Only lovers left alive

Никогда еще простое человеческое счастье не казалось таким близким, как в этот вечер: когда Джинни ждёт Блейза в их месте, мысленно прощается с ветхими домами Косого переулка, бесконечными стирками одной и той же рубашки и всей проклятой Британией в целом. Она решила, что убежит. Убежит с ним. Около двух недель назад, спустя еще несколько дней после громкой ссоры и не менее громкой близости на сухой траве у Бристольского залива — решила. Спустя несколько дней после признания в нужности и потребности не оставаться наедине с последствиями своих героических двух лет сопротивления. Они не обсуждали это прямо. Ни разу не говорили о том, что произойдет после полудня двадцать девятого августа, но оно витало в воздухе априорной истиной: ровно в двенадцать Гермиона Грейнджер произнесёт свое сложное и древнее заклинание, связь Пожирателей смерти с Хозяином будет разорвана, а все основные силы подпольщиков и тех, кого удалось стянуть в пригород, нападут на Министерство. А дальше их идеальный план предполагает две возможные концовки: Гарри убьет Лорда, теперь уже окончательно, пока мракоборцы не будут слышать призыв своего повелителя, или же Гарри сгинет, пытаясь это сделать, а сопротивление будет окончательно разгромлено. Джиневре потребовалось несколько вечеров терзаний совести и оргазмов с Забини, чтобы понять — их обоих уже след простынет в Лондоне, когда исход станет ясен. По крайней мере, должен простыть. Она честно признаётся себе, что почивать на лаврах было бы охуительно приятно: у Джин слюнки начинают течь, когда она представляет, сколько дверей будет открыто перед лидером немногих сражающихся бунтарей. Перед ней — бесстрашной бестией Гриффиндора — так долго разыскиваемой и такой ненавистной всем темным магическим миром. Но в этой новой и прекрасной сытой жизни вчерашнего бедного ребенка не будет места её сомнительной интрижке с носителем Черной метки. Не будет места для того, кто стал причиной её столь тесного участия в планировании всей этой операции. Разумеется, важно иметь доступ ко всей информации, чтобы знать: в какую секунду ей предстоит вытащить Забини из всего этого дерьма. Она не понимала загадочного взгляда Блейза в тот момент, когда она назвала ему точное время, но надеялась, что какие бы планы не строились в карих глазах напротив, они совпадали с её собственными. И вот теперь, стоя без одежды у заколоченной ставни, она сжимает его руку и не знает, что должна сказать. А что он скажет? Что он сделает? Бросится обратно к своим драгоценным слизеринцам, чтобы переживать потерю рядом с ними? Или хладнокровно останется? Драко Малфой не значит для неё совершенно ничего, но он был дорог Блейзу в каком-то извращенном салазарском смысле. Джинни знает, что был. Она сама так беспросветно свыклась с мыслями о неизбежной гибели того или иного соратника, товарища и друга — а иногда и всех сразу — что врожденной человеческой эмпатии хватает только на сопереживающий взгляд и фирменные «все будет хорошо» объятия. Забини, как оказалось, и не просит большего, только сгребает её в свои руки и бросает злосчастную бумажку на пыльный пол. Он прижимает её к себе так крепко, как будто с лишением одного из органов чувств в одночасье начал выше ценить другой. Джин уже видела такое на залитых кровью простынях в их старом штабе: волшебники, ослепленные режущими или жалящими чарами, цеплялись за свой слух и осязание так, как никто не цеплялся. Значит ли эта неожиданная параллель, что он не исчезнет? — Послушай меня, Уизли, — выдыхают ей прямо в макушку, — Мы с тобой уходим. Мы уходим сейчас. Блейз не может видеть округлившихся глаз и проступивших слез то ли радости, то ли безумия, как не может видеть и дрожавших губ. Тихий шепот «я не понимаю, о чем ты» прерывает встряска его ладоней, и Джинни уже смотрит ему