Become my wings

      До намеченного выступления остаётся всего два дня. Чимин нервничает всё сильнее с приближением даты, обведённой в красный кружок на календаре. Он смог обучить человека за две недели тому, на что у многих уходят месяцы, а то и годы. В пору гордиться собой, но что-то внутри всё равно тревожит. Нет, он уверен в Чоне. Знает, что тот доведёт дело до конца, не бросит. Но всё внутри сжимается почему-то от мысли, что после этого всё закончится. Разом. Возьмёт и прекратится. И так ведь и будет. Чонгук выполнит свою задачу, а дальше что? Улетит обратно в Штаты? Именно. Но почему Чимину этого так не хочется? Брюнет разминается в тренировочном зале в ожидании своего партнёра. Сейчас ему даже нравится как это звучит, когда он думает именно о Чонгуке. И несмотря на их разногласия в самом начале, колкость и ядовитость, — ему комфортно с Чоном. Даже слишком. Это пугает, но почему-то согревает одновременно. Чёрт возьми, неужели он… — Привет, — с грохотом распахивает двери Чонгук. Он дышит порывисто — спешил. — Возьмёшь? — протягивает картонную подставку с двумя стаканчиками кофе, которые прихватил по дороге. — Привет, — Чимин улыбается, будто смущённо, словно он думал слишком громко и его услышали. С ним что-то творится в последнее время. И причина этому стоит прямо перед ним. — Ты бежал, что ли? — подходит ближе, забирая напитки. — Нет, но не хотел опаздывать. Я пошел через парк, пешком, — быстро скидывает с плеча спортивную сумку и стягивает джинсовую куртку следом. — Пешком? — удивлённо вскидывает брови Чимин. — Да, — посмеиваясь, — я всё утро искал ключи от арендованной машины. Так и не нашел, гадство, — Чонгук наклоняется к сумке, чтобы достать оттуда вещи, а Чимин замечает на серебристых волосах пару лепестков сакуры. — Замри, у тебя что-то на голове, — вдруг резко говорит Пак. И Чонгук дёргается от неожиданности, но замирает. — Что такое? Так и знал, что голуби нагадили… — фыркает себе под нос Чон. Чимин прыскает смехом и подходит ближе. — Нет… — убирает с волос лепестки. — Всего лишь это, — улыбается, держа их в пальцах. Чонгук поднимает голову и смотрит с интересом на Чимина: о чём же он сейчас думает, глядя на них? — Ах, ну да. Сакура же цветёт, — вспомнив сегодняшний путь в парке, усеянный розово-белым «снегом», говорит Чон. — Да… — всё так же задумчиво, а после улыбается ещё шире, едва не смеётся. Чимин вдруг вспомнил слова Тэхёна о том, что мечтать полезно. Хотя бы просто так, для себя. И Чонгук сейчас будто становится катализатором такого желания в Чимине. Брюнет подносит пальцы к губам и кладёт один розовый лепесток на язык. А после проглатывает, под удивлённый взгляд парня напротив. — Ты зачем съел его? — недоумевает Чонгук. — Говорят, если словить и съесть один, загадав желание, — оно сбудется, — Чимин никогда бы не подумал, что когда-то дойдёт и сам до такого. Но ему почему-то забавно. Хочется проверить, правдивы ли эти приметы. Будь здесь сейчас Тэхён, он бы злорадно посмеялся, а после подкалывал бы Чимина до конца его дней, что того угораздило так вляпаться, что даже пришлось поверить в эту «чушь», говоря словами Чимина. Хорошо, что кудрявого здесь нет, Чимин бы сгорел со стыда. И что с ним, в самом деле?! — Правда? — вскидывает удивлённо брови Чон. Он совсем забыл об этом, да и когда жил в Корее, не особо вникал. Годы, прожитые в Америке, на многом сказались. Почти два разных мира. Разные привычки, культура, обычаи и восприятие. И вспоминая сейчас такие поверья, на душе теплеет: Корея в разы романтичнее, а люди более чувствительные. — Не знаю, насколько это правда, но вот, решил проверить, — хочет струсить с пальца оставшийся лепесток, но Чонгук вдруг делает шаг вперед и ухватывает Пака за запястье. Мягко, очень аккуратно. — Стой! — восклицает. — Раз так, то я тоже хочу попробовать, — снимает с Чиминового пальца бархатистый лепесток и кладёт тут же себе в рот. — Желание не забудь загадать… — А ты успел? — Да. — Что загадал? — Расскажу, если сбудется, — Чимин улыбается, а после закусывает губу, стараясь не выглядеть совсем как идиот. Чонгук мягко улыбается, а после всё же достаёт из сумки свои вещи и выходит, чтобы переодеться.

