Солнечные демоны

Под несчастною планетой только я один рожден. Не найти мне в мире друга, как ни дорог сердцу он. Кто мое разделит горе? Кто услышит горький стон? Лишь одной тобой, сестрица, я утешен и смирен. «Витязь в тигровой шкуре»

      Айрис остановилась посреди гостиной и наконец сумела оглядеться: горничная привела ее сюда и оставила в одиночестве, отправившись что-то у кого-то выяснять. Ричард рассказывал, что слуги у герцога Алвы вышколенные и расторопные, но его, кажется, не очень любят, а, скорее, терпят, повинуясь воле своего «соберано» — и поэтому она совсем не ожидала, что ее появление вызовет в доме такой переполох. Когда она подъехала и назвала себя («Меня зовут Айрис, герцогиня Окделл, и я приехала к брату»), привратник с поклоном распахнул перед ней ворота, конюх принял ее коня, а ее саму ввели в особняк, где уже в прихожей ее встретила женщина средних лет — должно быть, экономка, — сняла с нее плащ, обняла ее и с облегчением сказала, что ее уже заждались, — а потом добавила с долей удивления в голосе, что уж не думала, что письма в далекий Надор идут так быстро. Айрис списала было это отношение к ней на знаменитое кэналлийское радушие, но немного начала беспокоиться, когда служанка помоложе, горничная, по дороге в гостиную сказала ей:       — Мы так рады, что вы приехали, дорита! Соберано как раз уезжает, и так хорошо, что рядом с молодым дором будет кто-то родной, чтобы о нем заботиться.       Это прозвучало так печально, как будто горничная была совсем не рада, а, наоборот, готова была расплакаться, но Айрис решила пока не придавать этому значения и спросила:       — А Ричард не дома? Или он занят? А герцог Алва?       И правда, почему он-то сам не вышел ее встречать? Ему не сказали, а он за делами и не услышал? Или его нет в особняке?       — Соберано нет, — сказала служанка. — А молодой дор… Сейчас узнаю, как он.       Пока она ходила и выясняла, Айрис успела снять перчатки и рассмотреть половину картин, украшавших стены гостиной. Вернувшись, горничная сообщила, что молодой дор пока не готов ее принять (ничего себе! Что же это у него за занятия, интересно?), и предложила умыться с дороги и переодеться в домашнее платье. Порядки, принятые в особняке Алвы, немного сбивали с толку — к счастью, одно запасное чистое платье у нее с собой нашлось, и она позволила горничной отвести себя в купальню и приняла ее помощь — самой снять дорожный костюм и справиться со шнуровкой на платье у нее так споро бы не получилось. После этого — дела Ричарда все никак не заканчивались, поэтому горничная предложила Айрис сначала пообедать (выглядело это все более подозрительно, как будто люди Алвы темнили и хотели что-то от нее скрыть), — они вернулись в гостиную. Следуя за горничной по уже знакомому немного маршруту, только теперь в обратную сторону, Айрис отметила, что в доме стало суматошнее: кого-то проводили к выходу — она успела увидеть затянутую в белое сукно спину, — мимо пронеслась одна служанка, с тазом, потом другая, с ворохом какого-то белья, потом лакей с кувшином — как с утра, когда дом только проснулся и господа начинают вставать. Горничная сервировала на нее одну маленький круглый столик в углу гостиной, и вот, когда Айрис уже расправилась с горячим и принялась за десерт — взбитые сливки с кусочками фруктов в маленькой вазочке, — дверь наконец отворилась, и еще одна совсем юная служанка просунула голову в щель и прощебетала что-то по-кэналлийски, а горничная, которую Айрис уже готова была признать своей не то наперсницей, не то тюремщицей, сообщила, что «дор Рикардо готов, пойдемте, дорита». Он, видите ли, готов ее принять! Ну она ему задаст! Так долго держать в ожидании родную сестру!       ***       Миновало чуть меньше двух суток с тех пор, как Ричард пришел в себя настолько, чтобы отличать сны от яви, и еще около двух с того злополучного дня, о котором он с удовольствием забыл бы навсегда — короче говоря, для окружающих он болел уже пятый день. Ричард давно уже не чувствовал себя настолько слабым. Он помногу спал — а даже когда не спал, то периодически проваливался в какое-то забытье — и быстро уставал от любых действий: от разговоров (Алва при первом его пробуждении обещал ему с утра серьезный разговор и действительно снова пришел к нему утром, и Ричард принялся ему объяснять все, что узнал о намечающихся гонениях на Людей Чести — но, кажется, запутался в словах, и Алва, наверное, решил, что это снова начинается бред, потому что махнул рукой, прервал его, пощупал лоб и велел отдыхать — и Ричард не успел обсудить с ним другие волнующие его вопросы), от еды и утреннего туалета (служанка приносила ему обед в комнату, а лакей помогал умываться и бриться — точнее, будем честны, служанка кормила его с ложечки — причем на кухне все эти супы и каши для него протирали, как для младенца, — а лакей умывал и брил), а особенно — от мучительных процедур, которым его при каждом своем визите подвергал врач. Его ни на минуту не оставляли в одиночестве: рядом с ним все время кто-то сидел, или прямо у кровати, или в соседней комнате — но посторонних посетителей к нему не допускали, да и поддерживать связную беседу пока не было сил; читать он тоже не мог, а попросить, чтобы ему почитали вслух, не сообразил — тем более, ему никто этого не предложил. Оставалось занимать себя размышлениями. У Ричарда все еще держался сильный жар, а голова постоянно кружилась и была как будто набита ватой (легче становилось, когда ему на лоб клали что-нибудь холодное — или когда к нему прикасался Алва), поэтому мысли его принимали несколько фантастический оборот, но в его тогдашнем состоянии все эти невероятные умозаключения казались ему крайне логичными. Главным героем его размышлений был Алва. В горячечных снах и видениях эр неизменно являлся Ричарду в блеске королевского величия, при регалиях, с короной на голове и опоясанный мечом, окруженный таинственным сиянием, ореолом, внушавшим священный трепет, — то есть выглядел и держал себя, как самый настоящий король всего сущего, анакс из древних легенд. Очевидно, Создатель или кто-то из Ушедших — старая и новая религия в затуманенном сознании Ричарда бескровно сопряглись воедино, — прозрев, что Повелитель задумал покушение на жизнь своего анакса, ниспослал в наказание предателю солнечного демона: Ричард отлично помнил, как сидел на бортике фонтана, как солнце застила тень, повеяло жаром, как он поднял голову и увидел огромного, горящего, вооруженного топором человека — и больше не помнил уже ничего. В своем милосердии анакс простил его и, будучи в великодушном настроении, делился с ним теплом и светом, а вот в гневе был ужасен — Ричард даже испугался, когда тот все же решил его покарать сам, и испытал невероятное облегчение, когда тот отменил наказание. Объяснить себе, каким образом в мире оказалось одновременно два анакса — Альдо Ракан и Рокэ Алва, младший и старший, — Ричард не сумел, но никаких сомнений у него не осталось: в конце концов, в далекие времена в королевской семье могло родиться два близнеца, или королевская кровь распространилась по миру шире, чем это было известно — тут Ричарду почему-то пришло на ум разведение овец, — или у кого-нибудь был не оставшийся в хрониках брат, или, может быть, сестра…       — …сестра, — сказала служанка.       Погруженный в свои мысли — так было проще отвлечься от изматывающей перевязки, — Ричард не сразу понял, что она обращается к нему, а не к врачу.       — К вам приехала сестра, дор, — повторила служанка.       Ричард моргнул — служанка не исчезла, то есть она ему не повиделась. Айрис здесь — конечно, Айрис, кто еще из сестер мог приехать? Но откуда она могла узнать? Или что-то случилось дома? Служанка продолжала стоять в дверях и смотреть на него, терпеливо ожидая ответа.       — Очень хорошо, — врач повернулся к служанке. — Прекрасные новости.       — О да! — польщенная вниманием мэтра, девушка вспыхнула и затараторила, почему-то не переходя на кэналлийский: — Знаете, соберано ведь говорил Хуану, что надо нанять сиделку, а Хуан накричал на Марию, как будто она плохо заботится о молодом доре, хотя мы-то знаем, что это неправда, но все равно, знаете, не то же самое, что родной человек, и еще так обидно, наверное, лежать в чужом доме, когда никого из семьи рядом нет, то есть мы, конечно, уже не совсем чужие, но все равно… и вот соберано, наверное, сообщил семье, матушка дора не смогла приехать, а вот дорита…       Ее болтовня дала Ричарду время выйти из оцепенения, и он, собравшись с мыслями, проговорил — все еще немного растерянно и смущенно:       — Но как же я приму ее в таком виде?       