Become my wings

      Вечер опускается на Сеул очень быстро, погрузив улицы в тёмную дымку. Город зажигается огнями, мерцает. Шепчет, зазывая в свою «кроличью нору». — На сегодня всё, — Пак устало растирает шею ладонью, ведёт плечами. Чонгук жадно глотает воду, вытирая губы тыльной стороной ладони после. Суставы всё ещё ноют, напоминая о себе. Он согласно кивает, наблюдая, как Чимин собирает свою сумку. С той ночи в клубе прошло уже несколько дней. Чонгук не задавал вопросов, не упоминал о том недоразумении. Он просто пришел в тренировочный зал в четыре, на следующий день, как и просил Пак. Неловкость никуда не делась, а натянутость стала ещё более ощутимой. Её словно можно было пощупать, поиграть на ней, будто на струнах. Но ни один из них так и не решился что-то изменить, приоткрыть дверцу. Вместо этого Чон наблюдал, как после их изматывающих тренировок за Чимином заезжал мужчина, всё тот же блондин, которого Пак уволок из клуба в ту ночь. Чонгуку, по факту, нет дела до личной жизни Чимина, но было бы странно сказать, что Чон не замечает того, как Пак напрягается, едва улавливая этот силуэт у входа. Его раздражение сквозит в каждом шаге, каждом вздохе, каждом пощёлкивании пальцев. Чонгук неспешно выходит из зала, не ожидав увидеть этих двоих всё ещё стоящими у выхода и уж тем более невольно выцепить обрывки разговора, явно не самого приветливого со стороны Чимина. Гук чуть замедляет шаг, чтобы не оказаться в самом эпицентре. А Чимин будто кожей ощущает его приближение. Он поднимает раскрытую ладонь перед лицом блондина, вынуждая того замолчать. Тяжело вздыхает и, зацепив плечо собеседника, обходит его, садясь в белую иномарку за его спиной. Тот же лишь довольно хмыкает, вздёрнув бровь, и тут же усаживается за руль, срывая автомобиль с места. Чонгук невольно провожает взглядом удаляющуюся машину, поморщившись от визга покрышек. Медленно идёт в сторону своего арендованного внедорожника, забрасывая спортивную сумку в салон. Он садится за руль, но не спешит отъезжать. Лениво листает соцсети, натыкаясь на свежие фотографии Хосока, где только сейчас замечает отметку собственного аккаунта. Листает «карусель» и стопорится на фотографии, сделанной фотографом в клубе, той ночью, из толпы. Ракурс ловит их синхронное с братом движение, но Чона вдруг интересует совсем не это. Тёмная макушка, стоящая прямо перед объективом камеры, попавшая в кадр. Он помнит, что в том месте стоял Чимин, помнит слишком отчётливо. Улыбка дёргает уголок губ, а в памяти — тот омут агатовых глаз, который врезался слишком глубоко. В тот вечер взгляд Чимина был другим, манящим, интересующим, забирающимся под кожу мурашками. Чонгук никак не может охарактеризовать то, что с ним происходит. А что-то происходит. Чимин слишком въедается, просачивается в мысли тогда, когда совсем не надо, невовремя. Глаза цепляются за родинку на шее, у самого ворота рубашки, а пальцы сами приближают снимок. Такая чёткая, аккуратная, будто создана для того, чтобы её касались, желательно губами. Слишком идеальное место. Интимное, укромное. Чонгук начинает злиться. Сам на себя. Ведь границы, возведённые им же самим ещё в самом начале, начинают смываться. Так неправильно. Ему это не нужно. Не сейчас. Двигатель отзывается рёвом, эхом проносясь вдоль улицы, и внедорожник тут же срывается с места.

