Become my wings

— Нам надо сегодня забрать костюмы для выступления из ателье, — Чимин читает сообщение в телефоне и после делает сразу несколько больших глотков кофе. — Заберём. Время ещё есть, — Чон вытирает мокрые волосы полотенцем. — По декорациям всё готово? Справились без тебя? — заходит на кухню, оставляя пропитавшийся влагой хлопок на шее. Берёт в руки чашку, любезно подготовленную для него Чимином. Целует того мягко в оголённое плечо: Пак стоит с голым торсом, в одних лишь мешковатых Чоновых спортивках. Непривычно хочется какой-то утренней нежности, но брюнет заметно напряжен. — Вроде бы да. Но проверить всё же стоит. Если что-то не так, хотя бы будет время исправить до завтра. — Хорошо. Заедем, как заберём костюмы. Я надеюсь, там не трико? — недоверчиво, сощурив глаза, косится на Пака Чонгук. — А что если и трико? Откажешься танцевать? — Чимину хочется поёрничать немного, посмотреть на реакцию. — Не откажусь. Но это же неудобно, — кривится Чон, будто прямо сейчас в них одет. — Как раз-таки это очень удобно, особенно для такого танцевального стиля, — брюнет силится не засмеяться. — Ага, особенно, когда яйца в облипку, — сарказничает Чонгук. — Ну, с твоим-то размером, — Чимин делает максимально задумчивое лицо и, повернув голову, опускает глаза на чужой пах. — Вот сейчас это прозвучало совсем не как комплимент, — наиграно обижается Гук. Чимин не выдерживает и прыскает смехом, поворачиваясь к Чону лицом и опираясь локтем о мраморную поверхность стола. Кусает нижнюю губу. — Не делай так, — вдруг серьёзно говорит Чонгук. — Как? — непонимающе изгибает бровь брюнет. Чонгук ставит свою чашку на столешницу, а после подходит к Чимину вплотную и лёгким движением разворачивает его к себе спиной. Плотно зажимает Пака между собой и столом. — Не кусай так при мне губы, — шепчет в затылок, опираясь обеими руками о мрамор по обе стороны от брюнета. — Иначе, я не сдержусь и никуда мы уже не поедем, — целует шею сзади и получает ответную реакцию чужого тела в виде мурашек, которые чувствует губами. — Чонгук… — едва не выстонав его имя, Чимин крепче сжимает чашку в руке. Сложно быть сосредоточенным или отстранённым, когда этот мужчина стоит так близко сзади, шепчет что-то в волосы своим до одури соблазнительным, хриплым с утра голосом. — Чувствуешь? — спрашивает Гук, толкаясь возбуждённым пахом в Чиминовы ягодицы. — Ты издеваешься? — рычит Пак, которому уже сложно здраво мыслить. Былое напряжение улетучилось мгновенно, стоило только Гуку оказаться так близко. Когда всё, чёрт возьми, успело скатиться к этому? — Ещё не начинал, — голос вибрирует, отзываясь спазмами внизу живота Чимина. Ну просто дьявол во плоти. Чон оглаживает ладонью напряженный пресс брюнета, соскальзывая ниже. Проходится пальцами вдоль резинки спортивных штанов, царапая слегка кожу ногтями. Дразнит. Чимин рефлекторно дёргает тазом назад, снова проезжаясь по Чоновому возбуждению. — Оближи, — говорит Гук, поднеся свою раскрытую ладонь к губам Пака. У Чимина по телу будто ток расходится непрерывными волнами. Ему хочется сказать, что у них сегодня много дел, но как же сложно отказаться от всего этого. От горячего тела, что плотно вжимает его в столешницу; от рук, которые так умело ласкают, и губ, которые целуют так, что можно забыть обо всём на свете. Сейчас, кажется, Чимину вообще плевать на важность предстоящего выступления. Потому что истинная цель этого мероприятия утратила свой смысл, когда в жизни Пака появился Чонгук. Бессмысленно доказывать что-то кому-то из прошлого, когда в настоящем уже есть человек, который дарит тепло, заполняя собой все сквозящие трещины внутри. Человек, который смотрит так, словно видит Чимина настоящего, под всей той толщей масок, за которыми Пак привык прятаться столько лет. Видит все его изъяны, неровности, колючие выступы и плавные, мягкие линии, к которым сумел пробраться сквозь все эти «тернии». Брюнет ведёт широким мазком языка по чужой ладони. Он уже хорошо понял, что никуда они всё-таки в ближайшее время не поедут. Да и плевать. Ради такого можно