прямо в душу. Или что там отражают зрачки? — Ты же не просто так это все... блять, — интонация Блейза не могла бы выдать его настоящих чувств даже под страхом смерти, так много сейчас скрещено в этом голосе, — Ты же не просто так во все это влезла? Ты сказала, что ради меня, рыжая. Так вот ради нас. Уходим. Джинни решительно ничего не понимает. Они не могут, они должны ждать. Он должен скорбеть. Она должна попрощаться. Её ведь ждут? А с Блейзом они должны найти друг друга после совершенного заклинания Гермионы во всей этой ужасной суматохе. Как завещали все те тошнотворные романтические новеллы из детства, должны взяться за руки и уйти в закат. Но всё это — не сегодня. Не может же он просто так, на эмоциях, перечеркнуть долгую и скрупулёзную осторожность? — Это из-за Малфоя? — Джин пытается еще раз приблизиться и обнять, но Забини не позволяет, и она начинает тараторить, не разрывая зрительный контакт и царапая сосками его торс, — Блейз, ты должен мыслить здраво, и я знаю, что сложно. Знаю, что хочется бросить все и убежать куда-то от боли, но мы не можем, тебя выследят при пересечении границы. Тебя найдут по ней... Она кивает на татуировку, хищно подмигивающую с его предплечья. Блейз, кажется, совсем не слушает. Ураган смешанных злости, обиды и грусти растворяется в решимости, единой маской застлавшей смуглое лицо. — Никто меня не найдет, — теперь он говорит спокойно, — Ты знала, что я попрошу тебя об этом завтра, и сама бы попросила. Но уходим мы сейчас. Сейчас ты оденешься, внимательно меня выслушаешь, и даже в худшем случае, уже через два часа нас с тобой здесь не будет. Я отвезу тебя на берег Неаполя, поселю в своем доме и ты будешь нудеть мне на ухо рассказами о всей маггловской дряни, что ты узнала от отца. По вечерам я буду спускаться в семейный погреб за старым вином, которого ты в жизни не пробовала, и мы переждем всю бурю там, в геометрической прогрессии увеличивая число твоих ужасно бледных веснушек. Когда всё уляжется, мы исколесим мир, будем сраться уже не из-за чёртовых битв, а из-за цвета гобеленов в гостиной. Я тебе обещаю, Уизли, будет целая жизнь впереди. А сейчас одевайся. Блейз отходит от неё на пару шагов, закончив свою пламенную речь, и у Джин земля начинает уходить из-под ног. Она мечтала об этом в своих самых дурацких фантазиях, вырывала у собственного воображения куски незапятнанного мраком будущего и настырно красила их в цвет океана и солнца, надеясь, что сбудется. Но оно должно сбыться не так. Не когда тело лучшего друга того, кто всё это яростно обещает, ещё не остыло, а сам он явно спятил. Не мог же Блейз выжить из ума за прошедшие пять минут. Точно не мог. Все эмоции, видимо, попеременно отражаются на её лице, потому что Забини снова подходит ближе, переходя на умоляющий шепот. — Пожалуйста, Уизли, хотя бы сейчас без твоего упрямства. Без её упрямства. Интересно, как он себе это представляет: у них есть подобие плана и его нужно придерживаться. — Никто никуда не пойдет, — Джин старается выдохнуть и не позволять нарастающей истерике подняться в груди. Хоть один из них должен оставаться в здравом уме, — Все должно быть, как запланировано: ты останешься здесь, я вернусь на окраину и подсоблю ребятам. Нужно сделать последние приготовления, чтобы завтра все прошло хорошо и вас с Сам-Знаешь-Кем разделило, а только потом.... — Мы уходим сейчас. — Твою мать, Забини, это просто самоубийство! Как ты пересечешь границу с меткой? Как, блять? — голос предательски дрожит, пока Блейз напряжённо хмурится. У Джин в груди нарастает чувство, что они говорят сквозь кирпичную кладку. А еще она вдруг осознаёт, что они ругаются голые не в первый раз: со стороны, наверное, выглядит смешно. — Не очень просто, но выполнимо, если ты поможешь, — он с нежностью обводит её веснушки взглядом и заправляет выбившиеся