***

      Следующие несколько дней пролетают едва заметно. Усталость начинает оседать на лице синяками под глазами и обезболивающими пластырями на мышцах. Напряжение между мужчинами раздражает обоих, и это, несомненно, сказывается на их совместной работе. На этот раз Чонгук выходит из театра раньше Чимина. Сидя в машине, Гук листает свой плейлист в телефоне, подключённом к аудиосистеме. Найдя что-то подходящее, он чуть запрокидывает голову назад, прикрывая устало веки. Он устал. И больше морально, чем физически. Ему это страшно надоело. Эта грёбаная недосказанность, витающая между ними в воздухе, давит с каждым днём всё сильнее. Должно быть плевать, но почему-то не получается. Они друг другу никто. Они друг другу ничего не должны. Поэтому, какое к чёрту Чонгуку дело до того, что там себе надумал Пак?! Он поговорит с ним завтра же. Надо будет, силой заставит того говорить и решить эту несуществующую проблему глобального масштаба. Хватит. Он давно не мальчишка. А сейчас он оказывает услугу по собственной воле, безвозмездно, поэтому имеет полное право хотя бы на то, чтобы получить хоть какие-то объяснения. Чон опускает голову обратно, неохотно раскрывая глаза. Наконец заводит двигатель и только сейчас замечает вышедшего из театра Чимина. Тот идёт пешком, заметно нервно перебирая ногами. Удаляется стремительно. И Чонгук уже готов отъехать, как снова замечает того самого блондина. В этот раз он не встретил Пака у входа, наоборот, будто дождался, когда тот выйдет и пойдёт домой. Вот только зачем ему это? Следит? Чонгук дожидается, когда между ним и светловолосым мужчиной образуется некая дистанция, а после всё же трогается с места, медленно двигаясь вслед за преследователем так, чтобы не оказаться замеченным. Он понятия не имеет, зачем это делает. Нутро не подсказывает, оно действует напрямую, без промедления. А Чон будто наблюдает за этим всем со стороны, всячески пытаясь оправдать свой поступок. Если не для кого-то, то хотя бы для самого себя. «Благими намерениями вымощена дорога в Ад. Благими делами в Рай.» Ни в Рай, ни в Ад Чонгук не верит, но ощущение, что «просто должен», стягивает сухожилия, заставляя ему поддаться. Через несколько невыносимо долго тянущихся кварталов, блондин вдруг ускоряется и нагоняет Чимина, ухватив того за локоть и силой развернув к себе. Пак слегка отшатывается, явно удивляясь, а Чон паркуется недалеко и выходит из машины. Не спешит показываться, ведь он сам до конца не понимает, что происходит. И, возможно, ему всего лишь что-то показалось, а он уже накрутил себе детективный триллер. Будет глупо. Очень-очень глупо. — Ты какого хрена тут? Слух вылавливает обрывки фраз, но всё ещё никаких ясности и уверенности. — Чёрт… — Чон шипит себе под нос, накидывая на голову объёмный капюшон балахона. — Я, по-моему, тебе ясно дал понять. Развлеклись, и хватит, — Пак злится. Голос его вибрирует, а блондину, кажется, совсем плевать. — Перестань строить из себя неприступную крепость. Сейчас этим себе цену не набьёшь. Нам было хорошо, так почему не продолжить? — не унимается мужчина напротив, ухватив Чимина за запястье. — Ты, видимо, туго догоняешь. Мы хорошо провели время, не единожды, заметь. Но на этом всё, — взгляд сужается. — Мне не надо набивать себе цену, малыш, я не того формата. И поверь мне, тебе бы не хватило в любом случае, — едкая ухмылка, а голос едва не шепотом, приблизившись к чужому лицу. Блондин скрипит зубами, переливаясь красками ярости на лице. Играет желваками, крепче сжимая пальцы на запястье Чимина. — Ты хотел чего-то серьёзного? Правда, что ли? — Пак хохочет в голос, небрежно вырывая запястье из хватки. — Решил поиздеваться? — повышая голос, наступает, ухватывая брюнета за ворот кожаной куртки. Дёргает на себя, притягивая ближе. Пак скидывает с плеча сумку на землю, подбивает чужую руку, а после силой толкает мужчину