и не торопиться. Чимин шипит сквозь зубы, когда чувствует Чонову влажную ладонь на своём члене. Закрывает глаза и опускает голову вниз, опираясь обеими руками о поверхность стола. Слишком приятно. Чонгук ласкает несдержанно, кусая золотистую кожу у основания шеи. Он будто не может насытиться Паком. Мало. Всегда будет мало. — Смазки нет, — шепчет, склонившись к Чиминовому уху, стягивая его спортивные штаны по ягодицам. — Есть слюни, — еле выдаёт Пак, жмурясь, когда Чон чуть крепче сжимает пальцами головку. — Я потерплю… — на выдохе. Чонгук улыбается и оставляет влажный поцелуй на плече брюнета. Ему нравится, как тот на него реагирует. Как срывается его голос, как он хрипит, а тело подрагивает. Сумасшествие. Кажется, будто до Чимина Чон и не знал, что так может быть: сходить с ума от того, как человек дышит, как говорит — да просто существует. Гук выпускает чужой член из руки и укладывает уже обе ладони на Паковы ягодицы. Сжимает и немного разводит их в стороны. Облизывает указательный палец, обильно смазав его слюной. Водит им по упругому кольцу мышц, проникая понемногу внутрь. Чимин шумно дышит и опускается локтями на стол, выгибаясь сильнее в пояснице. Утро должно быть сладким и нежным, но напряжение внизу живота доводит до спазмов и обрывистых коротких вздохов, когда Чон толкается пальцем глубже. Сейчас хочется иначе: сильнее, грубее. Чонгук вдруг убирает руку, облизывая второй, средний, палец, а после проникает уже сразу двумя. Тянет Чиминовы мышцы мягко, а после толкается жестче, намеренно задевая простату. С уст Пака срываются короткие, обрывистые стоны, в такт движениям Чоновой руки. Он шире разводит ноги, насколько позволяет резинка полуспущенных штанов. Чувствует, как чужие пальцы уже свободнее двигаются, а после и вовсе покидают его. — Потерпи, — Чон просит нежно, но вибрация в его голосе едва не доводит Чимина до истерики. Она врезается в барабанные перепонки, пуская по телу дрожь от предвкушения. Будет неприятно, возможно, даже больно из-за отсутствия смазки. Но это наоборот, будто ещё больше будоражит кровь брюнета. — Давай, — решительно отвечает Пак и закусывает губу, ложась грудью на ледяную поверхность стола. От контраста горячего тела и холодного мрамора бегут мурашки по коже, которые Чон ловит взглядом прямо на ягодицах брюнета. Он не может сдержаться и шлепает по медовой коже, оглаживая место удара после. А Чимин удивленно ахает и слегка шипит, поворачивая голову в сторону Гука, чтобы посмотреть в эти бесстыжие, жгуче-чёрные глаза, которые топят его в своём омуте. Чонгук пошло улыбается, глядя на Пака, словно на что-то съедобное. Его плавит от этого невозможного вида: Чимин лежит на столе, податливый, раскрасневшийся, возбуждённый и немного возмущённый от неожиданности. Что может быть прекраснее этого с утра? — Прости, — произносит Гук, а после следует очередной шлепок, от которого Пак уже почти вскрикивает. — Ты слишком прекрасный, чтобы не сделать этого, — оправдывается Чон. — Говнюк, — глухо цедит Чимин. — Тебе не нравится? Сильно больно? — Чонгук пытается уцепиться за толику сознания, которое стремительно его покидает, пока он стоит вот так и глазеет на краснеющие следы от его ладони на ягодицах Чимина. — Больно, — говорит Пак. — Но мне нравится, — добавляет, сдаваясь. — Прости, — довольно улыбается, снова гладит покрасневшую кожу, а после чуть приседает и целует место удара. Чимину уже не терпится, в паху невыносимо тянет и ноет, но он не успевает ничего сказать, как Чонгук вдруг проводит языком по кольцу мышц. Чимин громко ахает и подаётся вперёд, не ожидав подобного, но Гук удерживает его за бёдра и не даёт сбежать. Играет недолго кончиком языка с отверстием, а после оставляет обильную каплю слюны в качестве смазки. Встаёт обратно на ноги, приспускает себе штаны и снова смачивает слюной ладонь, чтобы размазать её по стволу колом стоящего члена. — Я аккуратно, — говорит Чон и входит в Чимина наполовину. Замирает, давая себе и ему привыкнуть. Перед глазами снова будто звёзды сверкают от узости. А Пак рвано хватает воздух