***

      Чонгук устало оседает на пол, вытянув вперёд ноги. Дышит глубоко и поднимает голову к потолку, чтобы капли пота со лба не стекали так неприятно по лицу. За окном уже темно, а значит, они снова репетировали до позднего вечера. Но, кажется, оба даже не заметили, как пролетело время. Чимин отключает свой плеер от колонки, подхватывает бутылку воды с подоконника рядом, приоткрывает окно, впуская прохладу вечера и сладкий запах озона. Возвращается к Чону, усаживаясь так же на пол. Делает несколько жадных глотков, а после подталкивает бутылку к Чонгуку. Заглаживает влажные волосы назад, задерживая обе руки на затылке, опускает чуть ниже, на шею, и растирает её, едва не постанывая от усталости, которая так стремительно охватила всё тело. Чон садится чуть удобнее, подобрав под себя ноги и скрестив их по-турецки. Берётся пальцами за горлышко бутылки, но не спешит открывать крышку. Забавно вертит в руке, раздумывая о чём-то. — Можно задать вопрос? — наконец решается. — М? — тянет Чимин, разминая стопы и пальцы ног. — Задавай… На самом деле, Чимин ждал определенного вопроса от Чонгука. Это было вполне естественно — поинтересоваться об этом. Было бы странно, если бы Гук не спросил. Хоть и за такое короткое время, но Чимин успел уловить какие-то основные черты характера Чона. И прямолинейность, настойчивость, решительность — яркие его представители. — Почему ты решил танцевать в паре? Не сольно… — с осторожностью спрашивает Чонгук. Чимин улыбается. Всё же он был прав: Чон не изменяет себе. И это, чёрт возьми, нравится. Паку всегда нравились такие люди, даже если он в итоге не сходился с ними во мнении или характером, но его восхищают те, кто верен себе. Это касается любых видов отношений. И, наверное, это одна из причин, по которой он столько лет дружит с Тэхёном. Тому плевать, что думают другие, плевать на иногда косые взгляды — он знает, что правильные люди увидят в нём правильные вещи и останутся рядом. — Чтобы ответить на этот вопрос, ты должен задать ещё один, — Пак знает, что каким-то коротким и простым ответом он не отделается. Да и просто тут не ответишь — не поверят. У Чонгука губы трогает улыбка от осознания того, что Чимин уже догадался обо всём, что интересует его. Они будто поймали одну волну, совпали настройки. И сейчас главное не сбиться, не спугнуть. Чонгук не хочет возвращаться в самое начало. Иногда ему кажется, что он почти пробил плотину, надломил толщу льда, которую Пак наращивал годами. И даже несмотря на то, что Чимин поведал ему слишком страшную часть своей жизни, Гук не уверен, не жалеет ли об этом сейчас Пак. Ему хочется, чтобы Чимин никогда об этом не жалел. Чонгук не сможет понять его боль в полной мере — чтобы понять, нужно прочувствовать самому, а такого не пожелаешь даже врагу. Но теперь, зная это, у Чона внутри всегда что-то больно сжимается, когда глубокий карий взгляд Пака вдруг теряет искру, тускнеет на мгновение. И до удушья хочется что-то сделать, чтобы всё исправить, подарить что-то новое, яркое, заменив старое и болезненное. И сейчас очень не хочется показаться слишком наглым, ожидая очередного откровения от Чимина, хоть Гук и имеет право на подобный вопрос. — Почему с мужчиной? — подхватывает Чон заданный Паком курс. — Ответ «потому что я гей» не прокатит. Мы оба знаем и понимаем, что это слишком глупо и прозвучит, как отмазка, — добавляет Чонгук, уточняя. — А ты уверен, что я гей? — гаденько улыбается Чимин. Его совсем не задел этот вопрос, он ждал его… — Не уверен, и ты понял, что я имел в виду, не юли, — всё же открывает бутылку с водой и делает несколько глотков. Чимин цокает языком, сужая взгляд. Кажется, будто Чонгук и без того видит его, как раскрытую книгу. — Тебе в короткой форме или в развернутой? — вздыхает брюнет, в принципе, готовый к любой. — На твоё усмотрение. Я бы, естественно, предпочел в развёрнутой, но права требовать этого от тебя у меня нет, — Чонгук показывает, что ступает пока лишь туда, куда ему позволяет сам Чимин. Этот говнюк что, психологом подрабатывает? — А ты хитрый засранец, — смеется Чимин. — Приму это за комплимент, — блядски