Запечатанный

      На двадцать четвёртый день, как из воды выудили странную девицу, в вызимской крепости, острые бойницы и щербатые стены которой были окутаны старым плющем и не менее старыми легендами, произошло несколько знаменательных событий, о коих следует упомянуть.       Во-первых, Микаэль получил письмо, не от кого-нибудь, а от самого Грозы Севера. Письмо было адресовано Микаэлю лично, а не Киарану аэп Эасниллену, что само по себе было уже фактом преудивительнейшим. В письме, составленном изящно и элегантно, Иорвет долго и пространно рассуждал о том, что все не знали и не ведали, а он таки догадывался и подозревал. Письмо содержало личную и крайне лестную для Мики просьбу на ближайшие несколько недель, а возможно и месяцев подменить своего начальника. Для того, чтобы вышеназванный мог получить отпуск и его, соответственно, по своему усмотрению использовать. Иорвет не написал «из-за бабы», но Мика, зная его манеру выражаться, это прямо между строк увидел.       В письме он был согласен абсолютно со всем. Самому уже не терпелось вернуться в Верген, к жене и сыновьям.       Вторым знаменательным событием стало то, что на двадцать четвертый день после того, как из пруда достали девицу, вернулась в вызимский замок небезызвестная Трисс Меригольд, состоявшая в придворных колдуньях сначала при отце Королевы Анаис — славном и безвременно почившем Фольтесте, а потом и при самой королеве.       Вернувшись, она, лишь коротко представившись Роше и даже максимально вежливо отложив на вечер просьбу о встрече с самой королевой Анаис, уселась пить утренний чай не с кем другим, как с зерриканкой Н’ьянгу, бывшей, согласно упорно циркулирующим и небезосновательным слухам, тоже своего рода чародейкой.       Разговор обeих дам касался некоего Геральта из Ривии, которому, по словам Трисс, на Север следовало бы вернуться, но, по словам Н’ьянгу, возвращаться совершенно не намеренного.       — Сначала, — говорила Н’ьянгу, — у нас родился один голубоглазый и светлокожий ребёнок, потом ещё один. Теперь их несколько десятков, и, в отличие от хорошо известного нам Брокилона, — обоих полов. И зря Вы так про виконта де Люттенхоффа, не единственный он чужестранец, прибывший к нам.       При разговоре Н’ьянгу умудрилась сохранять удивительное хладнокровие и выдержку, Трисс же кипятилась вовсю. Явно было то, что несмотря на давность лет, история с пресловутым Геральтом не давала ей покоя совершенно.       — Ну и что? — вопрошала она у Н’ьянгу, сверкая смрагдовыми глазищами и кривя красивую линию губ. — Геральт здесь при чём!       Ньянгу холодно смотрела на Трисс в ответ — женской солидарности от неё было не дождаться.       — Потому что сначала одна зерриканская женщина слёзно попросила его, чтобы её дочь избежала участи Цветка, потом вторая, а затем и третья. И вот — пожалуйста, у него уже очередь из малолеток, которых он будет обучать дальнейшие десять, а то и двадцать лет.       Н’ьянгу цинично сощурила чёрные глаза и, отхлебнув из чашки, прибавила.       — Потому что Геральт не умеет говорить нет. Особенно женщинам.       Третье же событие, случившееся в вызимском замке, заключалось в том, что семимесячная малышка Ирис, не дававшая своими воплями спать всей челяди, начала спокойно и в положенное время посапывать, цепко держа в маленьких пальчиках золотую шерсть диковинной животинки, которую Бестиарий, гордо стоящий на самой высокой полке в замковой библиотеке, именовал «Козлярус Арикантус».       Её мать, госпожа Роше, бывшая воительница и сорвиголова, а теперь жена легендарного Вернона Роше, возведшего на престол молодую королеву, смотрела на эту сцену и готова была на козла молиться.       Учитывая положение Бьянки при дворе, на козла была готова молиться вся Темерия.       Четвёртым знаменательным событием было то, что Киарана аэп Эасниллена, помощника Саскии, из Вергенской делегации услали сопровождать реданского представителя Дийкстру, да до самой реданской границы, на что потребовалось бы два дня. Киаран был этим решением крайне недоволен, вместо этого он намеревался сидеть у постели вышеназванной девицы и ждать её пробуждения. Однако согласился, так как дисциплина для него была превыше всего, а девица, по утверждению зерриканского принца, могла ещё долго и необъяснимо спать.       И пятое событие заключалось в том, что, как только отстучал конский топот этой самой реданской делегации, спавшая двадцать четыре дня девица, взяла, да и проснулась. ***       Ирис снилось, что её несёт на руках Киаран.       И что вокруг вода и какие-то голоса.       Ей было хорошо и уютно, её завернули во что-то тёплое и можно было вот так спать и спать, прислонившись к киаранову плечу.       От него пахло лесом и спокойствием — как всегда.       