в грудь, заставляя отшатнуться. Шипит себе под нос, матерясь, и отряхивается, будто его испачкали. Накопившаяся нервозность получила шанс выйти на волю, оседая покалыванием в ладонях. Чимин уже и забыл, когда в последний раз дрался, по-настоящему, отстаивая свои права. Воспоминания из глубокого прошлого вдруг горечью подступают к горлу, руки внезапно становятся влажными, а сердце в груди бьется слишком быстро. Блондин рывком подаётся вперёд, но напарывается тут же на кулак Пака, чётко проезжающийся по мужскому лицу. Адреналин всплеском ударяет в кровь. Костяшки болят и ноют. Чим покручивает кулаком в воздухе, будто пытаясь согнать эти ощущения. И в какой-то момент не замечает, как на его горле оказываются чужие пальцы, стремительно сжимающиеся. Злоба сменяется растерянностью, а ощущение земли под ногами растворяется с каждым чужим шагом. Он пятится назад, ухватившись за руку блондина на своей шее. Пытается разжать пальцы, но собственные будто отказываются слушаться, дрожат. Память истерически подкидывает вспышками то, что он на протяжение долгих лет всячески выжигал в своём сознании, но сейчас будто всё повторяется и ощущения возвращаются, ударяя с новой силой. Выражение лица сменяется едва не на оскал с вкраплениями слёз в уголках глаз. Уши закладывает, а от этого он совсем не слышит, что говорит этот ублюдок, он лишь смотрит, как тонкие губы шевелятся, то растягиваясь в улыбке, то сменяясь на злобную кривизну. Затылок уже чувствует твёрдую поверхность, следом и лопатки. Блондин вдавливает Пака в дверь его же подъезда, от чего Чимин постоянно попадает локтем по кодовому замку, заставляя тот противно пищать, выдавая «неверный код». Паника накрывает слишком быстро, ненужно, невовремя, и дышать становится всё труднее, даже не от чужих пальцев, сдавливающих глотку, — они не собираются душить насмерть, так, представление да и только, — от бьющегося в бешеной агонии сердца, которое грохочет в ушах и заставляет грудную клетку сдавливаться и болеть, словно её сейчас живьём проломят. Чимин не боится этого урода, его не пугает то, на что тот решился от собственной никчёмности. Его пугают его воспоминания, которые выдёргивают с мясом гвоздь за гвоздём из крышки того злосчастного ящика под названием «прошлое». Ладони холодеют, Чимин теряет связь с реальностью, потому совсем не осознаёт, что в данную секунду обидчик резко отстраняется, а на шее чувствуется прохлада после чужой хватки. Пак оседает на землю, стекая по железной поверхности двери за спиной, хватается хаотично то за горло, то за собственные волосы. Дышит порывисто, очень быстро, едва успевая насытить лёгкие кислородом, которого по-прежнему не хватает. Чонгук наносит несколько увесистых ударов в челюсть блондина, ещё несколько по рёбрам, а потом отшвыривает мужчину подальше, заставляя того прокатиться кубарем по асфальту. Садится на корточки вблизи его лица и склоняется ещё ниже. Поглаживает по волосам, а после запускает туда пятерню и сжимает в кулак, оттягивая у корней до яростного шипения и кряхтения мужчины. — Ещё раз увижу тебя возле него, хирурги будут собирать тебя по кускам. Занятная мозаика получится. Мне будет только в кайф, не сомневайся, — Чон с силой опускает блондинистую голову на землю, ударяя затылком об бетонное покрытие подъездной дорожки. Гук встаёт на ноги, перешагивая через согнувшееся пополам тело, и подхватывает сумку Чимина. Подходит и осторожно усаживается на корточки возле Пака. Тот едва не рвёт на себе волосы, качаясь на месте и ударяясь каждый раз спиной о железную дверь. — Эй, всё хорошо? Чимин? — Чон пытается