обворожительная улыбка в ответ, к которой Чимин успел настолько привыкнуть, что иногда кажется, что без неё уже не сможет. — Выбор не соло и мужчины в партнёры — это способ показать, что у творчества нет гендера, и старые, вышколенные стереотипы давно канули в Лету, — спокойно отвечает Пак, отводя взгляд в сторону. — Это я, в принципе, уже понял. Общий посыл мне понятен. Почему для тебя лично это настолько важно? — Чонгук бьёт точно в цель, а Чимин поражается тому, насколько этот человек может глубоко смотреть, а самое главное — видеть. Пак был уверен, что научился хорошо скрывать всё. И так и было до появления этого несносного «хера с горы», который медленно, но уверенно пробирается глубже, надламывая все Чиминовы замки. — Есть один человек, — горько улыбается Пак, — из моего прошлого. Возможно, многие сочли бы это глупым — доказывать что-то тому, кого уже нет в твоей жизни, но, вероятно, это мой способ пойти дальше, переступить, — Чимин ерошит волосы, тяжело вздыхая. Чонгук снова молчит, как и в тот раз. Просто внимательно слушает, впитывая в себя все переживания Чимина. Он всё ещё удивлён, но благодарен ему за то, что Пак не закрывается, а наоборот, позволяет Чону заглянуть глубже. — Он был первым и единственным, кому я доверился после всего, что со мной было. Думаю, нетрудно догадаться, что это было сложно, — снова горький смешок. — Но я был молод и глуп. Мне хотелось заполнить то выжженное поле внутри себя, и почему-то я был так уверен, что он тот, кто мне в этом поможет. Он будто внушил мне это. Но я ошибся и обжёгся. Сильно и больно… — Что именно ты хочешь ему доказать этим танцем? — Чонгук всё-таки уточняет аккуратно, но ему уже не нравится эта история. И Чон уверен, что Пак не должен никому ничего доказывать. — Он ушел от меня спустя год, — будто не слышит Чимин. — К девушке, — улыбается. — И знаешь, что он сказал мне напоследок? — смотрит Гуку прямо в глаза, а Чон видит в агатах напротив переливающуюся горечь, всплывающую из самых глубин. — Что он мудак? — совершенно серьёзно спрашивает Чонгук. — Хах… он сказал, цитирую: «Это был всего лишь эксперимент. Ты правда думал, что с мужчиной может быть серьёзно?», а после этого он посмеялся мне в лицо и ушел. Вот так… Чонгук скрипит зубами. Он не знает, что сказать в данную минуту, не уверен, что вообще стоит что-либо говорить. Но он уже примерно понимает, как это сказалось на Чимине, вспоминая его разговор с тем ублюдком у дома Пака: он больше никого не впускает дальше кровати. И хочется сказать, что жизнь не делится на чёрное и белое, у неё множество оттенков, но слова для Пака утратили свою ценность, оставшись просто пустым звуком, сотрясающим воздух. Поэтому Чонгук молчит, гоняя мысли в голове. — И сейчас я просто хочу показать, что он ошибался. С помощью танца, того, что я умею лучше всего. Единственного, что я умею… — улыбается, поправляя сам себя в конце Чимин. — И по большей части, не утратить в это веры самому, — заканчивает брюнет. — Он не поймёт, — неожиданно говорит Гук. — Если он верит в ту чушь, что нёс тебе тогда, то, поверь мне, он ни грамма не поймёт из этого, — Чонгуку страшно хочется обнять Чимина. Нет, не из жалости. Просто хочется. Сильно и едва контролируемо. Взять и прижать, крепко, не отпуская, даже если будет брыкаться. А он будет, Гук уверен. — А ты сам-то веришь в… — Чимина прерывает резко выключившийся свет в зале. Помещение полностью утопает во мраке, лишь слабый свет ночного города пробивается сквозь окна. Внезапная и абсолютная тишина даёт шанс услышать из приоткрытого окна, что на улице пошёл дождь. Капли шумно барабанят по собравшимся так быстро лужам. — В чём дело? — спрашивает Гук, часто моргая. Глазам сложно так быстро привыкнуть к темноте, а света из окон слишком мало. А потому Чон на ощупь ползёт по паркету, пытаясь добраться до сумки на стуле, чтобы достать телефон и включить фонарик. Пак же наоборот. Встаёт на ноги и кое-как идёт вперед, сильно щурясь. Ничего не видно, но память подсказывает, что дверь должна быть где-то близко. — Айщ, — шипит Чимин, явно во что-то врезавшийся. Чонгук тут же реагирует на звук, так и не нащупав в сумке