рыжие пряди за уши. Сильные руки успокаивающе гладят плечи, — Посмотри на меня, ну посмотри. Я в себе. Я все объясню. — Так пора бы тебе уже начать, потому что я ничерта не понимаю! У Джиневры кружится голова. Слишком много вмещал её хрупкий разум за последний месяц, и слишком обидными стали попытки пробиться через толстую стену и клещами вытянуть из него объяснение. Почему он так невозмутим? Почему со всей этой невозмутимостью он предлагает безумие? — По порядку, Уизли. Во-первых, я успею оплакать мертвых. Позже. Хочу позаботиться о живых. Блейз запускает пальцы в огненную копну. — Во-вторых... Джин, одевайся и возьми свою палочку. Насколько далеко может простираться доверие? Джинни, кажется, убедилась в его бесконечности. Иначе зачем она слушается и по какой причине подходит к прилавку, ныряет в свою тельняшку и еще несколько минут наблюдает за тем, как Пожиратель смерти застегивает пуговицы на штанах? Безумно хочется зажмуриться и провалиться, но она только поджигает самокрутку, отстраненным и вымученным взглядом рассматривая своего, кажется, слетевшего с катушек Забини. А ей-то всегда казалось, что двинутая здесь она. — Твоя рубашка... — Джин уже обреченно выдыхает дым, и никотин наконец дарит так отчаянно нужное сейчас ровное сердцебиение. Ненадолго. — Она будет мешать, — Блейз подходит к ней вплотную и еще раз дотрагивается до прядей, спадающих на спрятанную под тканью грудь, — Ты правда настолько мне веришь? Джинни не сразу может произнести ответ. Она понятия не имеет, что он собирался сделать, как собирался обеспечить им обоим задуманное исчезновение со всех радаров, и не является ли все это бредом сумасшедшего. Правда настолько? Младшая наследница семейства Уизли чувствует невесомый поцелуй на кончике носа. Забини пробует улыбнуться, и в сердце щемит от распирающей тоски. Она не знает, откуда взялось это ощущение, но в эту секунду накрывшая горечь поглатывает все возможные и невозможные сомнения целиком и полностью. Вот оно: то, что она будет чувствовать без него. Тоска и одиночество. Все рассыплется и развалится, поэтому да — она бы и в ад пошла, благо в текущих обстоятельствах до него недалеко. — Да, настолько. — Хорошо. В-третьих, ты сдерёшь с меня кожу.

***

Джинни переживает мерзкий ритуал на удивление легко — возможно потому, что уставшие от вываленной информации мысли уже не способны связываться в эмоции, а пары отрезанных участков чужого тела мало, чтобы взбудоражить разум. Выражение «всякого насмотрелась» в этом случае имеет самое прямое значение. В перерывах между соскабливанием черно-зеленой плоти с темной руки Блейза, она временами подумывает о том, как долго придется с ним не разговаривать, чтобы хоть сколько-нибудь возместить собственный моральный ущерб от его длительного вранья. Технически, враньем это назвать нельзя — она никогда не спрашивала напрямую, не запрятан ли в его фамильной родословной эдакий секрет, который позволил бы в одночасье покинуть ряды верных слуг своего Лорда. Действительно, что за странный вопрос, да ей бы и в голову не пришло. Сука, запрятан. Забини держится стойко — у них нет с собой ни седативных зелий, ни даже макового молока, а целительские чары такого уровня ей, оборванке, не знакомы: отсутствие в штабе внушительной библиотеки для изучения такой магии никогда не рассматривалось как проблема, они просто воровали и выменивали снадобья на рынке. Недальновидно, но в долгосрочной перспективе никто себя и не мыслил. Когда Блейз щурится и шипит от боли, Джин ничего не остаётся, кроме как ускорить темп, чтобы максимально сократить его мучения. Он, конечно, свинья и лжец (недоговорун, скорее), но этого не заслужил. «Почти не заслужил». В те редкие передышки, пока лезвие перестаёт скрести живые ткани, Джин, сама того не замечая, поглаживает его по ладони. Чистая