ртом, не в силах говорить что-то внятное. Ему немного больно: Чонгук большой, а смазки в виде слюны мало. Но он был к этому готов, поэтому стиснув зубы терпит первые неприятные ощущения. Никто из них не планировал вот так начинать утро, но что-то им подсказывает, что это войдёт у них в привычку. Проблема остаётся лишь в том, что отпуск Чонгука рано или поздно закончится, и им придётся решать вопрос их отношений. Чону бы очень хотелось забрать Чимина с собой: в Штатах у Пака не меньше возможностей с его профессией, если не сказать что больше. Но Гук не собирается давить или эгоистично ставить перед выбором. Они обязательно об этом поговорят, и Чонгук готов признать, что примет любое решение Чимина. Найдёт компромисс, если он потребуется, потому что Чон точно уверен, что не хочет и уже просто не сможет отпустить Чимина. Но отсутствие презерватива играет Чонгуку не на руку: от резинки чувствительность немного снижается, позволяя дольше продержаться и насладиться процессом. Сейчас же ему придётся сдерживаться, чтобы не кончить слишком быстро. Потому что Чимин доводит его тело и разум до сумасшествия без особых усилий. Чонгук толкается, проникая глубже, а Чимин спокойно принимает его. Гук набирает темп и забывает периодически дышать, потому что слишком узко, но чертовски приятно. Пак не знает, куда деть руки: ему не нужна опора, он и так лежит на столешнице, но от грубых и несдержанных толчков лихорадочно пытается за что-то уцепиться. Каждый толчок, каждое попадание по простате ощущается прострелом в позвонках, отчего брюнет кусает губы и утробно стонет. Чёрт бы его побрал, этого Чон Чонгука. Кажется, Чимина за всю жизнь никто так хорошо не трахал. Потому что абсолютно всё кажется таким правильным сейчас, идеальным, даже те болезненные ощущения, которые уже почти сошли на нет, заменяясь только приятными. Чимину хочется себя коснуться, потому что слишком хорошо и рефлекторно хочется разрядки, но Чон вбивается так усердно, иногда замирая, чтобы не кончить, что Паку ничего не остаётся, как стонать и кусать губы до крови. Тело уже дрожит, а член неприятно упирается в деревянную тумбу. Но Чонгук настолько чувствует Пака, что слегка замедляется, а после тянет того за плечо, заставляя отлипнуть от поверхности стола и выгнуться в спине. Чонгук продолжает вколачиваться в Чимина до упора с пошлыми, громкими шлепками, удерживая того одной рукой под подбородком. Рычит, кусая кожу у основания шеи. У самого уже искры из глаз и ощущение приближающегося оргазма, а потому он опускает другую руку на Паков член и размазывает сочащуюся смазку по нему, начиная активно надрачивать. Чимину хватает всего пары секунд, чтобы кончить прямо на мрамор перед собой, выстанывая имя Чонгука, насколько это позволяет его рука на шее. И Чон доводит себя следом, толкаясь глубоко в последний раз. Упирается лбом в Чиминов затылок и отпускает его шею, спуская руку на талию, чуть приобняв. Не даёт отстраниться, потому что внутри всё ещё хорошо. Брюнет держится одной рукой за чужое предплечье, обхватывающее его торс, а вторую заводит себе за голову, вплетая пальцы в густоту Чоновых волос. Они стоят так ещё несколько секунд, пока Чонгук наконец не отпускает Пака. Медленно выходит из него, чуть шипя от повышенной чувствительности члена. Целует того в полюбившуюся ему родинку и вдруг осознаёт, что даже эта поза с Чимином идеальна: сзади он не менее красив, чем спереди. — Какому Дьяволу надо молиться, чтобы каждое утро было таким? — Пак улыбается разнеженно, облизывая пухлые губы. А Чонгук лишь усмехается. Он сейчас туго соображает, чтобы хоть что-то на это ответить. Но, безусловно, с Чимином он абсолютно согласен. Пак натягивает обратно штаны, помогая сделать это же и Чону, а после тянет того за подбородок к себе ближе, шепча в самые губы: — Поцелуй меня. Чонгука долго упрашивать не надо, — это желание в нём бьётся с самого утра, просто так уж вышло, что они начали сразу с самого приятного. Гук целует искусанные губы, чувствуя слабый привкус крови. Ему нравится. Ему чертовски всё нравится.

