Солнечные демоны

Только я открыл зеницы, царь упал ко мне на грудь. Он твердил: «Сынок любимый, хоть скажи мне что-нибудь!» Но, увы, как одержимый, уст не мог я разомкнуть И опять, теряя силы, стал в беспамятство тонуть. «Витязь в тигровой шкуре»

      — Ну что? — саркастически спросил владыка. — Выяснили? Проверили? Действительно Гондолин? Ой, что-то по вашему виду я сомневаюсь, что это был он!       Готмог задвинул Лунгортина себе за спину — мол, не высовывайся, — склонил голову и доложил, что город, который они обнаружили, не имеет с Гондолином ничего общего — это простое человеческое поселение, правда, довольно большое; что ни одного эльфа они там не увидели; и что они, насколько успели, устроили там грандиозный разгром.       — Надо полагать, из любви к искусству? — прищурился владыка. — Ладно, хоть так. Вот с кем мне приходится работать! Никакого соображения! Ну и дуболомы! Возвращаемся к прежнему плану, идите караульте в горах, раз все равно больше ничего не умеете.       Лунгортин припомнил, что у смертных там еще мечи были какие-то странные — тонкие, как веточки; и какие-то непонятные полые трубки.       — Это тебе, дураку, показалось, потому что ты сам огромный, — отмахнулся владыка. — Уйди уже наконец с глаз моих, чтобы я тебя не видел. Проваливай. Готмог, тебя это тоже касается, идиот.       ***       ***       ***       Отделавшись от короля, который попытался всучить ему очередной орден за спасение города и горожан, выслушав несколько донесений армейского характера и вырвавшись наконец из дворца, где каждый норовил его поздравить с недавним успехом и пожелать ему победы в войне грядущей, Алва провел остаток дня в приятной и ни к чему не обязывающей компании Марселя Валме. Вернувшись домой, он на минуту заглянул к Ричарду и выяснил, что тому стало хуже: за весь день он ни разу не приходил в себя, у него развилась сильная горячка и начался бред. В обрывках фраз, которые слетали с его губ, Алва уловил повторяющиеся знакомые имена, заинтересовался, подошел ближе, вслушался — возможно, удастся вычленить сведения о нападавшем, — и вдруг беспорядочные фрагменты мыслей, порожденных воспаленным сознанием Ричарда, сложились для Алвы в цельный, почти связный рассказ: ему стал ясен смысл утренней пантомимы Людей Чести и открылось множество других подробностей, которые он не хотел бы знать. Ричард тем временем уже трижды повторил свой диалог с воображаемым исповедником, но не выглядел ни раскаявшимся, ни умиротворенным и продолжал бормотать, постоянно обращаясь к одному и тому же, — и Алвой внезапно овладела ярость, смешанная с горечью: маленький подлый отравитель! Гнилой, как и вся их компания — и такой же тупой, как и вся его семейка! Наивно было думать, что звереныша удастся приручить: если бы не несчастный случай, тот бы уже вчера вечером недрогнувшей рукой… И кому ты должен сказать спасибо за отсрочку? Солнечным демонам!       Алва, распалив себя еще сильнее, схватил Ричарда за плечи и принялся трясти.       — Где кольцо? А ну отвечай! Я вижу, что ты меня слышишь! Куда ты его спрятал?       Голова Ричарда ударилась о спинку кровати, и он жалобно вскрикнул. От резкого звука Алва опомнился, выпустил его и бросился прочь. Уже у себя в кабинете он успокоился настолько, чтобы испытать нечто вроде угрызений совести: сначала стоило бы, конечно, разобраться, а потом устраивать сцены. Возможно, Ричард и так собирался выкинуть злополучное кольцо, или рассказать о нем, или заложить и прокутить вырученные деньги… — хотя нет, это на него не очень похоже. Так или иначе, в таком ракурсе уже сам Алва начинал выглядеть последним подонком, садистом, который без всякого повода набросился на беззащитного раненого. Думать об этом было неприятно. Алва вызвал Хуана и велел отправить кого-нибудь к Ричарду дежурить и кого-нибудь другого — обыскать его вещи и принести все, что хоть отдаленно напоминает кольца; после этого он наконец добрался до собственной спальни и моментально заснул.       Утром он обнаружил на письменном столе аккуратно выложенные на лист бумаги: родовой перстень Окделлов, можжевеловые четки, моток бечевки, три оторванных от писем круглых сургучных печати, плакетку и проволочку от бутылки с игристым вином, свитый из белой и красной шерстяных нитей браслет, засушенный маленький венок из незабудок, скрученный фитиль для масляной лампы, а также вариацию бильбоке, где шарик нужно было поймать в деревянный кружок. Искомого кольца среди этих предметов не оказалось. Алва вздохнул с облегчением, позволил себе пару минут поиграть в бильбоке и принялся за дела — как-никак, намечалась новая война, и к ней нужно было еще очень многое подготовить.       