кровь обладателя клейма и подручного мага, саксонские руны и магическая аномалия — несложный даже по меркам Джинни рецепт, пару десятков лет назад запечатанный непреложным обетом между Томом Реддлом и Алессандрой Забини в качестве отходного пути для её единственного отпрыска. Младшая Уизли, слушая это, даже усмехнулась, что Волан-де-Морт согласился на условия. Слишком странной теперь кажется такая незамысловатость, но не стоило забывать, что на такой обмен соглашался не Сам-Знаешь-Кто, а молодой еще Том Реддл, стесненный в связях, деньгах и времени. Найти чистокровного волшебника, готового помочь, Блейзу было бы нетрудно — Джинни слабо себе представляет ситуацию, при которой тот же Малфой или Нотт отказали бы в услуге. Руны тоже дело выученное, Забини знает их практически с юности, оставалось только подобрать удачный артефакт или феномен, необычный для их мира. Как кстати, что последние несколько месяцев с одним из таких феноменов Забини трахался. Джинни не прямой потомком основателя Хогвартса, не заключает в себе силы мощной реликвии, не родилась сквибом, гибридной смесью инфернала и единорога и даже оккультно-важным седьмым сыном. Но древние волшебники вряд ли представляли себе ситуацию, в которой женщина будет обладать хоть сколько-нибудь значимыми способностями, поэтому неточности перевода древних фолиантов, по которым действуют законы магии, открыли лазейку для нее: седьмой дочери. Её кровь, щедро поливающая оголенные красные мышцы выше запястья, и вычерченные поверх всего этого месива символы сделали то, что казалось невозможным — освободили Пожирателя Смерти от метки Пожирателя Смерти. Но это, как там выражался папа, «матчасть». С моральной стороной вопроса все немного сложнее. Вот он только что обещает подарить ей чуть ли не целый мир, вот она кричит на него, уверенная в безумстве каждого его слова, вот говорит ему, что безусловно верит и всё сделает, а спустя несколько минут кружит над его предплечьем, и уже не сочувствие или восторг, а червяк обиды грызёт затылок. Он всё это время мог уйти. Каждый день своего зажиточного существования под крылышком Хозяина мог разорвать свою связь с ним и исчезнуть на все четыре стороны. Джин сразу вспоминаются все его глубокие рассуждения о том, что она сражается из глупости, что она свободна сбежать, как никто другой, вольна так, как он сам никогда не будет. — Злишься на меня, рыжая? — затягивая окровавленную по локоть руку в тряпку, трансфигурированную из носового платка, Блейз хмуро смотрит на медленное уничтожение последних запасов её недо-сигарет. Собственный порез тоже болит, но в сравнении с последними терзаниями Забини, это комариный укус. — Не злюсь, — Джинни отвечает практически честно, — Сколько у нас времени, пока твой Хозяин не прознает обо всем, что ты сделал с его маркой качества? — Мать говорила, что он чувствует сразу, но не сразу понимает, откуда этот зуд. Минут десять, — Блейз еще раз оглядывает её, неодобрительно покачав головой, — Не злишься, но обиделась. — Забини, я... Договорить он не даёт, хотя Джин и сама не понимает, что собирается сейчас сказать. — Спасибо, — эта благодарность, высеченная в его глазах, останется в памяти навсегда, гриффиндорка чувствует сразу. Еще никто так искренне и с таким облегчением не благодарил её за то, что последний час корчился от склизких скребков ножа по когда-то красивой смуглой коже. Могли ли они стать еще ближе? Видимо могли. У Джин, наверное, подступили бы слезы, если бы шоковое состояние ещё не давало о себе знать. — Я не буду лукавить, Уизли, я не собирался сваливать, — Блейз старается говорить вкрадчиво, но быстро, чтобы не терять время, — Метка была удобной, я не мальчик без выбора. Выбор у меня тогда был, и я его сделал. Но теперь делаю снова. — Блейз, это не... — На этот раз я выбираю тебя. Ты знала, к