телефон. Куда он делся, чёрт возьми? — Всё в порядке? — спрашивает Чон, поднявшись на ноги, и, разглядев в темноте силуэт Пака, направляется к нему. — Да, просто задел балетный станок, — отвечает Чимин и нащупывает дверную ручку. Поворачивает её и тут же выходит из зала. Чонгук идёт следом, оглядываясь по сторонам. — Может это охранник? Уже ведь поздно. — Нет, он обычно знает, что я могу быть тут до поздней ночи. Он никогда так не делал, когда видел в тренировочном зале свет, — Чимин бредёт по коридору, дёргая некоторые из дверных ручек, ведущих в другие залы. Глаза уже немного адаптировались, и кое-что он может различать в темноте. Освещения нет во всём театре. Шорох двух пар босых ног эхом разносится в тишине. — Что-то не так, — говорит Чимин. — Надо позвонить Хосоку, — заявляет, останавливаясь у лестницы на второй этаж. Щёлкает выключателем света, находящимся на стене рядом. Ничего. — Вернёмся в наш зал и позвоним, телефон в сумке, — говорит Гук. — Пошли. Чимин снова идёт первым, он в любом случае лучше ориентируется в планировке, чем Чон. Они возвращаются обратно к студии. Пак берётся за ручку, поворачивает её, и осознание, что дверь вдруг заперта, приходит не сразу. Он ещё пару раз дёргает её, приваливаясь к двери плечом. — Что за приколы? — Чимин недоумевает, а Чонгук прикрывает глаза и едва не смеётся от абсурдности ситуации. Либо кто-то разыгрывает неудачный пранк, либо же они действительно тут так нелепо застряли. — Я говорю тебе, это охранник, — Чонгук стоит позади Пака и улыбается. Дурацкая ситуация, но улыбки сдержать не может. — Если это он, то нам задница, — резко говорит Чимин и отрывается от дверной ручки, устремляясь куда-то в сторону выхода из театра. Семенит босыми ногами, а Гук следует за ним. — Ну пиздец, — выдаёт брюнет на выдохе, попытавшись открыть дверь выхода. — Заперта. Нас, блять, тут закрыли… — упирается лбом в деревянный массив. Чонгук уже смеётся в голос. Они заперты в театре, без света. Их вещи, телефоны и ключи остались в их зале, который тоже внезапно закрылся. Это всё очень смахивает на неудачную шутку, но Чону и правда смешно. Давно он не влипал во что-то подобное. И самый интересный вопрос: что теперь делать? Чимин жуёт нижнюю губу, о чём-то усиленно размышляя. Проходится пальцами по волосам, задерживая их там ненадолго. — Я оставил открытым окно, — вдруг выпаливает громко, вспоминая. — И что? — Чонгук не улавливает ход мысли Пака. Чимин ничего не объясняет, просто срывается с места и быстрым шагом идёт к лестнице, буквально взлетая по ступенькам на второй этаж. — Куда ты? — кричит ему вслед Гук, но всё же берёт курс в сторону брюнета, пытаясь успеть за ним. Не хватало ещё заблудиться тут в темноте и потом играть в «Марко Поло». Но ответа на вопрос так и не следует. Вместо этого, Чонгук, догнав Чимина на втором этаже, наблюдает, как тот дёргает по очереди дверные ручки остальных помещений. И, на удивление Чона, одна дверь оказывается открытой. Подсобка уборщика. Пак пробирается сквозь рабочий инвентарь, наощупь, едва не споткнувшись о пустое ведро. Доходит до окна в конце помещения и останавливается. Чонгук стоит в дверях и наблюдает. Немая игра в догонялки его не устраивает. — Что ты задумал? — серьёзно спрашивает Гук. — Мы спустимся по пожарной лестнице вниз, — задумчиво отвечает Чимин. — А потом попадём в наш зал через окно, — поворачивает оконную ручку, распахивая его настежь. Волосы развеваются от хлынувшего потока холодного ветра, а на лице тут же оседают капельки дождя. — Ты с ума сошел? — Чонгук не верит в то, что услышал. Подходит ближе к Паку и выглядывает наружу. За окном льёт ливень, а справа на стене и правда пожарная лестница. Чон надеется, Чимин же не всерьёз решил это сделать? — Ты предлагаешь всю ночь просидеть в театре? В коридоре или тут, на вёдрах? — Чимин выгибает бровь, косясь на Чонгука. — Ну не в окно же второго этажа лезть. В ливень, — Чон поражается откуда-то взявшемуся бесстрашию Пака. Ладно аттракционы, там защита и надёжные крепления. А тут? Скользкая пожарная лестница под проливным дождём… — Ты же высоты боишься. — Ну ты же так старался побороть мои страхи. Считай это