А спать хотелось неимоверно, хотя это наверное бесконечно странно — видеть сон, о том, что хочется спать.       Открыть глаза она не согласилась бы ни за какие блага мира.       Наверное, всё получилось.       Врата Мира открыты, джинн свободен, её достали из воды и Киаран идёт с ней в её шатер в лагере Aen Elle. Раз он рядом, волноваться не о чем. Можно спать.       Откуда-то из невообразимого далёка до неё долетали голоса. Кажется, кто-то говорил Киарану, о том, что тот её несёт куда-то не туда, надо куда-то в темерское крыло. Киаран отвечал что, дескать, сам разберётся и Ирис слышала, что он старается говорить тише. Наверное, не хотел будить. А потом до бесконечности знакомый мужской голос, хлёстко заявил о том, что она его сестра, и он лучше знает что делать.       «Приснится же», — вяло удивилась Ирис, но даже думать сил и то не было. Темнота глубокая, вязкая, всеобъемлющая снова накрыла её с головой, и она поддалась без малейшего колебания, позволила мягким чёрным крыльям вознести себя в безмолвное небо.       Очнулась от тупой головной боли.       Всё тело сковала сонливость, и страшная слабость почему то не отпускала. А кроме того было необъяснимо и беспардонно странно. Ирис зажмурилась и попыталась понять — что же не так. Внутри была звенящая гудящая пустота, и её мысли принадлежали теперь только ей.       Джинн исчез.       Ирис глубоко и разочарованно вздохнула. Хотя чего горевать. Она знала, что так будет.       На постели она лежала одна. Киарана тоже не было.       Вместо ожидаемого шатерного купола, простой мебели, шкур или небрежно брошенной скоя’таельской стёганки, увидела аккуратные, окрашенные в голубой цвет стены и тщательно побеленный высокий потолок с лепниной. Лепнина изображала гротескные лилии и что-то это всё очень сильно напоминало.       Она еле-еле поднялась на локтях — в глазах всё расплывалось.       Тотчас в другом конце комнаты произошло некое шевеление, от стены отделилась тень, подошла к кровати, помогла ей сесть.       — Не шевелитесь. — голос женщины был тих и мелодичен, — Хорошо, что ваше тело легко чинить. Я попытаюсь что-нибудь сделать. Но без выкрутасов. Ну, поживёте немного подольше — это да, но так-то вообще очень базовая у вас опция теперь… Человек человеком…       Ирис ни слова не поняла, но почувствовала, как тепло, исходящее из рук женщины проникает ей под кожу, снимает сверлящую головную боль, тошноту, дрожь. Стало легко и солнечно, боль, крикнув на прощание, ушла, и Ирис нежилась в лучах тепла и уюта, грелась, как в своё время в саду на утреннем солнышке. Зрение прояснилось и Ирис увидела, что женщина так же смугла и черноволоса, как она сама.       — Добро пожаловать в мирную Темерию, — сказала незнакомка, тепло улыбаясь. — на мирном Севере. Ваше желание исполнено. Цикл завершён.       Дверь скрипнула, и вошёл кто-то ещё.       И Ирис уже совсем не удивилась, когда увидела лицо, так бесконечно похожее на её собственное. Лицо самодовольно улыбалось и даже не особо-то пыталось изобразить сочувствие.       — Ну, горшок без крышки, — сказал Лаурин, — не знаю, как сказать тебе об этом, но ты продрыхла десять лет. И не падай в обморок, когда своих старых знакомых увидишь. Пойду скажу всем, что ты очнулась.       Он трепетно и с ехидцей улыбался. Стоял перед ней в образе человека и делал вид, что в бутылке никогда не сидел.       Десять лет… Ирис схватилась за сердце.       — А где Киаран?       За десять лет он мог умереть в этих бесконечных северных разборках. Увлечься политикой и стать жертвой яда. Поссориться с Полосками и получить арбалетный болт между лопаток. Да что там! За десять лет он мог три раза о ней забыть. Слезы брызнули у Ирис из глаз, нижняя губа затряслась. Это было жалко и глупо, но ничего с этим поделать она просто не могла — подступающие рыдания сжимали горло спазмами, в носу противно защипало.       — Я так и знал, — резюмировал джинн. — первый вопрос: где мой дражайший остроухий? Никакого недоумения по поводу того, где ты находишься, никаких комментариев, что я такой стою перед тобой, извиняюсь, во плоти. Нет и ещё раз нет! Где мой разлюбезный Киаран? Станцуем ли мы ещё безудержную мамбу под одеялом? Не протухла ли страсть за десять лет?       Смуглая женщина дернула джинна за рукав.       — Лаурин хотел сказать, что ему пришлось очень напрячься и многим пожертвовать ради этого желания. Включая пребывание в человеческой оболочке. Поэтому он будет рад в выражении некоторой благодарности лично ему.       Ирис открыла рот ещё шире.       А потом приподнялась с постели и крепко Лаурина обняла. У него были точно такие же волосы и ресницы, как у неё, и весь он был такой знакомый и до боли родной.       — Ты — моя единственная семья, — искреннее сказала ему Ирис.       