кому возвращалась все это время, и ты уже доверилась мне, теперь попробуй еще и понять. Он прав. Она уже столько раз доказывала самой себе, что готова на что угодно, только бы не потерять его, что нынешняя детская обида кажется просто смешной. Не оставит же она его из-за такого пустяка? Только не после всего, что с ними было. Джин ввязалась во все это, не питая никаких иллюзий относительно его мнимой верности, но всегда знала, что он оставался одним из них. Блейз не обещал ей переходить на сторону добра и праведности, не клялся спуститься в подполье и вступить в Сопротивление. Зато только что пообещал украсть её от всего и всех и обеспечить им обоим то, что они, вероятно, даже не заслужили. Но тогда почему все равно обидно? И главное — на кого эта обида? Противный голосок подсказывает, что на саму себя. Не имеет она никакого права винить Блейза, пора вытравить остатки благородства из своей дурной головы, уже давно всё послано к нарглам. Этот человек должен был стать просто вспышкой на её благом пути, мимолетной слабостью и сохраниться только как воспоминание. То самое, о котором следует думать тихим вечером у камина, планируя очередную диверсию, и размышлять а категориях «ах если бы только не война». Но стал пожаром, к чертям спалившим все возможные препятствия по воплощению всех «ах если» в реальность. Да, война. Как оказалось, и черт с ней, с войной. Второй всадник апокалипсиса на красном коне не смог всему этому помешать. Джин ведь уже решила, что все бросит ради своей позорной интрижки. Так какой смысл в обидах? — Это все неправильно, ты в курсе? — она тушит очередную сожжённую бумажку прямо о ненавистный прилавок и снова поднимает на него взгляд, уже не зная, что именно чувствует, — У тебя умер товарищ, а я собираюсь отказаться от последнего разговора с теми, кто завтра пойдет умирать за мир, победу, меня саму, и сбежать. С гребаной министерской шестеркой... — Бывшей министерской шестеркой. — ...который не удосужился рассказать мне, что мог все это время перестать быть прямым идейным врагом, чтобы я больше не мучилась с совестью. — У тебя нет совести, рыжая. — И не без твоего участия, пикси тебя подери! Джинни трудно дышать. — Нам надо уходить. Она на мгновение теряет свое хваленое самообладание, совсем утопая в сумбуре, а затем откидывает свою гриву назад, смирившись. У них несколько десятков секунд. — Я хочу тебя убить, и в то же время позволить тебе сделать все в точности, как ты здесь наговорил... Сердце опять начинает колотиться. — Потому что ты ненормальная. — ... почему вообще я готова сорваться и с тобой куда угодно, сбежать со своей, возможно главной битвы, просто потому что ты позвал? — Ну и почему, Уизли? Сама-то ответишь? — Блейз приближается к ней, донося теплое дыхание до лица. Джин знает это предвкушение, еще секунда и он её поцелует, и тогда все слова сразу станут бессмысленными. «Не забывай, что оставаясь Пожирателем, он не только не уходил от безносого ублюдка. Он не уходил ещё и от тебя». Джин сполна распробывает эту мысль на вкус вместе с его пухлыми губами перед самой трансгрессией. Это суровая истина, грань невозврата между черным и белым, которая давно размыта, а теперь стирается окончательно. Раз твердо уверилась, что с ним хоть в ад, значит туда и дорога. Она тоже свой выбор сделала. И, кажется, новый изумруд в мочке на месте старого медного колечка, демонстрирует это ярче всего. «Потому что люблю» так и не звучит вслух, но время у них ещё будет. Что он там ей обещал, целую ненормальную жизнь? Пергамент с сообщением от Дина без ответа сгорает от короткого «Инсендио», так и не взятый в руки снова. Хлопок перемещения оставляет их тайную лавку пустой, когда закатные отблески над Косым переулком совсем темнеют. В магической Британии больше никогда встретят Блейза Забини и Джиневру Уизли.