Служанка прихлопнула рот ладонью, выдала ворох извинений и восклицаний и, взмахнув юбками, вылетела из комнаты. Врач улыбнулся — не то Ричарду, не то в сторону — и вернулся к своему занятию. Ричард подумал, что Айрис пустят к нему, когда врач закончит, но не тут-то было: как только тот, мягко попрощавшись и сказав Ричарду пару ободряющих слов напоследок, собрал свои инструменты и удалился, в комнате моментально появилось несколько слуг, которые сразу взяли Ричарда в оборот и вообще развили бурную деятельность. Ему вымыли волосы, расчесали, постарались уложить в модном духе и даже немного завили на концах; на постели снова сменили простыни и принесли большое покрывало с бахромой и кистями по углам; его переодели в новую сорочку, достаточно широкую, чтобы повязки не помешали ее натянуть, достаточно плотную и длинную, чтобы Ричард выглядел в ней прилично и не чувствовал себя голым, и, наконец, достаточно красивую, чтобы радовать глаз — с кружевами по вороту и на манжетах; комнату проветрили и наскоро помыли в ней пол; Ричарда слегка надушили, приподняли и прислонили спиной к подушкам, и еще одну подушку подложили под раненую ногу.       Когда комната опустела, Ричард несколько минут наслаждался тишиной и чуть не пропустил момент, когда скрипнула дверь. Он поднял глаза и увидел, что у входа стоит Айрис — в своем привычном старом платье, такая родная, такая домашняя, такая надежная и спокойная. Айрис пару мгновений колебалась, а потом бросилась к нему, почти упала ему на грудь и крепко его обняла. Ричард попытался приобнять ее в ответ — правда, левая рука, забранная в лубки, совсем не слушалась и начинала ныть от малейшего напряжения, а правую, более целую, он не мог высоко поднимать из-за повязки на плече. Ему все же удалось неловко погладить Айрис по спине, но тут плечо и ребра пронзила такая вспышка боли, что у него побелело перед глазами. Видимо, он даже ненадолго лишился чувств, потому что когда он снова открыл глаза, то увидел, что Айрис уже сидит на краю его постели, плачет и гладит его по щеке.       ***       Сначала Айрис не поняла — почему Дик до сих пор в спальне, на дворе ведь разгар дня: чтобы только проснуться, уже поздно, чтобы уже лечь, еще рано; потом — заметив его бледность, изможденный вид, подернутый туманом взгляд, неестественную позу, разглядев повязки — не поверила; и наконец — когда Дик вдруг, так и не сказав ей ни слова, беззвучно обмяк в ее объятиях, — не на шутку испугалась. Видеть брата — всегда такого крепкого, сильного, прочно стоящего на ногах — настолько беспомощным и больным было одновременно и горько, и неожиданно, и все это просто не укладывалось в голове. Нельзя сказать, чтобы он вообще не болел — нет, конечно, в детстве, когда в замок приходило очередное поветрие, они дружно сваливались всей компанией, включая молочных братьев и сестер и детей конюхов и кухарки. Но в их с Диком тандеме именно она всегда была младшей слабенькой сестренкой, о которой нужно заботиться и чье здоровье нужно оберегать. Это с ней — не с ним — сидели по ночам; это ей — не ему — поправляли одеяло, взбивали подушки, читали вслух сказки, пока она отлеживалась в постели, приходя в себя после очередного приступа; это ее — не его — поили травяными отварами и укутывали шкурами для тепла, это для нее — не для него — таскали с кухни прямо в спальню пироги…       Тем временем Ричард чуть-чуть пошевелился и слабым голосом позвал ее по имени. Айрис взглянула ему в глаза и решила для себя, что она будет теперь взрослой; она позаботится о нем; она на время его болезни примет на себя роль старшей сестры.              ***       Алва, вернувшись не самым поздним вечером в особняк и выслушав с некоторым удивлением доклад о том, что прибыла «дорита, сестра молодого дора», поднялся наверх и заглянул к Ричарду в комнату. Его взгляду открылась пасторальная картина: юная герцогиня Окделл сидела на стуле между окном и кроватью и, выковыривая ягоды голубики из принесенного ей суфле — кухарка настаивала, чтобы Алва сам утверждал меню на день, и поэтому он знал, что сегодня предполагалось на десерт для всех и что должны были готовить, согласно предписаниям врача, отдельно для больного, — кормила ими герцога Окделла. При этом она поминутно отворачивалась к окну, выглядывала на улицу и каждый раз сообщала, что проехала карета, проскакал всадник, служанка пронесла корзину с бельем через двор. Ричард, подавшись к ней, заинтересованно внимал и переспрашивал: «А сейчас что там? А какой конь? А гербы не разглядела?». На лбу у него красовалось белое полотенце, а на коленях лежала книга, заложенная ленточкой — явно утянутая из библиотеки.       Н-да, молодые люди тут без него времени не теряли, а девушка, похоже, даже не стесняется распоряжаться чужими слугами. При дворе с такой хваткой ей будет самое место — кажется, Ричард как раз начинал хлопотать по поводу фрейлинского патента… Алва осторожно прикрыл дверь и вышел: нарушать идиллию не хотелось, а объясниться можно будет и завтра, перед самым отъездом.       ***       — А где Ричард? — спросил Эмиль. — Ты его не взял? Он что, наказан? Вы поссорились?       Марсель отвернулся и, с деланным безразличием уставившись в небеса, где как раз пролетала какая-то птица, начал насвистывать простенький мотивчик. Рокэ покосился на него и ответил:       — Ричард в ближайшее время точно не составит нам компании, — он замолчал, но Эмиль ждал, и Рокэ продолжил как будто нехотя: — Он серьезно пострадал при очередном витке беспорядков — вот Валме в курсе, что творилось в городе, он помогал подавлять погромы, можете его расспросить.       — И нельзя было выехать чуть позже? — не унимался Эмиль. Рокэ поморщился:       — Если честно, когда я его оставил, он едва мог приподнять голову от подушки. Только несколько дней назад я вырвал его из лап тяжелейшей лихорадки. Может быть, он еще успеет к нам присоединиться, но у меня есть подозрения, что, когда он снова станет способен махать шпагой и ездить на коне, мы как раз довоюем и вернемся.       — И вы оставили молодого человека в таком состоянии! — укоризненно вставил Вейзель.       — Что же мне было — может, вообще не уезжать? Ерунда какая. Курт, вы меня поражаете. Естественно, я оставил его не одного, а в заботливых руках моего врача и в любящих объятиях его сестры.       ***       ***       ***       Той же ночью, когда они остановились на привал, ему явился предводитель солнечных демонов. Алва, как часто бывает во снах, тут же узнал его, почему-то решил проявить учтивость и поприветствовать его по всем правилам дипломатического протокола — хотя зачем церемониться с тупым и злобным врагом, который только что пытался уничтожить твой город? — и тут же пожалел об этом, потому что на свой титул вождь демонов отреагировал странно.       — Ты, смертный, — начал он резким тоном свою обиженную тираду, — думаешь, раз король, тебе все можно? Да вы только посмотрите на него: я им — все, все дал! Я им — колесо, я им — стремя, я им — выплавку бронзы, а они? Платят мне черной неблагодарностью!       — Да в чем дело? — ошарашенно спросил Алва, оглушенный его напором, вместо того, чтобы попытаться выяснить, что тому, собственно, понадобилось от Олларии.       — И он еще спрашивает! Кому вообще могло прийти в голову копаться в моем грязном белье? И не стыдно вытаскивать на свет ту давнюю, забытую историю! Да, я к ней был неравнодушен! Да, да, все вышло не очень удачно! Но вот так в глаза издеваться, вот так нагло, подло в глаза припоминать мне тот случай! Вы, смертные, уж не ожидал от вас такой… такой вульгарности!       Похоже, вождь демонов мог продолжать свои бессвязные обвиняющие излияния до бесконечности: очевидно было, что он не узнал того, кто совсем недавно противостоял его подданным, и вообще не проявлял никакого интереса к делам Талига. Это успокаивало: столице точно ничего не грозит, и чудовища не собираются возвращаться, даже если их вождь только притворяется — непонятно, в каких целях, — истеричным идиотом. Алва позволил себе расслабиться и приготовился слушать рассказ о какой-то интрижке в эмпиреях — правда, он подозревал, что не получит от этих пикантных подробностей никакого удовольствия, — но тут, к счастью, во внешнем мире что-то звякнуло, и сон прервался.