся по ключице, пока не оставляя следов, — Я в любом случае не буду спать с тобой в траве! И нет, «во время» не поговорим. Блейз усмиряет свои попытки утянуть в прелюдию, видимо тоже решив, что в траве как-то совсем слишком. Но выпутаться из своих рук не даёт, только аккуратно тянет за волосы, чтобы её голова оказалась прямо напротив, щекотно касаясь одним кончиком носа другого. — Ладно, твоя взяла, оцени важность по шкале от одного до десяти. — Дохренадцать, Блейз. Имя, произносимое крайне редко, кажется, окончательно приводит его в себя. Мужская грудь под рубашкой теперь вздымается не так часто, и он уже совсем не рвано наклоняется к ней, как будто спрашивая разрешения. Очень вовремя. Взвесив все «за» и «против» Джин решает, что от пяти минут она точно ничего не потеряет, поэтому сама подаётся вперед и впечатывается в ужасно идеальные губы. Главное не забыть, что сегодня в приоритете вообще не оно. Ну, не то самое. Ей тоже предательски хочется: оседлать сверху, протолкнуть собственный язык ему в рот, облизать ямки на шее, а потом чтобы перевернули, ноги закинули на плечи и глубоко вошли. От этих мыслей она натурально дрожит. Блейз дрожит тоже, бросая, кажется, все свои силы на то, чтобы держать себя в руках. На поцелуй он отвечает сразу, прижимаясь к ней всем телом. Кусает и без того закусанную кожу, целует сбивчиво и на грани с жадностью, как будто только заполучил, а уже отнимают. Если бы Джинни сейчас стояла, у неё бы точно подкосились коленки, но даже в положении лежа ощущается тянущая теплота внизу живота. — Эй, Уизли, кто хотел поговорить, ты или я, — голос ледяным горным ручьем выбивает в реальность, а последовавший за ним порыв ветра только усугубляет эффект. Он прав, сегодня голову отключать нельзя. Она же помнила об этом еще пять минут назад! — Ты превращаешь мой мозг в вату, — Джинни уже вообще ничего не нужно обсуждать, только хныкать и топать ступнями. Она точно не может просто вернуться к размеренным серым будням, где встречи с Забини — это только её встречи с Забини? Где не наступает на пятки новая магическая гроза? Возьми себя в руки, дура. Блейз, кажется, и сам уже замечает эти внутренние терзания, поэтому отстраняется подальше, напоследок влажно чмокнув её приоткрытые губы. Он садится по-турецки, копируя точно такую же позу, в которой Джин провела последние три часа. — Давай, валяй, я не хочу заниматься любовью с напряженным сгустком нервов, — По нему видно, как тяжело даётся самоконтроль, и как взгляд то и дело норовит соскочить к приготовленным специально для его глаз кожаным штанам, — Поэтому я тебя слушаю, рыжая. Джинни благодарна за эту маленькую помощь и тут же отвешивает себе звонкую мысленную пощечину. Все слова вдруг досадно теряются на пути до языка, и на протяжение нескольких мгновений их окружает только тихий шум воды и шуршание её ног, пока она не находит удобное положение для своего затылка прямо у него на коленках. Сперва ей открывается вид на точеный подбородок и шею, а потом Блейз наклоняет голову так, чтобы встретиться глазами. Дыхание успокаивается, становится уютно. — Я задам тебе вопрос, обещаешь ответить честно? — Мы вроде не грешили взаимным враньем, Уизли. Они правда не грешили, но отчего-то сейчас всё «до» перечеркивается. — Просто это... это тема, которой мы обычно не касаемся. Блейз едва слышно хмыкает и снова начинает теребить огненные волосы: — Хорошо. — Только серьезно, пожалуйста. — Я уже сказал, что не буду тебе лгать. — Давай я сформулирую по-другому, ты не будешь лгать и уходить от ответа. — Блять, Уизли... — Пожалуйста, — Джинни поднимает ладонь к его лицу, устраивая её на щеке. — Говори уже. — Пообещай! — За что мне все это... Рука почти сразу затекает, но ей физически необходимо иметь тактильный контакт, чтобы спросить свою крамольную вещь. Кожу едва заметно колет ставшей родной двухдневной щетиной, и, кажется именно в этот момент вместо «пиздеть и импровизировать» выбрано «рассказать как есть». Звучит желанное «договорились», и Джин набирает воздуха в лёгкие. — Если бы... скажи, теоретически, если бы существовал способ разорвать связь Пожирателей смерти с Сам-Знаешь-Кем, если бы он больше не мог их вызывать, не мог выслеживать, если ему вздумается, как бы повели себя ваши? Они бы продолжали за него сражаться? Сколько? — гриффиндорка выпаливает и жмурится в ожидании чего угодно, лихорадочно просчитывая вероятность реакций. Ничего не случается ни в следующие секунды, ни в следующую минуту. — Забини? Холодок проходится по покрытой шрамами спине, и явно не от лежания на остывающей земле. Блейз по-прежнему крутит между пальцами медный локон и рассматривает её. — Веснушки твои стали ярче за неделю. Ну конечно, а кто говорил, что будет легко. — Обещал же не увиливать... — Ты точно понимаешь, о чем сейчас спросила, Уизли? — Вдруг резко и совсем не нежно. Даже не нагло и развязно. Слишком мать его сильный контраст с движением ладони на волосах. На дне черных зрачков сейчас растекается что-то совсем не поддающееся описанию, но Джинни точно улавивает тревогу и страх. — Я... — Во что ты опять влезла, идиотка? — Ответь, пожалуйста. — Я отвечу. Я обещал. Но сначала ты, считай это условием, — Джинни впервые так сложно различить его эмоции. А может все дело в тусклом лунном освещении? — Я не могу тебе ничего толком рассказать. — Дала обет? — Нет, просто не могу. — Была с ними, да? Совершенно без предупреждения и подготовки, хотя теперь один оттенок его настроения она все же читает. Ревность. — Молчание считается? — Так и знал. Опять суицидально не думаешь своей красивой головой, Уизли, я даже не удивлен. — Ты ничего не знаешь. С чего ты вообще это взял? — Джин готова к язвительному тону, но совершенно не готова к этим прибавившимся ноткам тоски в голосе. Что там у него творится в голове, он всё же ревнует или злится? Грустит или...? — Еще недавно ты не имела понятия, где твои великие друзья, а теперь возвращаешься хер пойми откуда и начинаешь с таких просьб. Ну, чего мне ждать, рыжая? Твоей казни через пару недель? Джин вспоминает этот металлический привкус слов.