Крылья носа Лаурина затрепетали, брови поползли к переносице, и он выразительно всхлипнул. Было видно, что джинн тронут.       — Дурища, — ласково ответил он. — вот сейчас дам остроухому пендель, чтобы он на тебе женился, будет тебе ещё семья. Ничего с Киараном не случилось, и никуда он не делся. Он тебя сюда и притащил, ещё скандалил, когда я сказал, что тебе нужно в зерриканское крыло, а не к Вергенцам, чтобы Н’ьянгу могла помочь. Ты проспала около трёх недель, если бы его под конец Саския не гоняла, так бы тут под дверью, наверное, и сидел. Они сейчас провожают реданцев — вернутся дня через два.       И за эти два с половиной дня пришлось пережить больше, чем многие за два с половиной года.       Смуглая зерриканская женщина (ее звали Н’ьянгу и каким -то непонятным чутьём Ирис понимала — Н’ьянгу — тоже не человек) помогла ей привести себя в порядок, одеться в скромное платье из дорогой синей переливающейся ткани. На ткани были искусно вышиты темерские лилии, и Ирис испытала страшнейшее дежавю. Уроборос в очередной раз укусил себя за хвост.       На кухне, которую она помнила ещё по тогдашним, фрейлинским временам, не поменялось ровным счётом ничего. От известковых стенок печки пыхало жаром, на железных плитах бренчали котлы и кастрюли.       Тотчас же слуги соорудили ей бутерброд из сочной индейки, пористого, смачного белого с поджаркой хлеба и какой-то зелени. Ирис с аппетитом ела, запивая всё это крепким квасом, и это было так непередаваемо вкусно, что любая тоска отступала.       Рядом сидела Н’ьянгу и методично, неторопливо рассказывала про то, во что Ирис хотела поверить всей душой и, соответственно, верить очень боялась.       Про мирную Темерию на мирном Севере. Про то, что отношения людей и нелюдей в кои веки достигли отметки «терпимо».       И что страшный тёмный Нильфгаард, спящее до поры до времени чудовище, которым Ирис пугали с её самого первого дня пребывания на Севере, теперь может лишь злобно скалиться издалека. Цепи экономических интересов держали мудака-императора покрепче тюремных.       И, рассказывая про это, Н’ьянгу кровожадно улыбалась, как заманивший жертву в кусты вампëр.       Джинн, который официально стал зерриканским принцем, ещё и всем официально наврал, что он ей брат, чтобы некоторые не думали. И это тоже была идея Н’ьянгу. Опасная она женщина была, эта Н’ьянгу, лучше б держаться от неё подальше.       Но, несмотря на опасения, Ирис доела бутерброд и с удовольствием зажила своей новой жизнью.       Тело было лёгким, звонким, хотело движения. Ирис дышала полной грудью, вдыхала морозный воздух выбранной ею родины. Странно, но новое положение вещей совершенно не вызывало у нее оторопи, наоборот необъяснимое, но стойкое чувство, что иначе и быть не могло.       Ирис снова была в Вызиме, снова в том самом замке, из которого сбежала тогда, когда началось её приключение. Это было не её, фрейлинское, крыло, а другое — гостевое.       Снова серые пасмурные стены окружали её, снова бойницы щетинились на забредшую к ним зерриканку, снова камни внутреннего дворика так и норовили от обиды поцарапать ноги.       И даже потрёпанный розовый куст, ответственный во дворе за любовь любовную, никуда не делся. Он все также коряво рос и коряво символизировал, метко цепляя угловатыми ветками намертво связанные с Пантелеймоном Ражкой темерские скрепы.       Всё было на своих местах: и куст, и библиотека, и в ней даже, как потом выяснила Ирис, уютно стояла на полке книженция, написанная мэтром Юлианом фон Латтенхоффом, в просторечии Лютиком, под романтическим названием «Тысячу раз -да».       На первой странице анонсировалось соавторство с некой дамой, имени которой поэт предпочёл не называть. Напустил туману поистине магического — надо же. А рядом стоял совсем уж эротический том виршей, сочинённых поэтом после его эмиграции в Зерриканию. Его, как рассказала Ирис потом Н’ьянгу, уж хотели предать анафеме, но молоденькая королева Анаис, желая прослыть человеком широких взглядов, строго-настрого это делать запретила. Дальнейшие переиздания удалось таки замять, но, говорят, это, самое первое, стало настолько ценным и редким, что и юные девы и благородные лорды ценили книжонки чуть ли не на вес золота.       Но были и отличия.       В отличие от двора Фольтеста, здесь никто не перешёптывался в коридорах, злобных шуршаний шелками и шиканий на, якобы, нерасторопных слуг слышно не было тоже.       Пара переживших свою старую госпожу и служившую госпоже новой фрейлин приветствовала Ирис почти искренними улыбками. По двору уже пополз активно подогреваемый Лаурином слух о том, что она, Ирис, дескать настоящая зерриканская принцесса и фрейлины во-первых были, аки драконицы, злы, что подобный слух разнесли не они, а во-вторых задавались не совсем безопасным для себя вопросом — а как с Ирис себя вести? Нейтралитет казался им лучшей тактикой и они напряжённо молчали.       