положительным результатом твоей психологической терапии. — Не смешно. — А я и не шучу, — Чимин садится на подоконник, разворачиваясь спиной к Гуку. Высовывает ноги наружу и тянется правой в сторону лестницы, держась обеими руками за оконную раму. — Да что ты творишь? — повышает голос Чонгук и быстро подходит к Паку, хватая того за талию. Сам не уверен для чего именно: то ли для того, чтобы затащить обратно, то ли для того, чтобы не дать вывалиться из окна и помочь-таки взобраться на эту проклятую лестницу. Он и подумать не мог, что Чимину может прийти такое в голову. — Зачем так рисковать? Я мог бы просто выломать дверь в зал, — причитает за спиной Пака Гук. — Зачем ломать двери? — невозмутимо спрашивает Чимин. — Конечно, лучше же шею сломать, — ворчит Чонгук, придерживая Чимина, но всё же помогая ему развернуться и ухватиться за металлические прутья лестницы. Чимин успешно цепляется за пожарную конструкцию руками. Босые стопы скользят по мокрым ступенькам, но брюнет удерживается, стряхивая с волос влагу от проливного дождя. Чонгук готов отчитать Пака, как нашкодившего ребёнка за такое безрассудство. И он сделает это, как только они окажутся на земле. Чон лезет следом, скрипя зубами. Лицо заливает дождь, по телу гусиная кожа от ледяного ветра и насквозь промокающей одежды. Парни добираются до первого этажа и спрыгивают на мокрый асфальт. Пальцы ног едва не выкручивает от холодной воды в лужах. Какой чёрт дёрнул Чимина на такое? Они, стуча зубами, оббегают здание, замечая, что на улице стоит такой же мрак: ни один фонарь в округе не горит. Добираются до того самого чёртового окна в зал. На этот раз вперёд вырывается Чонгук, чтобы в итоге помочь Чимину взобраться к себе на плечи. Пак хватается руками за подоконник и толкает сильнее окно, распахивая его полностью. Чон же подкладывает свои ладони под бёдра брюнета и рывком, словно поднимая штангу, выталкивает того наверх, чтобы он смог влезть в окно. Чимин почти вваливается в зал, мокрый проскальзывает по подоконнику и приземляется на паркет. Чонгук вдруг заливается диким хохотом, представляя, как это всё выглядит со стороны. Если бы их сейчас кто-то увидел, точно бы вызвал полицию: двое ненормальных, полураздетых, босых мужчин под проливным дождём влезают в окно театра на первом этаже. Цирк, не иначе. Холод сковывает мышцы, пробивая всё тело дрожью. У Чимина, видать, мозги отшибло после парка аттракционов, потому что этот ночной абсурд может привести их обоих к простуде, а выступление буквально послезавтра. — Ты чего ржешь там? — Чимин выглядывает в окно, смотря на Чона, который никак не может унять смех. — Потому что ты реально сумасшедший, а ещё был готов убить меня за аттракционы, — стирает с лица капли дождя, заглаживая мокрые волосы назад. — Нечего было убивать во мне страх высоты, — кричит в ответ Чимин и пропадает из виду. — То есть я виноват? — наиграно возмущается Чон. — Рапунцель, спусти свои косы, — кричит снова Гук, давясь смехом и переминаясь с ноги на ногу. Точно заболеет. Чимин ничего не отвечает, лишь высовывает из окна стул и спускает вниз, чтобы Чонгук подхватил его. — Не волосы, но тоже пойдёт, — Гук пожимает плечами и взбирается на него, хватаясь руками за подоконник. Чон подтягивается, не без усилий, соскальзывая, забирается через окно и переводит дыхание, опустившись на пол. Стук его зубов почти что эхом разносится по студии. — Надо переодеться в сухое и позвонить Хосоку, — говорит Чимин и ставит перед Чоном его сумку. Сам же первым делом достаёт телефон и набирает Чона-старшего. Пак нервно постукивает ногой по паркету, слушая затяжные гудки. Уже полночь, и Чимин молится, чтобы Хосок не ставил телефон на режим «не беспокоить» на ночь. В таком случае у них с Гуком два варианта: ночевать в зале, чего так отчаянно пытался избежать Чимин, или снова лезть в окно. Второй вариант не очень-то прельщает. Весь азарт и бойкость куда-то улетучились, и только сейчас Чимин начинает осознавать всю серьёзность ситуации, в которую он их обоих с Чонгуком втянул. — Алло, — хриплый голос на том конце трубки не даёт полностью погрязнуть в тревоге. — Хён, прости, что так поздно, но