привлечь к себе внимание. — Он больше не тронет. Всё в порядке. Пак трясет периодически головой, говорит что-то несвязно, бормочет вперемешку со стонами, и Чонгук, кажется, догадывается, что происходит с Чимином. Он опускается перед ним на колени, удобно усаживаясь, аккуратно берёт за плечи, останавливая от беспрерывного покачивания. — Чимин. Посмотри на меня, — слегка встряхивая. — Чимин. Это я, Чонгук. Смотри на меня, — Пак кое-как поднимает бегающий, тревожный взгляд, рвано хватает воздух ртом, словно что-то мешает ему нормально дышать. В глазах слёзы, которые бесконтрольно срываются с век по щекам. Губы дрожат и продолжают что-то еле слышно бормотать. — Хорошо. Уже хорошо. Смотри на меня. Слушай меня, мой голос. Внимательно слушай, — Чонгук действует методично, будто подбирает ключи к состоянию Пака. — Давай сядем удобнее, — надавливает на мужские колени, чтобы тот опустил и выпрямил ноги. Пак слушается неохотно, будто пытается сопротивляться, но всё же опускает. — Молодец. Чимин, я хочу, чтобы ты смотрел на меня внимательно. Ты должен сказать мне, во что я одет, — Чонгук вкладывает свою ладонь в чужую напротив, медленно сжимая её, словно массируя. После поднимает и укладывает себе на грудь. — Трогай и называй вещь. Перечисляй. Вслух, — следит внимательно за тем, как Чимин хаотично бегает глазами по нему, заостряя внимание на своей же ладони. Медлит, пытаясь сосредоточиться. — Не могу, — шепчет еле слышно, сжимает балахон на груди Чона, опускает голову и снова заливается новой волной приступа, слишком шумно дыша. — Можешь, — Чонгук поднимает свободной рукой его голову обратно за подбородок. Укладывает ладонь на щёку, давая почувствовать её тепло. — Трогай всё, что видишь на мне. Меня… Чимина ощутимо трясет, но глубина тёмных глаз напротив приковывает внимание. Хочется поверить. Ему это нужно. Хотя бы сейчас, когда он в шаге от пропасти. Хватка на груди слабеет, а ладонь скользит по ткани ниже. Гладит, ощупывая мягкость материала. — Вот так… — тихо проговаривает Чонгук. Брюнет тянется второй рукой к чужому лицу, большим пальцем проходится по чёрной серёжке в губе. Заостряет свой взгляд на ней, а Чон в ответ непроизвольно приоткрывает рот. Пальцы Чимина ледяные, кожа моментально реагирует, вспыхивая мурашками под одеждой, но Гук не подаёт виду. Он внимательно смотрит за тем, как меняется лицо Пака, истерика медленно начинает отступать, дыхание замедляется совсем немного. Чон видит, как Чимин пытается изо всех сил сосредоточиться, как хмурит едва заметно брови, как облизывает пересохшие губы. Чим тянется чуть выше, к пирсингу в брови. — Проговаривай вслух то, что трогаешь, — Чонгук говорит осторожно, продолжая сидеть максимально близко. Задерживает дыхание, когда чужие руки изучают его лицо. Ощущения странные. Пальцы холодные, но дискомфорта не приносят. Лишь иногда касаются чуть грубее, словно не веря в то, что сейчас происходит, не веря, что тот, кого они трогают, настоящий. Пак тянется ещё выше, обеими руками вплетаясь в волосы. — Мягкие, — наконец выдавливает Чимин сиплым голосом, будто он срывал голосовые связки битый час. Чонгук лишь улыбается уголком губ, радуясь, что тот потихоньку приходит в себя. Метод рабочий. — Дальше, — аккуратно командует Чон. Пак спускает ладони ниже, поглаживая шею, а Гук шумно втягивает воздух. — Капюшон, — гуляя пальцами по ткани на шее Чонгука. Тот положительно кивает в ответ. Ниже, скользя по мужским плечам, добираясь до самих ладоней. — Пальцы, — отрываясь от лица напротив, смотрит на мужские руки, одна из которых в татуировках. Гладит её, следуя кончиками