Ирис такое положение вещей устраивало от и до, и она молчала в ответ. В конце концов эти мочалки доставали её не больше и не глубже, чем парочку других прибывших из провинции барышень, чего уж теперь счёты сводить.       То же самое и с Трисс Меригольд. Симпатий Ирис к ней как не питала, так питать и не стала, памятуя их предысторию. В конце концов она пришла к выводу, что лучшим отмщением будет игнор — пусть Трисс мучается любопытством — как там Геральт? Да пусть думает, что угодно.       Сама Ирис от Н’ьянгу узнала, что Геральт себе не изменял. Громко заявляя о том, что в политику он не вмешивается, а нейтралитет его второе имя, позволил уломать себя остаться в Зеррикании на неопределённый срок. По какой причине в Саду Тысячи Цветов появились дети и этим детям предстояло стать гвардейцами далеко не декоративными.       И без Геральта тут было никак.       Впрочем, холод со стороны Трисс и бывших коллег не печалил Ирис нисколько.       В Зерриканском крыле каждый рад был её видеть — Цветы, ставшие гвардейцами, знали её настоящую историю и смотрели на неё снизу вверх, как на настоящую принцессу. Многих из них Ирис знала по именам, но это теперь не пригодилось — имена у них теперь были новые, темерские, а старые, Зерриканские, следовало забыть.       Ирис насчитала среди зерриканок много Цирилл, Йеннифер и почему-то Шани.       Зерриканки деловито сновали туда сюда, перенимая опыт от уважаемых Синих Полосок       Бывшие синеполосочные комрады процветали вовсю.       Раньше, во времена Фольтеста, они не то чтобы ютились, и не то чтобы сильно себя ограничивали, но явно не занимали лучшее крыло дворца.       Ирис ахнула, увидев раздобревшего, успевшего завести семью Тринадцатого, лихо крутившего ус. Радости встречи не было предела. Все, без исключения все, были рады видеть её в добром здравии и,не скупясь на эпитеты, комментировали, как это она Хенсельта тогда мощно уделала.       А в элегантной, просто, но со вкусом одетой придворной даме с ребёнком на руках, Ирис с трудом узнала свою бывшую подругу — хлёсткую, жёсткую, в расстегнутой до пупа рубахе и под корень обрезанными волосами.       Бьянка смотрела на неё и улыбалась, а удивительная девочка, её тезка, тянулась с рук матери к хорошо знакомому Ирис золотому козлику. Козлярус был единственным, кто встретил появление Ирис без пиетета — обошёл её по кругу, обнюхал, одобрительно потёрся бородой и поскакал играть с малышкой дальше.       Всё-таки он всегда себе на уме был, этот козёл.       Они проговорили с Бьянкой всю ночь, и Ирис язвила и причитала, как Лаурин, повторяя «Ну я же говорила, что Роше», или «Ой, ну хватит уже! Скажи уж — нашла мужика и рада».       Бьянка же в ответ хваталась за голову и причитала, что прав был Тринадцатый — она обабилась и упала до уровня фрейлины, да кто ж мог подумать.       Два дня, которые должны были быть больше вечности, в результате пролетели незаметно, и когда во дворе раздался стук копыт, горло у Ирис сжало спазмом.       Она как раз стояла возле конюшен, слушая очередные байки Тринадцатого, и сразу же его увидела. Сразу же.       Он очень изменился.       В чёрном дублете и высоких сапогах из хорошей, выделанной кожи, он выглядел совсем иначе, чем раньше, в своей залатанной и перезалатанной скоя’таельской стёганке.       От его почти болезненной худобы не осталось и следа, как и от каштановых волос, которые Ирис раньше по утрам заплетала в косы — теперь они были коротко острижены, а спереди ярко выделялась седая прядь, делая Киарана удивительно похожим на человека.       Он ехал впереди, явно придерживая мощного коня, как помнила Ирис — подарок от Аеn Elle, и тоже увидел её.       Бесконечно долгую секунду они смотрели другу другу в глаза, а потом Ирис больше уже не рассуждала. Всхлипнув и подобрав юбки, она бросилась напрямик через двор, наплевав на любопытные взгляды и острую брусчатку, ранящую через тонкие подошвы туфель.       Киаран, как угадав, вовремя спрыгнул с коня, и Ирис, в духе лютиковых книжек, над которыми сама же не раз смеялась, с разбегу бросилась ему на шею.       Десять лет — подумать только!       Лаурин что-то там говорил, Н’ьянгу тоже, на них улыбаясь смотрели, но Ирис было на всё и всех абсолютно плевать — эти глаза — не коричневые, не зелёные, а всё сразу.       Киаран был здесь и с ней. Живой и невредимый. Он чуть смущённо, но несомненно радостно улыбался, прижимая её правой рукой к себе. Наверное ему было слегка не по себе, что все смотрят. Уроборос укусил себя за хвост, но жизнь продолжалась и жизнь была прекрасна. ***       — Вообще-то я тебе благодарен должен быть, что ты исчезла, — сказал ей Киаран уже после, уже с утра, после наполненной вязким маревом страсти и острой нежностью ночи.       