у нас тут непредвиденная ситуация, — тараторит Чимин. Чонгук поднимается на ноги и роется в сумке, доставая оттуда свои чёрный худи и джинсы. Вещи на нём промокли насквозь, даже нижнее бельё. — В театре нет света, и нас заперли в зале, — наконец поясняет Чимин. — Что? Заперли? — сонно пытается сообразить Хосок. — Да. Ты мог бы кого-то вызвать, чтобы нас выпустили? — спрашивает Пак. — Зал закрыли уже после того, как пропало электричество. — Дай мне две минуты. Я перезвоню, — говорит Чон-старший и сбрасывает звонок. Чимин постукивает ребром телефона по ладони, подходя к своей сумке. Достаёт оттуда свои вещи, держа их в руке. Шорты на нём мокрые насквозь, неприятно липнут к коже. То же самое и с футболкой. Хочется поскорее избавится от промокшей одежды, но Хосок обещано перезванивает: — Половина района обесточена. Вероятно, какая-то авария. Не могу дозвониться до охраны. Я сейчас сам приеду. — Хорошо, спасибо, — благодарит Чимин. Хосок отключается, а Пак оборачивается к Чонгуку. Хочет сообщить, что его брат сам за ними приедет, но зависает на точёном прессе младшего. Гук стоит уже в сухих джинсах: успел переодеться, пока Чимин говорил по телефону. И в данный момент стягивает с себя мокрую футболку, оголяя влажный торс. Идеальный мышечный рельеф, по которому Чимину нестерпимо хочется пройтись ладонями. Пальцами посчитать каждое ребро, а после проследовать за уходящими за линию пояса джинсов косыми мышцами. Блядски хочется коснутся этого тела, буквально до дрожи в пальцах, которые Пак сжимает в кулаки, сдерживаясь. Чон замечает в полумраке потемневший взгляд брюнета, не скрывая довольной улыбки. Он не раз ловил его на себе. И ситуация сейчас распаляет интерес, заглушаемый Чонгуком едва не с самого начала. Гук тянет к себе худи, обтирая живот от влаги, внешней стороной ткани: подразнить сам Бог велел. — Переоденься, — нарушает повисшую тишину, в которой можно расслышать чужое сердцебиение, если прислушаться, — заболеешь ведь. Чимин резко отмирает, будто вспомнив, где они сейчас находятся. Положительно кивает болванчиком и кидает свои вещи на балетный станок. Стягивает с себя шорты, отбросив их в сторону, хочет снять и боксеры, потому что они тоже насквозь мокрые, холодные и отвратительно прилипают к телу, но почему-то ему становится неловко делать это при Чонгуке. И тот будто слышит, о чём думает Пак: — Я отвернусь, не стесняйся, — говорит Гук, голос которого будто вибрирует, но Чимин не может обернуться, чтобы посмотреть ему в глаза. И зря. Потому что Чонгук врёт, ни один мускул на лице которого даже не дрогнул. Он смотрит на Чимина, не отрываясь. Натягивает на себя быстро худи и пытается сглотнуть горячий комок в горле, который медленно скапливается, пока он не сводит глаз с оголяющегося, мокрого, такого охренительно красивого в полумраке Пака. Чимин быстро стягивает мокрое бельё, надевая взамен сухие джинсы. Чуть прыгает на месте, чтобы те удобнее сели на влажной коже. Он избегает смотреть в зеркало перед собой: не может поднять глаз, боясь снова застрять взглядом на Чоне. Сердце нервно колотится, словно он впервые раздевается перед кем-то. Что за детский сад? Пак снимает мокрую футболку и тут же вздрагивает от неожиданности: — Чимин! — резко окликает его Чонгук. Брюнет испуганно оборачивается, не понимая, в чём дело. — Что случилось? — хмурит брови Пак. — Ничего, — похабно улыбаясь, отвечает Гук. — Ты дурак так пугать? — ворчит Чимин, а Чонгук вдруг делает несколько шагов в его сторону. — Нет. Ты ведь смотрел на меня, — говорит, понижая голос, а Чимин не знает, что ответить: оправдываться не имеет смысла, он правда беззастенчиво пялился. — Я тоже хочу посмотреть, — Гук всё ближе, а кислорода в лёгких Пака всё меньше. — Ты сказал, что отвернёшься, — подкалывает его Чимин. А сам же ни грамма не удивляется. В глубине души ему хотелось, чтобы Чон смотрел. И не только смотрел… — Я соврал, — почти шёпотом, оказавшись совсем близко. — Мне нравится тату, — говорит Чонгук и большим пальцем проводит по Чиминовым рёбрам справа, очерчивая чернильные буквы: Nevermind. Он обязательно спросит об их значении, но чуть-чуть позже. Сейчас его внимание