пальцев за контуром чернил под кожей. — Тату. — Молодец. Легче? — спрашивает с осторожностью. — Мне нравятся, — дыхание становится почти ровное, сердце наконец успокаивается, принимаясь отбивать привычный ритм. — Значит, легче, — улыбка, выдох облегчения. Чонгук неспешно поднимается на ноги, поднимая за собой и Чимина. Тот стоит на своих неуверенно, слабость накатывает волной, едва не подкашивая колени. Он облокачивается спиной о дверь позади себя, растирает лицо ладонями, и только сейчас его вдруг пробирает жуткое чувство стыда. Ему стыдно, что Чонгук оказался свидетелем всего этого. Ссоры с ублюдком, не знающим слова «нет», которого, кстати, и след простыл. Приступа, который не навещал Чимина уже много лет. — Ты как? — Чон укладывает ладонь на плечо Пака, слегка разминая пальцами мышцы. — В порядке? Это твой дом? — Да, мой… — совсем тихо. — Поднимешься или помочь? — Поднимусь, — бросает взгляд на Чонгука, который убирает руки в карманы спортивных штанов. — Хорошо. Тебе надо отдохнуть. Может, завтра сделаем перерыв? — Чон склоняет голову чуть на бок, ожидая ответа. — Да, хорошо… — соглашается, отлипая от двери. Чонгук отходит на пару шагов спиной назад. — Точно в порядке? — Да. Уже да… — Ладно. Я пойду, — салютует Чон и разворачивается к Чимину спиной. Несколько шагов в сторону дороги, и он стопорится. — Стой, — Чим резко выкрикивает, останавливая мужчину на полпути. Тот оборачивается, удивленно вскидывая брови. — Выпить не хочешь? Чонгук смотрит на Пака с полминуты, не давая ответа. Видимо, раздумывает. — Было бы кстати, — наконец отвечает и улыбается так открыто, что у Чимина вдруг начинает колоть в груди. Эта блядская улыбка словно какой-то допинг. Но он рад её видеть. Особенно сейчас… Мужчины поднимаются на самый последний этаж. Чимин пару раз промахивается по кнопкам электронного замка. Руки всё ещё плохо слушаются. Тело пронизывает сумасшедшая слабость, ноги кажутся свинцовыми. Дверь наконец положительно пищит, и Чимин первым заходит в квартиру, бросая на пол сумку. Небрежно стягивает ботинки, опершись плечом о стену. Чонгук входит следом, закрывая за собой дверь. Сперва неуверенно мнётся у порога, а после всё же шагает вглубь, сбросив обувь. Апартаменты на последнем этаже довольно приличные, не сказать, что слишком огромные, но достаточно просторные. В открытой гостиной уже приглушенно горит свет от нескольких торшеров у большого дивана. Пак распахивает тяжелые шторы, открывая панорамный вид на ночной Сеул, который добавляет света от мерцающих огней города. Красиво. Чимин скидывает с плеч куртку и бросает её на барный стул, стоящий у кухонного островка. Роется в ящиках и выуживает оттуда два стакана и бутылку виски, не спросив предварительно Чонгука о том, какой алкоголь он предпочитает. По правде говоря, у Пака, кроме односолодового и пары бутылок пива в холодильнике, ничего и нет, но его состояние требует чего-то гораздо крепче пивного градуса. Несколько кубиков льда звенят о стеклянные стенки стаканов, и Чимин заливает их янтарной жидкостью. Чонгук слышит звон и переводит взгляд в сторону кухни, где возится брюнет. Неспешно шагает в его сторону, продолжая рассматривать квартиру. Ему на удивление нравится. Довольно сдержанно, но со вкусом. В стиле самого Чимина. И что больше всего Чона привлекает во всём этом, так это освещение. Оно везде не слишком яркое, тёплое, обволакивающее. Создаётся ощущение уюта. Такого домашнего. Такого нужного. Он подходит к островку и тянется к бокалу, закатав рукава толстовки до локтей. — И часто у тебя панические атаки? — вдруг спрашивает Чон, на что