Ирис наплевала на бубнёж Лаурина и осталась ночевать в крыле, выделенном вергенцам — в постели Киарана, на одной подушке с ним.       Сначала все было бешено и сумбурно, как будто ни он, ни она не могли поверить, что вот теперь, наконец, можно, наконец встретились, наконец-то.       Да они даже до кровати не дошли. В первый раз не дошли.       Хотя, по-хорошему, следовало бы поговорить. Следовало бы рассказать друг другу, что и как, повиниться, поделиться планами, да хоть спросить у Киарана, как он жил всё то время, прежде чем начинать стягивать с него портки.       Но нет. Совсем как в лютиковых книжках, чёрт его дери. Впрочем, не одна она вела себя, как варвар. Киаран тоже набросился на неё, как будто у него лет десять никого не было. А может — действительно не было… Разорвал шнурки на платье и опрокинул на пол, а потом так горячо вжал в паркет, что синяки на спине остались.       Несподручно было спрашивать, как у него вообще-то дела, расстёгивая его ремень и опускаясь поцелуями всё ниже и ниже.       Неизящно было интересоваться деталями вергенской карьеры, когда он дышал ей в шею, глухо стонал и резко двигался внутри, впечатывая её в жёсткий пол. А потом ещё и шептал, по своему обыкновению, на ухо невозможные вещи.       Но вот, стоило волне страсти схлынуть, как на Ирис обрушилось осознание того, что для неё прошёл лишь миг волшебного сна, а для Киарана — долгие, наполненные болью, ожиданием и неизвестностью десять лет, и она, зарыдав, начала просить у него прощения, а он говорил, что всё того стоило и её утешал.       Хотя все её страхи, что, дескать, за десять лет могло случится многое и чувства недолговечны, Киарана даже обидели. Было ясно, что он прямо-таки удерживается от сравнения d'hoine (которые в этом смысле всеядны) и возвышенного народа Aen Seidhe, готового возлюбленную хоть полвека, хоть век ждать.       — И потом, цветочек, — уточнил он, сдвинув брови. — вообще-то мне было чем заняться, кроме как любовно страдать.       Исподволь это утешение переросло опять в нечто иное, и уже на смятых простынях, скрестив ноги у него на пояснице, Ирис не думала ни о чём. Просто любовалась эльфом, его широкими плечами, рельефным поджарым телом и досадливо закусывала губу от того, что свои роскошные волосы он так обрезал. Целовала седую прядь у корней и удивлялась в очередной раз, как он похож стал на человека — без своей худобы, без длинных волос, без отчаянной тоски на лице. Но сейчас было не до рассуждений. Киаран по ней изголодался, она по нему тоже — жар внизу живота был достаточным аргументом, чтобы обо всем забыть.       А сейчас, когда жемчужное, свежее утро уже вовсю стучалась в окно, глаза у неё слипались так, что просто не было сил.       Но, кажется, для эльфа особой проблемы в этом не было — и теперь он видимо желал, после откипевшей страсти, разговоров по душам.       — Если бы ты не исчезла, — продолжал Киаран, смотря в потолок, — вряд ли всей этой политикой, договорами и контрактами заинтересовался бы. Скорее, просто жил бы себе спокойно. Не задумываясь.       Он посмотрел на Ирис и, вздохнув, заботливо натянул на неё одеяло. Потом почесал подбородок и с неожиданной, и не совсем подходящей моменту самокритикой сказал:       — Дело не в том, что Иорвет — плохой командир. Нет, командир он — отличный. Дело в том, что нельзя кому-то позволять всё на свете решать за себя. Если ты не на войне и не сидишь в засаде, то нельзя       Ирис было всё равно, что он говорит, лишь бы слышать его голос. Хотя, наверное, это было важно и стоило об этом задуматься.       Сразу задумается, как проснется.       Киаран, каким он был десять лет назад, скажем так, куда попроще. Спешил жить каждую минуту.       Но прошлый Киаран недоедал, спал на земляном полу и более чем настороженно относился ко всему человеческому.       А этот — нет.       Всё-таки, десять лет - долгий срок.       — Когда мы прибыли в Верген, я лихорадочно стал искать дело, чтобы как-то себя занять. Потому что не понимал — зачем живу? А затем меня увлекло, я многому научился от Саскии. Понял, что попросту устал ненавидеть d'hoine, да и вообще устал ненавидеть.       Киаран притянул её к себе на грудь.       — Спишь? — участливо и ласково спросил он, гладя её по голове. — Ну, спи, вам, людям, надо много спать.       Ирис не сдержала зевок.       — Я тебя хотела ещё кое о чём спросить. — пробормотала она, устраиваясь поудобнее. — Что будет завтра. А послезавтра? А через неделю?       Киаран хмыкнул.       — Завтра с утра меня ждёт разговор с Саскией. Вполне возможно — жёсткий нагоняй за непристойное поведение по отношению к уважаемой темерской барышне. Потом, скорее всего, за меня возьмётся твой братец. Очень интересно, кстати, цветочек, что ты у нас, оказывается, состоишь в родстве с королевскими особами и умалчиваешь об этом, замечу я так, к слову… А потом, на десерт — Роше с пламенеющим именем святой Темерии на устах. Так что выручай. Придется тебе сказать, что ты моя невеста.       Сон слетел с Ирис мгновенно.       — Невеста?       Хорошо знакомым жестом Киаран взял её правую руку и поцеловал ладонь.       — Помнишь, что ты обещала десять лет назад? Ты ведь поедешь со мной в Верген, цветочек? ***       Бьянка уговаривала их остаться, не ехать в зиму, тем более вергенцы, все кроме Киарана, давно уже отбыли.       — Она просто боится, что козла заберём, — язвил Лаурин, но было видно, что и сам ехать он не особо хочет.       Но Н’ьянгу что-то ему сказала, он вздохнул и стал собираться.       Козлярус же решил остаться. По словам Киарана, у которого козлёночек последние десять лет жил, за кого — за кого, а вот за Арикантуса беспокоиться не стоило. В этом плане он был кошкой, которая гуляет сама по себе — мог отлучиться недели на три и знай себе шакалить по соседним деревням, а потом спокойно, как ни в чём не бывало, поскрестись в калитку.       Киаран же, единственный из всех, был отъезду бесконечно рад.       — Мы едем домой, Ирис! Домой! — говорил он.       Ирис за пару недель уже от него про Верген наслушалась. Вырубленный прямо в скалах суровый краснолюдский город, под которым пролегали шахты, штольни и ещё Мелителе знает — что, был бы последним местом, где Ирис захотелось бы жить, если б не Киаран. Для того Верген стал настоящим домом, что было для эльфа, большую часть жизни прoведшего в лесу, довольно удивительно. А на это Киаран легкомысленно пожимал плечами и говорил, что не один там камень есть. Вокруг Вергена начинали разрастаться деревеньки — ходили слухи, что вергенцы открыли какую-то редкую серебряную жилу и вскоре процветут так, что аж Нильфгаард от зависти икнёт. Неизвестно, правдивы ли были эти слухи или нет, вреднючий Киаран комментировать это отказался.       — Вот станешь вергенским жителем, цветочек, — сказал он, и глаза его смеялись, — тогда и расскажу.       Правда ли про жилу или нет, но чем более мирной становилась жизнь, тем интенсивнее в окрестностях Вергена селились люди. И не только люди. У эльфов была своя собственная деревня, называемая почему-то затопленной и там у Киарана был дом.       Дом по рассказам эльфа был простой, деревянный и (о ужас!) без единого ковра или гобелена.       — Зачем? — пожимал плечами Киаран, с удивлением рассматривая убранство зерриканского крыла, — Не золотом же украшать…       А почему, собственно, и нет?       Ирис думала про то, что Темерия за её заслуги назначила ей пожизненное содержание, вполне и вполне приличное, и про четыре кошеля с золотыми монетами, которые Лаурин заставил её взять. На месте с коврами и разберемся.       Главное — доехать.       В последнее время ей часто становилось плохо и она ломала голову — от чего?       Наверняка последствия пребывания в стране джиннов. Скажешь об этом Н’ьянгу — запрет недели на две с отварами, припарками и прочей белибердой. Пребывать в центре всеобщей заботы Ирис устала ужасно. Так что давать новый предлог ни за что не хотелось. Иногда казалось, что это из-за отсутствия магической подпитки, из-за того, что джинн в ней больше не живёт. И что, наверное, стоит привыкнуть — все люди так ощущают: день прожит — уже хорошо.       Она вдохнула морозный воздух, подставляя лицо хлопьям снега, и в последний раз помахала рукой провожающим, смотревшим со стены.       Бьянка утирала слёзы, придерживая рукой ребёнка. Маленькая Ирис наоборот улыбалась и радостно махала ей в ответ. Молодая королева Анаис тоже улыбалась, улыбалась радостно и открыто, и в этой улыбке блестело обещание мирной Темерии на мирном Севере. Рядом стоял довольный жизнью и всем на свете Тринадцатый и залихватски крутил ус. Ирис знала, что Анаис с сопровождением планирует нанести визит в Верген уже этой весной. Тринадцатый наверняка договорился с Микой о культурном досуге и теперь предвкушал.       Роше же напротив смотрел строго, сдвинув брови — не отрывал взгляд от Киарана. Эльфа он пару дней назад буквально прижал к стене под лестницей и жёстко выснял насколько его намерения серьёзны.       — Я люблю тебя, цветочек, — сказал ей потом Киаран. — но не хотелось бы идти с тобой к алтарю только потому, что этого от меня требует Вернон Роше. Тоже мне, моралист нашёлся.       Был уже тёмный вечер, но даже при неровном, скачущем свете свечей было видно, что эльф крайне зол — ноздри точёного носа так и раздувались.       — Ты совсем не обязан на мне жениться. — не подумав брякнула Ирис. — Мы же вместе и так.       