полностью приковано к реакции чужого тела на его прикосновения. У Чимина моментально кожа расходится мурашками: пальцы Чонгука холодные, ещё не согрелись. Но касания слишком нежные. А сам он слишком близко. И это слишком внезапно. Абсолютно всё сейчас с приставкой «слишком». — Ты что делаешь? — спрашивает Пак, уставившись на Чонгука перед собой. — Проверяю свои ощущения, — почти выдыхая в пухлые губы напротив. Чону это нужно. Держать себя в руках становится всё сложнее, особенно когда он столько раз ловил на себе пристальные взгляды Чимина; когда они танцевали в паре, находясь друг к другу настолько близко, что чужой аромат тела с лёгкостью впитывался в его собственный, смешиваясь и кружа голову. Чонгуку нужен этот шаг в бездну, словно останься он на месте — и всё рассыплется вокруг, разлетаясь пылью. Чон упирается обеими ладонями в станок позади Пака. Дышит медленно, глубоко, обжигая горячим дыханием острый подбородок напротив. Приближается к уху брюнета, едва не касаясь губами его мочки. — Если я перешел границы, останови меня, — шепчет, чувствуя, как у него внутри что-то переворачивается, скручиваясь в тугой узел. Гук остановится, сразу же, как бы трудно ему ни было, как бы сильно он сам ни сгорал от желания почувствовать больше. Отступит, если Пак этого захочет. Если не захочет его… Чимин дышит через раз. Он совсем не ожидал такого поворота событий. Одна его часть ликует внутри, дёргая каждое нервное окончание, распуская дрожь по телу, а другая сжимается в страхе, сковывая любые движения. Хочется и оттолкнуть, и прижать одновременно, сказать в порыве, что Чонгук и правда перешел все границы, но он этому по-идиотски рад, и будет ещё больше, если тот не остановится. Но борьба внутри заставляет Пака интуитивно упереться ладонями в твёрдую грудь напротив, придерживая напор и чуть отстраняя. Чонгук принимает это за ответ и смотрит как-то виновато: он не хочет быть одним из тех, от кого у Чимина всё в невидимых шрамах внутри. Он ведь совсем не такой. Чон чувствует себя законченным идиотом, не сумевшим удержать себя в руках, словно мальчишка. Ему не стыдно за свои желания, абсолютно, но ему неловко, что он решил, будто Чимину хочется того же. Глупо. Вышло очень глупо. Чонгуку хочется извиниться, но не успевает он и рта открыть, как чужие руки сжимают худи на груди и рывком тянут на себя. Секунда на осознание того, что губы Чимина сладкие, сумасшедше мягкие, словно бархат. Брюнет целует, задержав дыхание. Лёгкие горят огнём, сердце бьётся в агонии, а кровь закипает с каждой секундой. Кожа приятно ноет в местах, где её касается Чонгук, иногда сжимая более ощутимо. Этот беззастенчивый, наглый, влезающий бестактно засранец посрывал все замки, поснимал все Чиминовы чувства с тормозов, оголив нервы. Уже плевать, что будет после. Они оба шагнули в эту пропасть. И либо они разобьются больно о дно, либо же станут друг для друга крыльями, удерживающими от сокрушительного падения. Назад пути нет. Чонгук заводит обе руки Чимину за спину, гуляя ими по коже, поглаживая. Скользит одной ладонью выше, к шее, и вплетает пальцы в тёмные волосы. Поцелуй становится жарче, глубже. Чон кусает припухшую нижнюю губу Пака, всасывая её в рот после. А Чимин почти стонет, упираясь лопатками в зеркало позади себя, наваливаясь на балетный станок от напора Чонгука. Пак хватается ладонями за чужое лицо, очерчивая большими пальцами острую линию челюсти. Не позволяет больше отстраняться. Отвечает на поцелуи с жадностью, вторгаясь в чужой рот языком. Ему сносит крышу, моментально и бесповоротно. Кажется, за свои двадцать восемь лет он никогда не испытывал подобного. Это странно, непривычно, до безумства приятно и будоражит кровь. Внутри растекается тепло, а под рёбрами будто что-то расцветает, что, казалось, давным-давно увяло. По-идиотски хочется расплакаться. Но крепкие руки, сжимающие его обнажённые бока, выбивают это желание разом, вместе с воздухом из лёгких. Они оба, словно изголодавшиеся по ласкам, вгрызаются в губы друг друга почти что до крови. И хочется большего. Чимин запускает обе ладони под худи Гука, наконец имея возможность потрогать всё то, что