Пак сперва крепко сжимает свой стакан, а после тяжело вздыхает. — Их не было уже несколько лет… — с горечью произносит Чимин. — Поэтому я растерялся в первые секунды и потерял контроль. Я отвык, — горько хмыкнув, делает внушительный глоток виски. Чонгук смотрит на то, как Пак задумывается над чем-то, погружаясь куда-то глубоко в себя. Ему становится интересно, что же такого произошло с этим мужчиной, что оно оставило такой след. Такой длительный, болезненный, изматывающий след. — Я знаю, что это такое. К этому нельзя быть готовым, даже спустя долгое время, — Чон топит взгляд в стакане, делая глоток следом. Чимин поднимает на него глаза и смотрит долго-долго. Молчит. Он знает, что это такое. Он его понимает. Чонгук оказывается не таким уж заносчивым, жутко раздражающим говнюком, как мог казаться. Его взгляд глубокий, а сейчас слишком знающий, о чём говорит. Это читается в каждом изгибе мимики. И Пак не понимает, откуда вдруг появляется такая всепоглощающая благодарность за то, что именно Чон оказался сегодня рядом. — Как ты оказался возле моего дома? — Чим задаёт возникший внезапно вопрос. Чонгук выдыхает, рисуя лёгкую улыбку на губах. Вопрос занятный даже для него самого. — Так вышло. Как-то, — едва не смеётся. — Я был готов уехать, но заметил этого ублюдка в самый последний момент. Сам не знаю, какой чёрт дёрнул меня поехать вслед за ним, но этот урод давно мне казался подозрительным, — признаётся Чонгук, на что Чимин удивлённо изгибает бровь. Чон осушает бокал и ставит обратно на стол. — За тобой я не следил, не думай, — замечая на себе всё такой же пристальный взгляд. — Не думал, — без промедления отвечает Пак. Тянется через стол и наполняет стакан напротив снова. Чимин доливает виски и себе, а после берёт бутылку за горлышко в одну руку, бокал в другую. — Спасибо… — слишком мягко, непривычно для Пака. — За всё, — прямой взгляд в глаза и встречный кивок Чона. Всё было понятно и без слов. Для обоих. Просто вовремя. Просто очень нужно. Брюнет обходит мужчину, держа в руках выпивку, и направляется в гостиную. Ставит бутылку и бокал на мраморный столик перед диваном, а сам же усаживается на пол, облокачиваясь спиной на тот самый диван и запрокидывая голову на мягкое сидение. — Присаживайся, где хочешь, — на выдохе произносит Чимин, закрывая глаза. Чонгук неспешно идёт в гостиную вслед за Паком. Рассматривает диван и пару кресел напротив. Делает глоток и опускает стакан с виски на столик, а сам садится рядом с Чимином на пол, по-турецки. — Отсюда красивый вид, — Чон нарушает тишину первым. — Ага. Я едва не дрался за эту квартиру с одной противной дамочкой, — затылок Чимина всё так же лежит на мягком сиденье, веки прикрыты. Он слишком измотан, чтобы держать себя в руках. И сейчас ему абсолютно плевать, как он выглядит и что делает, даже несмотря на то что у него гость. Пак почему-то уверен, что Чонгуку нет дела до его гостеприимства, но чужое присутствие неожиданно успокаивает. — Могу я задать вопрос? — довольно ожидаемо для Чимина. Брюнет делает глубокий вдох. Он был готов к этому, он был уверен в этом, просто ждал. И вопрос сейчас, на самом деле, для него состоит в том, хочет ли он давать на него ответ. Чонгуку. — О причине моих панических атак? — Да. Пак улыбается, сидя всё в том же положении. — Ты не обязан отвечать, естественно. Мы чужие люди… — Чонгук смотрит в панорамное окно на мерцающий город, а после, присмотревшись, замечает и их собственное отражение, в котором видит, как Чимин поднял голову. Последние слова Чонгука заставили Пака бросить на него уставший, тёмный взгляд. Хочется, чтобы