В Зеррикании никто ни на ком не женился, а уж связывать секс и брак даже в голову людям не приходило. Да и на Севере, насколько Ирис знала, брак рассматривался скорее как политический инструмент, а уж любиться супругам друг с другом на сеновале или нет — дело десятое.       Киаран посмотрел на неё резко и обиженно.       — Ах вот, значит, как?! Правильно, зачем зерриканской принцессе проходящий мимо вергенец?       На него было не угодить, и Ирис сделала тогда всё, чтобы от щекотливой темы уйти, благо теперь она знала, как так устроить, чтобы Киаран на пару часов абсолютно обо всём забыл.       Киаран её и к джинну заметно ревновал, судя по паре замечаний — считал (и не без оснований), что Ирис смотрит Лаурину в рот.       Зерриканский принц был во дворе фигурой более чем заметной. Мало того, что по нему сохла каждая уважающая себя фрейлина, так ещё и поговаривали о том, что он был бы неплохой партией для подрастающей молодой королевы.       И последней провожающей была Трисс Меригольд. Она стояла на стене — жёсткая, прямая как палка, с развивающейся копной каштановых волос и горькой полуулыбкой.       В глазах у Трисс была прогоревшая зола — словно напоминание о том, что не каждый может быть счастлив. Что даже в мирной Темерии на мирном Севере всегда будет боль. От неразделённой любви, например. ***       Они отдалились уже на несколько миль, но никто так и не прерывал молчания. Лаурин движением руки отпустил зерриканский эскорт — чёрные тени женщин растворились среди теней деревьев, и Н’ьянгу спиной словила удивлённый взгляд эльфа — теперь они остались вчетвером.       Снежная волшебная зима преобразила лес, укрыв яркую палую листву белым пушистым покрывалом. Кони шли мягко гладко, по протоптанной дороге, и Н’ьянгу казалось, что и она в её красной накидке, и фиолетовые темерские одежды Ирис, и отороченный золотом и мехом дублет Лаурина — лишние краски здесь. Лес доброжелательно пропускал их, но и радовался, что когда их не будет — ничто больше не нарушит чёрно-белое совершенство.       Один Киаран, в чёрной одежде с накинутым капюшоном, с лесом таки сливался — кожа эльфа была белой, как снег, а движения изящны, и удивительно попадали в такт колышующимся веткам. Даже когда редколесье сменилось внушительной чащей, дубравами и буковинами (Лаурин по привычке пёр напрямую), гармония не нарушилась — эльф жил и дышал вместе с лесом.       Они с Ирис отстали, и он, наклонившись с седла, ей что-то говорил. Кажется, предлагал пересесть к нему в седло, опереться на него и поспать. Голос у него был мягкий и мелодичный, и сейчас он сильно напомнил Н’ьянгу того себя — бесшабашного, тогда ещё, лесного разбойника, каким его показала первый раз королева джиннов.       Н’ьянгу пришпорила коня, оказавшись рядом с Лаурином.       — Интересно, когда она ему скажет? — спросила она джинна.       Лаурин пожал плечами.       — Скажет, как скажет. Не удивлюсь — если она сама ещё не поняла — вот, не удивлюсь…ох, люди, люди… Козлов на них не напасёшься… Меня вот другое интересует. Зародилась ли уже в ней жизнь, когда я её через междумирье тащил? Это же вполне возможно. Из-за этого и расчет Авалакха не сработал. Потому что вместо одной души стало две.       Н’ьянгу призадумалась. Даже взрослое человеческое тело междумирье изменяет. А тут — он был можно сказать ещё зигота, пара клеток. Плюс эльфийская кровь. Интересно будет посмотреть.       Они остановились на привал. До Вергена было ещё дня четыре пути, до их же с Лаурином неназываемой цели — день. Костёр ярко трещал под звёздным небом, а ночь смотрела на путников вниз миллионами глаз. Ирис умудрилась взять с собой из Вызимы абсолютно всё — включая меховые покрывала, вино, закуски, пару подушек. Наскоро возведённый шатёр стал почти уютным местом.       Н’ьянгу просто с удовольствием грела руки у костра. Ирис куталась в меховой плащ и жалась к Киарану — тот присел, и, не долго думая, втащил её к себе на колени.       — Как же ты мёрзнешь, — проговорил он растерянно.       Н’ьянгу достала из кармана камень — кроваво-красный. Отражая свет костра он, казалось, пульсировал.       — Возьми, — сказала она Ирис, — пока ты держишь его — не замёрзнешь.       Ирис взяла кровавый камень и глубоко, облегчённо вздохнула. Н’ьянгу знала это чувство — артефакт действовал, и тепло, приятно щекоча, расползалось до кончиков пальцев.       Ирис благодарно взглянула на неё.       — Спасибо! Откуда у тебя это?       Н’ьянгу улыбнулась.       «Если и сейчас не догадается, то точно горшок без крышки, как джинн и говорил».       — Один эльфийский воитель влюбился в человеческую девушку и достал этот камень чтобы подарить ей. А девушка взяла, да и убежала от него вдаль по спирали.       Ирис понимающе и загадочно улыбнулась. Киаран саркастично поднял брови — истории про сбежавших человеческих женщин его явно не радовали.       —А что потом было?       Н’ьянгу мстительно прищурилась.       — А потом он про неё забыл, раз такое дело — женился на высокородной эльфийке. И было им счастье с новой женой выше крыши. А из камешков (чтобы добру не пропадать) сделал ожерелье. Хотел подарить другой человеческой женщине, с которой его связывали, ну исключительно деловые отношения, так, в благодарность. Но опять же не успел наш доблестный воин — всё пошло не так и женщину затянуло в междумирье. Но иногда подарок приходит к тому, кому дарят, очень кривыми путями…вот и на этот раз…       Киаран фыркнул — до него тоже дошло.       Ирис совсем отогрелась и теперь сидела у эльфа на коленях явно просто так, без причины. Тот привычно придерживал её за плечо и смотрел в огонь.       На следующее утро Ирис выглядела свежей и отдохнувшей — подарок явно помог. Н’ьянгу смотрела, как Киаран целует её в щёку, прежде чем прыгнуть на своего огромного коня, и радовалась за обоих.       Почему-то очень хотелось думать о том, что всё у этих двоих будет хорошо. ***       Ярким сочным зимним утром солнце так и светило вниз, отражаясь от белого снега — яркий свет так и бил в глаза. Ни облачка не было на пронзительно-голубом небе.       Они ехали молча, наслаждаясь наступающим звенящим зимним днём. Киарана не отпускала странная, светлая необъяснимая грусть, чувство, что вот-вот закончится и вот-вот начнётся что-то новое. Он смотрел на Ирис, ехавшую на белогривой породистой тонконогой лошади рядом, на то, как блестели её чёрные глаза и играли ямочки на щеках.       Она улыбалась ему, а он улыбался ей в ответ — и это было счастье.       Через пару миль пути стало ясно, что Лаурин и Н’ьянгу что-то там себе задумали, Киаран точно знал, что путь в Верген лежал восточнее, куда восточнее. Но зерриканцам он доверял.       Через час пути его опасения подтвердились, потому что голубой пушистый ельник расступился и прихотливо блуждающая, полупротоптанная конная тропа вывела их к широко раскинувшимся озеру.       Не узнать его было невозможно.       — Эльтраль, — выдохнула Ирис и Киаран поразился своей недогадливости.       Озеро лежало как на ладони, и Киаран хорошо видел, как с противоположной стороны раскинулись две деревни — человеческая и эльфийская — из труб на крышах домов приветливо шёл дым.       Н’ьянгу вздохнула.       — У меня к вам есть большая просьба, — помедлив, сказала она, — на той стороне живёт хорошо известный вам Переш, сын Норы. Не дело ему здесь. Возьмите его с собой в Верген, отдайте в ученики библиотекарю или алхимику, а там — Предназначение позаботится.       Киаран кивнул. Н’ьянгу посмотрела ему в глаза, и они оба поняли, что будет так, как она просила.       Лаурин спешился, подошёл к кромке замёзрзшего озера и, присев на корточки, дотронулся кончиками пальцев до хрупкого льда.       Потом поднялся и, посмотрев на них, просто сказал:       — Нам пора.       И Киаран совсем не удивился, увидев как подо льдом рождается и расцветает золотое потустороннее пламя, аккуратными всполохами подбираясь к ним.       Воздух загустел, побежал клочьями, становясь вязким, с золотыми всполохами туманом.       Н’ьянгу спешилась и отвязала от седла нечто, похожее на старую плетёную бутыль, покрытую рунами.       — Элтраль пропускает. Пойдем.       А потом, зажав кувшин под мышкой, обернулась к ним.       — Вас ждёт счастливая жизнь. Мы ещё увидимся.       Ирис всхлипнула и, неловко соскользнув с коня, бросилась к Лаурину.       Тот обнял её за плечи, поцеловал в лоб, и целую вечность они смотрели друг на друга, не шевелясь.       — Помни, что я тебе сказал, горшок без крышки. Не важно кем ты родилась, важно кем ты стала. Всё с тобой будет хорошо — не потеряешься.       Потом подошёл к Киарану и похлопал его по плечу.       — Часть пути мы прошли вместе, но теперь наши пути расходятся, брат.       Ньянгу коротко обняла их по очереди и светло, легко улыбнулась, а потом подошла к Лаурину.       Лаурин зажал под мышкой кувшин и поднял другую руку в последнем прощании.       Через тридцать семь лет Киаран вспомнит об этом, болезненно вспомнит, глядя на своего сына, который будет точно так же стоять здесь, на этом же льду. И все повторится точно так же: холодный ветер будет развевать смоляные волосы полуэльфа, чёрные глаза будут так же блестеть, а на коже проступать золотые руны — письмена из страны джиннов. И опять откроется проход между мирами.       Ирис беззвучно глотала слёзы и плечи её сотрясали еле сдерживаемые рыдания. Киаран обнял её сзади, поцеловал в макушку, а когда поднял глаза — никого уже не было.       На зимнем льду, сковавшем озеро, стояли лишь они с Ирис.       Лишь кружился хлопьями совсем обычный, белый пушистый снег, да тоскливо блестел лёд, навсегда сохранивший в себе тайну.