так хотелось. Его кожа горячая, почти обжигает ледяные подушечки пальцев Чимина. Чона обдаёт мурашками, а в джинсах становится тесно. Он жмётся к Чимину сильнее, вдавливая того в деревянный поручень станка. Внутри закручивается воронка из чувств, глушит. Буквально. Настолько, что они оба не сразу слышат шорох чужих ботинок, приближающихся к двери их зала. И только когда звук шагов становится громче и в районе замка начинает лязгать железо связки ключей, парни отрываются друг от друга, резко вспомнив, что должен приехать Хосок. Они отстраняются и смотрят друг на друга с десяток секунд, словно время остановилось, читая во взглядах всё то, что им обоим так необходимо знать: ни один не жалеет. А желание продолжить начатое и без того красуется во всю ниже пояса, у обоих. Чимин лихорадочно пытается нацепить на себя сухую футболку, а Чонгук вытирает губы от блеска слюны. Гук поправляет джинсы в районе ширинки, пытаясь хоть как-то пригладить, скрыть наличие возбуждения от посторонних глаз, когда двери наконец распахиваются. — Господи, я чуть ключи не сломал в замке, — бухтит Хосок, проходя в зал со включенным фонариком. — Вы как? — светит на обоих по очереди, не сразу замечая того, что оба парня какие-то взмыленные. — Нормально. Спасибо, что приехал, — говорит Чимин, прочистив перед этим горло. Пак натягивает на плечи кожаную куртку и подхватывает свою сумку. Он не смотрит на Чона-старшего, избегает зрительного контакта, словно тот поймёт всё по его бегающему взгляду. Чонгук также поднимает спортивную сумку с пола и куртку, висевшую на спинке стула до этого, держа их в руке, в районе паха: объясняться брату совсем не хочется, несмотря на то что они почти никогда ничего не скрывали друг от друга. Ключевое слово «почти». — Может, пойдём уже? — торопится Гук, встряхивая головой, чтобы влажные серебристые пряди волос не лезли в глаза. — Ну идёмте, — Хосок смотрит в спины выходящих из помещения парней. — Вы какие-то странные. У вас точно всё хорошо? Вы что, погрызлись тут? Конечно, едва не «растерзали» друг друга в клочья. И оба остались бы этим безгранично довольны, приди Хосок гораздо позже. — Нет. Всё в порядке, — произносят оба в унисон, а Чонгук кусает нижнюю губу, закусывая пирсинг. Он почему-то внезапно чувствует себя подростком, которого застукал старший брат за просмотром порнушки. И, чёрт возьми, порнушка-таки крутится у него в голове, настолько реальная, что сводит скулы. Трое мужчин выходят из театра и останавливаются у внедорожника Хосока. Дождь по-прежнему идёт, но уже с меньшей интенсивностью. — Чимин, у тебя скорее всего тоже нет электричества, ты же в нескольких кварталах отсюда живёшь, — констатирует Хосок. — Если хочешь, можешь остаться у меня, примешь душ. У меня есть гостевая комната, — предлагает вежливо, а Чимин будто и не слышит его. В ушах словно вата, а возбуждение всё ещё пульсирует под кожей. Глаза то и дело слетают на стоящего рядом Чонгука, волосы которого продолжают мокнуть, а губы влажные и припухшие. Как хорошо, что в районе нет освещения, увидь он это при свете, точно бы заскулил в голос. — Можно ко мне, — встревает Чонгук, — моя квартира в другом районе, она съёмная, но большая. К тому же, нам есть ещё что обсудить насчёт выступления, — пытается сделать как можно более непринуждённый тон. Выходит так себе, как ему кажется, но отпускать Чимина он не намерен. — Вы не убьёте там друг друга? — с опаской спрашивает Хосок, всё же отмечая для себя, что эти оба точно какие-то подозрительные. Так дело не пойдёт. Старший обязательно выбьет из младшего признание. — Хён, мы тебе что, подростки какие-то? — насмешливо спрашивает Чимин, наиграно фыркнув в конце. — Именно так вы себя сейчас и ведёте, — отвечает Хосок. — Ой, завязывай уже, старый пень нашёлся. Дождь идёт, холодно. Чего задницы морозим?! — подгоняет Чонгук, открывая пассажирскую дверь спереди. Чимин следом садится сзади, а Хосоку хочется закатить глаза. Он больше не задаёт вопросов, просто садится за руль и молча ведёт машину, слушая приглушенную мелодию, доносящуюся из аудиосистемы. До квартиры Чонгука всего десять минут, но сейчас они кажутся Гуку вечностью.