он улыбнулся. Прямо сейчас. Очень надо. И внезапно возникает желание исправить тот факт, о котором сказал Гук. Сегодня что, полнолуние? Магнитные бури? Почему всё вдруг разом идёт наперекосяк, меняя траекторию кардинально?! — Не обязан, — вторит Чимин. На что Чонгук понятливо кивает и делает очередной глоток виски. Пак делает то же самое, а после ставит бокал обратно, прокручивая его по поверхности мрамора пальцами, наблюдая, как тают остатки льда в жидкости. — Я сирота. Рос в приюте, пока меня не усыновили, — брюнет решается, а Чонгук удивляется, не ожидав. Серьёзность мгновенно окутывает, заставляя слушать внимательно, потому что Чон кожей ощущает, что рассказ будет не из лёгких. — Мне было пять, когда меня усыновили. Всё было относительно хорошо, поначалу, — горькая усмешка. — Несколько первых лет я привыкал, ко всему. К семье, к дому, к их привычкам и правилам. После, когда я взрослел, всё становилось сложнее, страннее. Я не понимал, почему отец часто ночевал в моей комнате и почему мне нельзя было об этом никому говорить, даже матери, — Чонгук хмурится. Догадки скопом лезут в голову, и каждая из них «краше» другой. — Но чем старше я становился, тем дальше заходил этот ублюдок и тем больше я начинал понимать, — Пак сжимает в руках бокал, таращась на его содержимое. — И когда я стал задавать вопросы, не ему, матери, тогда он начал меня бить. Всё чаще и изощреннее. Чимин пропускает смешок, а Чон замечает, как у того бегают желваки на лице и пальцы отзываются дрожью. Чонгук молчит, слушает не отрываясь, а у самого душа ноет от осознания. Кажется, Паку даже продолжать не надо, Гук догадывается, чем завершится эта история. — Мне было двенадцать, когда эта мразь впервые ко мне прикоснулась, — морщится, едва не скрипя зубами. — После он душил меня, пока я не начал терять сознание. Так он дал понять, что будет, если я посмею кому-то рассказать, — брюнет нервно смеётся, но это больше смахивает на оскал, а глаза вдруг наливаются влагой, блестят. Чонгука, кажется, уже тошнит. Он не рад, что открыл рот и разворошил старые раны, да так, что кровавые брызги разлетаются в разные стороны. Сейчас многое становится на свои места. Холодность, жесткость и недоверчивость Чимина оправдана сполна. Она выкована болезненным прошлым, перекроившим хрупкое детское сознание полностью. И внезапно становится интересно, был ли когда-то Чимин счастлив, по-настоящему, искренне?! — Мне было тринадцать, когда он впервые меня изнасиловал, — Пак залпом выпивает подряд две порции виски, поморщившись от обжигающего все внутренности послевкусия. — Это было один раз? — Чон следует за брюнетом и опустошает свой бокал, молясь услышать положительный ответ. Злоба накатывает постепенно, и кулаки непроизвольно то сжимаются, то разжимаются. У него в голове не укладывается то, что рассказывает Чимин. Это и словами не описать, а этому мужчине пришлось это когда-то пережить, в таком юном возрасте. Хочется что-то сломать, а таких людей подвергнуть самому жестокому наказанию, без надежды на гуманность. — Если бы, — болезненно усмехается Пак. — Он сделал это со мной трижды. И каждый из них я запомнил на всю жизнь. Он избивал меня между делом, напоминая мне, что я всё также не имею права открывать рот. Множество раз он повторял мне, шепча своим омерзительным, прокуренным голосом на ухо, что мне никто не поверит, даже если я и решусь рассказать. Я терпел. Таил злобу и ненависть, несчетное количество раз представлял, как вспарываю его брюхо ножом. Столько же раз я мысленно его кастрировал, — горечь скапливается на кончике языка, а алкоголь