Через какое-то время ему доложили, что прибыл доктор и требует его немедленного присутствия, и Алва, подавив в себе ростки чувства вины и загнав поглубже зарождающуюся панику, отправился туда, откуда вчера так трусливо бежал. По дороге он постарался убедить себя, что ему предстоит рядовая беседа двух профессионалов, однако, увидев выражение лица врача, понял, что ничего приятного он не услышит: из-под обычной невозмутимости проглядывала несвойственная мэтру растерянность, которую тот пытался спрятать за суровостью.       — Сейчас вы мне объясните, что у вас вчера произошло, герцог, — жестко сказал врач, даже не прибавив своего любимого «господин». — Я хотел выяснить у ваших слуг, но они отмалчиваются. Как вы, наверное, знаете и сами, за ночь состояние резко ухудшилось — усилился жар, беспамятство стало глубже. Предположу, что были судороги: иначе почему снова открылись раны и откуда взялся еще один ушиб на голове? Но что их спровоцировало?       Алва прикрыл глаза и сделал глубокий вдох: очень легко было бы сказать: «Вы не имеете права меня допрашивать», очень легко отговориться: «Я сам не понимаю, что случилось, меня не было рядом, я вчера весь день отсутствовал, вы знаете, боролся с демонами — а с утра работал», очень легко промолчать — но он посмотрел врачу в лицо и сказал прямо:       — Это я. Я… его тряс. Я… рассердился.       Он понадеялся, что это прозвучало не слишком жалко. Повисла пауза.       — Ну знаете! — возмущенно сказал врач наконец. — Если вы не можете контролировать свое поведение, будучи под действием сакотты или спиртного, то приказывайте, чтобы слуги запирали вас в комнате! Неужели так сложно выполнять мои рекомендации? Если я говорю «полный покой», это означает именно «покой», а не «скандалы и драки». Герцог, вам ведь не пять лет, а это живой человек, не игрушка.       Алва отвернулся и посмотрел на дальнюю стену. Ставни были полуприкрыты, и лучи света от окна, смешиваясь с сиянием свечей, складывались в причудливые узоры. Врач снова склонился над больным и чуть погодя позвал:       — Господин герцог? Подойдите сюда, пожалуйста, и помогите мне. Применим тот способ, который мы открыли в прошлый раз.       Алва встал за изголовьем постели и положил руки Ричарду на виски — ладони сразу ощутили ненормальный даже при таких тяжелых ранениях жар. Вместо того, чтобы расслабиться и позволить врачу спокойно заняться перевязкой, Ричард дернулся, застонал и попытался отвернуть голову, словно хотел уйти от прикосновения. Врач проверил пульс и задумчиво поджал губы:       — Кажется, сегодня не работает: жаль, а я так надеялся, что мы с вами совершим прорыв в медицине. Отпустите его, продолжим по старинке, с обезболивающим.       Алва приподнял Ричарда под спину, от чего тот шарахнулся в сторону и задышал рвано и часто, как после долгого бега. Его удалось убедить сделать несколько глотков лекарства, но, принятое из рук Алвы, оно не оказало никакого действия и даже не смогло надолго задержаться в организме.       — О боги, — сказал врач. — Герцог, хватит, вы его пугаете. Выйдите. И пришлите сюда кого-нибудь крепкого и кого-нибудь толкового, чтобы запомнил все мои назначения. Это могут быть два разных человека.       «Выйдите и поставьте себя в угол, герцог». Очевидно, прикосновения Алвы теперь влияли на Ричарда сугубо отрицательно — и это точно было связано с вчерашним инцидентом. Как вернуть прежний эффект, было непонятно: извиниться — но вдруг Ричард действительно виноват, и тогда Алва был в своем праве обойтись с ним жестко? Подождать, не предпринимать ничего, в конце концов, мэтр — прекрасный специалист, он справится и сам? Попробовать еще раз вечером или на следующий день — вдруг откат временный? Деятельная натура Алвы склоняла его к последнему варианту — нужно было только дождаться, пока врач уедет, чтобы не попасться тому под горячую руку. Вскоре хлопнула входная дверь, простучали колеса по брусчатке двора, открылись и закрылись ворота — врач отбыл; затем по двору протопотали чьи-то быстрые шаги — должно быть, один из пажей был отправлен к аптекарю за новыми снадобьями.       