R U Mine?

      Когда осень окончательно вступает в свои права, ферма Хьюиттов наполняется не только запахом опавших листьев и влажной земли, но и чем-то новым — мягким, нежным, почти неуместным среди грубых стен и скрипящих половиц. Много чего ложиться на плечи женщин, которые, как и в древности, должны отвечать за сохранения огня дома. Тяжелее, когда одна из них заболевает.       Девушка не претендовала на кулинарные шедевры Люды, записанные в её потрёпанной книге рецептов: всё, что находилось внутри, на вкус было как рай. Ничего необычного, только простые продукты, большинство из которых можно вырастить на собственной земле и, возможно, что-то заграничное, далёкое, для насыщенности вкуса. Женщина чувствовала себя не важно, то и дело прихрамывая от стенки до стенки из-за сквозняков в доме. Её поясницу теперь прикрывал пояс из собачьей шерсти, но, какое до этого дело, если старушка едва ли может нормально встать с постели.       Фигура девушки тоже облачена в вязанный кардиган. Один из и не без того малого гардероба Томаса, который, впрочем, не только не возражал, а наоборот удовлетворённо закутывал её в него каждое утро.       Мужчины трудились за пределами дома за никогда не кончающейся работой: скот, земля, амбар — и всё по новой. Комнаты пустовали, а где-то наверху Люда стонала от очередного приступа боли. Девушка наведалась уточнить всё ли в порядке, с дымящейся чашкой травяного чая из её собственного сбора. Ничего необычного; ничего, что может навредить, только лёгкий сонливый эффект, необходимый для скоро выздоровления.       Она возвращается на кухню, окружённая приятным одиночеством. Ни радио, ни ветер снаружи не нарушает приятный покой, в котором можно начать творить.       На столе лежала крупная, тяжёлая — неровная по форме, с тускло-оранжевой кожурой, как будто выросшая не на грядке, а в какой-то сказке, тыква. Юная красавица проводит пальцами по её поверхности, задерживается у тугого стебля. Где-то за её спиной, в коридоре, глухо раздался звук — Томас. Его фигура неуклюже застревает в дверном проёме, не зная, можно ли зайти туда в грязных ботинках.       — Всё в порядке. Я в любом случае протру за тобой. — он готов потеряться в её нежных глазах, согласиться на это, но он прекрасно помнит, как кричит его мама, стоит ему только подумать о том, что бы запачкать кафель.       Её бровь изгибается в немом вопросе, почему мужчина продолжает недвижимо стоять. Тут же нет круга из соли?       — Томми, я не кусаюсь. Иди ко мне.       Её руки цепляются за пояс его брюк сзади и тянут на себя достаточно, что б оказаться у кухонной тумбы. Хьюитт как собака трётся об неё щекой, обнимая в ответ. Пара ненадолго замирает, прежде чем он отстраняется, постукивая по чайнику.       — Ох, так мой великан замёрз и хочет чай, да? — её голос прерывается тихим смехом. — Прости, а я тут со своей любовью.       Томас в ответ качает головой из стороны в сторону, не давая разорвать объятия. Ему точно не хотелось её обидеть!       — Я шучу, шучу. Сейчас всё сделаю, Чарли тоже?       Мужчина кивает, но не даёт ей свободно двигаться, держа руку на талии. Это только умиляет её, позволяет потеряться в романтической эйфории, но не злиться. Точно нет.       Когда с чайным перерывом покончено, он неохотно уходит, оборачиваясь до тех пор, пока входные двери не отделят его от любви, обратно в суровую реальность. Девушка же возвращается к приготовлению выпечки. Нож входит в мякоть тыквы с характерным чавкающим звуком, будто вскрывается не овощ, а нечто живое. Она вздрагивает, но продолжает. Порезанные куски отправляются в старую, почерневшую кастрюлю, вариться, пока не станут мягкими и податливыми.       Её руки работают на автомате: сахар, корица, щепотка мускатного ореха. Сгущёнка льётся густо, как мёд, яйцо разбивается с хрустом, начинка быстро собирается в глубокой миске. Где-то на середине, взгляд цепляется за мозоль на ладони. Как же раньше она её не замечала?       На верху вновь раздается шум и её вниманием завладевает Люда; нет времени рассматривать результат жизни в этом доме. Тревога оказывается ложной: старушка спит. Просто подушка, поддерживающая её в правильном положении, упала на пол. По пути вниз, она зажигает некоторые лампы в коридоре. Опускается вечер.       На тумбе её ждёт тесто. Хорошо, что не дрожжевое, а то бы давно убежало. Она не раскатывает его, только прижимает к форме прямо пальцами, растягивая по краям, словно создавая гнездо, затем заливает начинку и отправляет в разогретую духовку. Где-то на заднем дворе слышится причитание Хойта, загоняющего скот в хлев на ночёвку, а уже через пару минут он оказывается на пороге, раскидывающий одежду куда попало.       — Эй, девчонка! После сегодняшнего дня я надеюсь на хороший ужин, никаких поблажек на уход за мамой.       Она изо всех сил сдерживается, что б не закатить глаза. Чарли был настоящей занозой в заднице, но чего у него не отнять, так это работоспособности. Если ферма лишится одной пары рабочих рук, то Томас всё на себе не вытянет, поэтому приходится сцепить зубы и заниматься своими делами. Он оставляет резиновые сапоги и куртку у входа, а сам поднимается наверх. Следом появляется Томас, уставший, если судить по опущенным плечам, но с горящими глазами, стоит ему только увидеть возлюбленную.       — Оставь обувь за дверью, пожалуйста.       Он кивает, делает так, как ему сказано и быстро закрывает дверь, не давая осеннему холоду проникнуть внутрь.       — Сложный был день? — его возлюбленная приносит тапочки. — Нагрела их у камина для тебя.       Хьюитт каменеет, стоит только тёплому меху коснуться ног. Как бы сильно не любила его мама, никто не делал для него столько мелочей раньше: помассировать спину, если устал, приготовить горячий кофе к пробуждению, постирать вещи с любимым мылом, что б запах оставался дольше. Он тихо урчит, подхватывая её на руки.       — О, Томми, кто-то соскучился. Я тоже, дорогой, я тоже.       Усадив её на стол, мужчина вновь прижимается к ней, как к единственному очагу своего маленького, но яркого счастья, гладит по волосам и едва ли вклинивается, между её разведанными ногами, что б быть ещё ближе.       — Чёрт, голубки, мы же едим на этом блядском столе. Вам в спальне места мало?       Хойт стоит посреди лестницы, не зная, закрывать ли глаза Люде или снять ремень, что б согнать парочку. Она смеётся, пряча лицо у великана на груди, а он не двигается, будто боится разрушить этот хрупкий момент. И за всем шумом, запахами, голосами, за всей усталостью дня — остаётся только это: её тепло, её дыхание, её сердце под его ладонью.       Томми нехотя отлипает от неё, и, проходя мимо Хойта, получает подзатыльник.       — Руки мой, романтик. И давай без стонов за дверью.       А девушка лишь улыбается, смахивая муку со скатерти. Дом живёт, шумит, но в нём ей хорошо.