— Ты расстроишься, когда меня убьют?

Мерлинова борода, он что, прямо взаправду переживает? Боится… за кого? За неё-то? — Я все тебе объясню... может быть... позже. Пожалуйста, сейчас мне очень важно, чтобы ты рассказал. — Ты сама мне ещё ничего не рассказала. — Да ты как ребенок! — Джинни в очередной раз вдыхает поглубже. — Я вижу, что ты там уже сложил все паззлы, и скорее всего не так далёк от правды. Что ты хочешь, чтобы я подтвердила? Блейз еще сильнее фокусируется на её лице, от чего у него едва заметно проступает очаровательная венка на лбу. Приплыли, Джин, самый подходящий момент для таких наблюдений. — Что-то надвигается, да? — самый взрослый, суровый и незнакомый его голос из всех, что она слышала за эти месяцы. — Да. — И ты будешь в этом участвовать? — Я... наверное. Да. — Встань с меня, Уизли. Джинни подчиняется, почти болезненно отрывая голову от него и карабкаясь на собственные ноги. В глазах почему-то начинают трепыхаться слезы, когда Блейз отворачивается и заставляет пялиться в свою широкую спину. Ну вот сейчас. Он двинется дальше, не оглянувшись, и оставит всю эту интрижку позади, потому что она ощутимо начала приносить проблемы. — Ты хоть знаешь, как это опасно?! — Джин не видит лица, но видит, как Забини сжимает кулаки, — Имеешь хоть малейшее понятие о том, как долго тебя будут убивать потом? Ты можешь сто раз не бояться сдохнуть, но поверь мне, это ещё хуже. Хогвартс тебе сказкой покажется. Черт, я же уже решил, что ты поумнела! — Забини... — Поттер вернулся, позвал к себе и ты побежала снова спасать мир? Нихуя у вас не выйдет, неужели с первого раза не дошло? — Гарри здесь ни при чем. — А кто «при чем»? — от того, как быстро он перекручивается через плечо и в два прыжка оказывается перед её носом, Джин непроизвольно дёргается за палочкой. Странно, что рефлексы срабатывают только сейчас. Хотя... Рядом с ним они иногда не срабатывают вообще. — Я не ради него, — шепот соскальзывает с собственного рта почти неслышно. — Тогда кто «при чем», Уизли? Расскажешь? Расскажи, а потом отвечу на твой прекрасный вопрос, раз тебе так важно вернуться к золотому мальчику с информацией. — Ты сейчас наговоришь много всего, а потом будешь жалеть. — Смотри, как бы я не начал жалеть, что вытащил тебя еще в марте. Джинни чувствует, как сама начинает закипать. Дрожь проходится по телу в предвкушении бурной истерики, а потом она сталкивается с его тяжелым взглядом. И затихает. Всё вдруг встаёт на свои места. Нет, Блейз не начнёт жалеть. Он ведь тоже. Господи, как она раньше не... — Не начнешь, — уголки губ размазывает в глупой улыбке. Забини пытается отшатнуться назад, как от безумной, но Джин не позволяет, только ловит его голову в ладони и заставляет смотреть прямо на себя, — Ты не уйдешь. Блейз на мгновение опускает веки и продолжает вмешивать хрипотцу в голос. — Уизли, блять, лучше отойди, потому что ты слабо себе представляешь, как я сейчас взбеш... — Я ради тебя, придурок. Шепот отдается эхом в его зрачках. А схлопнувшийся мирок слизеринца в этот момент красноречиво отражается в радужках. Блейз выглядит как человек, который ни за что не позволит себе опуститься до жалкого «пожалуйста, повтори, что ты только что сказала», но очень сильно хочет услышать важное еще раз. Джинни даёт ему эту возможность, двигаясь ближе. — Ради тебя. Пара мгновений вспыхивают где-то между ними, отрывками прикосновений и неразборчивых попыток прижаться друг к другу. Забини сносит её равновесие, приподнимая над землей и целует так, как, наверное, никогда не целовал. Где-то наверху уже вовсю разгорается звездное небо, но, кажется, даже оно не в силах блестеть ярче, чем две пары жадных, слезящихся глаз. Кажется, они все-таки оказываются в траве.