Алва решительно собрал бумаги, с которыми намеревался поработать, рассовал по карманам любимое перо, чернильницу и печать и двинулся к комнате Окделла. Там он занял письменный стол в небольшом кабинете, примыкающем к спальне — Ричарду были выделены полноценные покои, анфилада из трех пусть маленьких, но все же отдельных комнат — кабинета, спальни и гардеробной. Столом этим Ричард почти не пользовался, предпочитая читать книги, валяясь на кровати — но кто в его возрасте так не делал, будем честны, — а письма писать, сидя в библиотеке; да и сам кабинет воспринимал скорее не как рабочее помещение, а как буферную зону между коридором и спальней, дополнительную защиту от посторонних глаз. Стол был завален всяческим молодежным хламом, который горничные даже не пытались рассортировать; чтобы разместить бумаги, все это пришлось сдвинуть в сторону.       Когда Алва заглянул в спальню, служанка как раз, устроив Ричарда полулежа, пыталась расчесать ему спутанные, слипшиеся от пота пряди; видимо, она задела гребнем ушибленное место, потому что на лице Ричарда мелькнула гримаса боли, и он, не открывая глаз, издал короткий стон. Алва отстраненно подумал, что стоит нанять опытную сиделку — нужно сказать Хуану, пусть озаботится, — и, вполголоса подозвав служанку, велел ей оставить их наедине. Когда служанка, снова уложив Ричарда и закутав его одеялом, вышла, Алва распахнул дверь в спальню пошире и сел за стол так, чтобы все время держать в поле зрения кровать. Около часа ему удалось поработать спокойно, но потом Ричард снова зашевелился и начал что-то бормотать. Алва подошел поближе и прислушался: на этот раз бред был удивительно связным, как будто Ричард вел с кем-то беседу.       — На войну? — говорил он. — Ой, эр Оскар, конечно, я очень рад. А куда? А, Первый маршал едет в Фельп? И берет только небольшой отряд? И нас берет? То есть вас берет, а вы меня? Здорово! Сейчас, подождите, я соберусь, я быстро!       При этом Ричард попытался откинуть одеяло и принялся разглаживать на сорочке складки и стряхивать с нее пальцами невидимые пылинки, как будто готовился предстать при полном параде перед очами строгого Первого маршала. У Алвы внутри словно что-то оборвалось: он прекрасно знал, что означает этот недвусмысленный жест, и много раз видел его в лазаретах у тяжелораненых и безнадежно больных. Похоже, дух покойного Феншо — не выходец, Алва специально оглядел комнату и проверил: никого не видно — явился Ричарду и склоняет его уйти за собой, внушив, что именно у него Ричард служит оруженосцем, и заманивая посулами грядущей войны. И ведь знает, где планируется ближайшая война, шельмец — кстати, именно это убедило Алву, что Феншо действительно пришел за Ричардом, а не возник у него в затуманенном горячкой мозгу: о намечающейся войне в Фельпе Ричард слышать не мог. Неужели… Неужели юнец уже успел обзавестись потомством — или благородный Эгмонт таки изменял супруге и прижил на стороне бастарда — то есть будет кому продолжить род Повелителей скал, и жизнь Ричарда мироздание уже не бережет? Ну уж нет. Алва положил руку Ричарду на грудь — уже не важно, станет ли ему от этого хуже, — и резко сказал, обращаясь в пространство:       — Феншо, подите прочь. Никто с вами никуда уже не поедет, особенно — я настаиваю — Ричард, особенно — я подчеркиваю — мой оруженосец. Отвяжитесь от него. Убирайтесь. Не злите меня!       Феншо, судя по всему, после смерти научился-таки выполнять приказы вышестоящего командования, потому что занавеску у приоткрытого окна вдруг приподняло и качнуло легким порывом ветра, а Ричард тут же замолк и расслабленно уронил руки на одеяло. Алва взял его ладонь в свою и, наклонившись к нему, доверительным тоном проговорил:       — Ричард, не верьте ему: ваш эр — это я, и я вас пока никуда не приглашаю. И еще… я сожалею о том, что произошло между нами вчера. Я был неправ. За мысленные преступления у нас не наказывают, а настоящего преступления вы совершить пока не успели. Я… не сержусь. Простите, что напугал вас.       Извиняться перед человеком, который лежал перед ним в беспамятстве и не слышал его, было странно, и в лицо ему он никогда бы такого не сказал — но, едва произнеся последние слова, он ощутил, как от его пальцев распространяется теплая волна. Ричард глубоко вздохнул, вздрогнул и открыл глаза.       — Эр Рокэ? — спросил он удивленно и моргнул. — Что я…? Что вы…? Что случилось?       — Ну, если очень кратко, то на город напали солнечные демоны, я их победил, а вас ранили. Ричард, уже поздно, а у меня еще масса дел, поэтому давайте отложим более подробный разговор до завтра. Если у вас что-то болит, нужно выпить лекарство, а потом — постарайтесь заснуть. И вы очень меня обяжете, если мне не придется снова оттаскивать вас за шиворот от Рассветных Врат.