наконец начинает действовать, притупляя внутреннюю боль, вспыхнувшую от воспоминаний. — А мать? Неужели она не видела, не замечала? — хочется найти в этой истории хоть каплю человечности. — Не-а. Она работала медсестрой. Почти всегда брала ночные смены, а днём отсыпалась. Мне казалось, её вообще мало что заботит в этой жизни. — Пиздец… — не сдерживается Чон. — Ага, — опустевший взгляд поднимается на мужчину. — В шестнадцать я впервые дал ему отпор. Я действительно пригрозил ему ножом, сказав, что если он ещё хоть раз ко мне прикоснётся, то я убью его. Я был так уверен в себе в тот момент, что он, правда, испугался. С тех пор я спал с маленьким раскладным ножом под подушкой. — Чимин… — Чон перебивает мужчину, накрыв внезапно его ладонь своей. — Всё в порядке, — тут же отвечает Пак, глядя на напряженную кисть поверх своей руки. Тёплая… — Об этом знает только Тэхён, и как показывает практика, иногда полезно высвободить своих демонов, — Чимин вдруг улыбается. Мягко, совсем иначе. — В восемнадцать я подал заявление в социальную службу о желании отказаться от опеки. Его утвердили, приёмные родители не возражали. — Полиция? — снова перебивает Чонгук. — Нет. У меня не было никаких доказательств. Он больше меня не трогал, а я просто ждал этих восемнадцати лет, словно я заключённый, у которого срок подходит к концу. С тех пор я выгрызал своё будущее собственными зубами. Я наконец ощутил свободу. Принадлежал сам себе. Я радовался этому, словно ребёнок сахарной вате. Всё, чего я достиг, — это мои кровь и пот, — он осматривает свою квартиру, словно очерчивая взглядом то, о чём говорит. — Так нельзя же… Этого педофила надо было наказать, — Чон уже слегка захмелевший, бьёт кулаком по мраморному столику. Чимин смеётся, замечая состояния мужчины. Расслабляется в его присутствии, несмотря на то что вывернул перед ним душу почти наизнанку. Чонгук правда раздражал его. Сильно раздражал. Но сейчас это всё будто улетучилось. Растворилось в его сегодняшней улыбке. Пак снова смотрит на его губы. Они красные. И влажные. Притягивают, чёрт возьми, как и та крошечная родинка под нижней губой. Он бы облизал её языком, а после и по всем губам прошелся. Интересно, какие они на вкус? Алкоголь явно постирал все тормоза, посрывал заглушки, поэтому Чимин лишь встряхивает головой, избавляясь от навязчивых пошлых картинок, плавно перетекающих в откровенную порнографию. — Его жизнь и так наказала. Карма та ещё сука, — довольно ухмыляется Пак, возвращаясь к разговору. — М? — Он умер через год, как я получил свободу от опекунства. Рак предстательной железы. «Сгорел» за двенадцать месяцев, — разливая остатки виски по бокалам. — Надо же… — выгибает бровь Чонгук и как-то неоднозначно пожимает плечами. — И даже не жаль, — хмыкает, поднося ближе к Чимину свой стакан. — Выпьем за это? Чимин удивлённо выгибает бровь и таращится на Чонгука. — Да, мне не стыдно. Такая тварь заслуживала ещё больше мучений, так что, можно сказать, ему повезло, — сам чокается с бокалом Чимина, не дожидаясь ответной реакции. — А ты жестокий, — пряча улыбку в глотке виски. — Я справедливый, — поправляет Чон. Мужчины сидят вот так в гостиной всю ночь, говоря обо всём и ни о чём. Чимин рассказывает Чонгуку, как прошел свой путь до ведущего танцора в театре Хосока. А Чонгук решает, что хватит откровений на сегодняшний вечер, да и, по правде говоря, он не уверен, что кому-то есть дело до его прошлого, которым, действительно, сложно делиться. И Чона всё ещё удивляет тот факт, что Пак на это решился, поведав свою болезненную историю именно ему. Это льстит, безусловно.