***

— Ты ведь придёшь? — Чимин набрасывает на плечо сумку, держа другой рукой телефон у уха, и выходит из квартиры. — Будто я хоть раз пропускал твои выступления?! — бухтит в трубку Тэхён. — Мне даже обидно стало от такого вопроса, — наиграно дуется, словно Пак его может видеть сейчас. — Я просто уточнил, — улыбается в ответ, захлопывая за собой дверь. — К тому же, я просто обязан увидеть ваш с Чонгуком тандем, — Ким заканчивает с работой, подхватывая пальто с вешалки. — Так вот оно что. Тебя больше всего интересует именно это, как мы сработались, а не само выступление, — фыркает по-детски Чимин. — Очень, знаешь ли, интересно всё же поглазеть на хера с горы в действии. Да, я видел в клубе тогда, но там было другое. А тут… — Тэхён смачно цокает языком. — Это тебе только плюсы, смотри, ты обучил за две недели человека, который даже не касался никогда этого стиля. Повезло, конечно, что он вообще умеет танцевать. Но тогда он бы не согласился, будь он бревно, как я, — кудрявый смеётся и спускается на паркинг. Клацает ключами, снимая машину с блокировки. У него осталось время привести себя в порядок, переодеться и заехать, как обычно, за любимыми цветами Чимина. Это традиция, которой Ким никогда не пренебрегает. — Боже. Смотри при нём так не назови его. Я тебе башку откручу, — Пак выходит на улицу и сразу же сворачивает на алею, которая ведёт к театру. Ветер приятно ласкает кожу. Чимину интересно, приехал ли уже на место Чонгук?! До начала выступления осталось несколько часов. Финальный прогон с труппой был рано утром, после этого все разъехались собираться. — Вообще-то, я и не собирался, но теперь мне вдруг стало интересно, чего это ты так встрепенулся? — задумчиво говорит Тэхён. — Ничего я не встрепенулся, — Чимин спешно шагает по улице. Идти недолго, но всё же надо было взять машину. Он знает, что Киму следует всё рассказать, но не планировал делать это по телефону. — Ещё пару дней назад ты хаял его мне в трубку, бесился до набухших вен, а тут просишь не проговориться при нём? Да и я всё слышу, ты же довольный, небось харя сейчас треснет. Что случилось? — кудрявый слишком хорошо знает Пака, чтобы уловить даже малейшую интонацию. — Да ничего не случилось… — кусает губу, прокручивая в голове то самое «ничего». — Ах ты жук навозный, а ну, говори, быстро! — восклицает Тэхён, раскусив Чимина с полуслова. — Да что ты заладил? — пытается отвертеться брюнет. Знает, что без толку, но ему нравится изводить друга. — Ты-ы-ы… — тянет Ким, сощурив глаза. Садится в машину и заводит двигатель. — Я-я-я, — повторяет Чимин, силясь не засмеяться. — Говно неблагодарное, — фыркает кудрявый, улыбаясь, но всё же пытается держать маску оскорблённого до глубины души. — Да почему сразу неблагодарное? — всё-таки смеётся Пак. — Вы что, переспали с Чонгуком? — бросает с насмешкой, будучи уверенным, что такое уж точно не могло произойти. Чимин, конечно, хороший, но характер у него говнистый: не каждый стерпит или присмирит. — Ага… — Чимин сдаётся слишком быстро, затаив дыхание, ожидая громкой реакции. Остается только сосчитать до пяти, когда до Кима дойдёт. Один… — Ха-ха, смешно, — Тэхён и правда давит смешок. Два… — Да ну нет, ты ведь не серьёзно, — выруливает среди парковочных рядов. Три… — Или серьёзно? — глупая улыбка моментально сползает с лица. Четыре… Тэхён замолкает, а это значит… Пять… — Блять, вы реально трахались? — бьёт по тормозам у самого выезда, перекрывая путь. Чимин срывается на истерический хохот, а Тэхён ловит себя на том, что не знает, за какую эмоцию уцепиться. За удивление, радость в конце концов или всё же злость, что Пак не рассказал ему сразу. Он ведь его лучший друг. — Значит, как жаловаться на него, так ты мне чат бомбил днём и ночью, а как сказать, что вы перепихнулись, так хера тебе лысого, Тэхён. Так значит? — Ким выбирает последнюю эмоцию, но негодует он не всерьёз. Они оба это знают. Но поворчать кудрявый обязан. — Это случилось, можно сказать, вчера, я же не буду при нём звонить тебе и орать, что мы трахались, — до театра осталось совсем ничего. — Орать не обязательно, достаточно было бы и смс, — конечно же нет, было бы совсем не достаточно. Тэхён вздрагивает от сигнала автомобиля, который стоит у въезда и никак не может заехать, потому что Ким перегородил дорогу. Он был слишком шокирован, поэтому рефлекторно дал по тормозам. Да он и сейчас в шоке, но только теперь шок меняется, становясь более приятным. — Да что ты? Тэхён, ты бы оборвал мне трубку, а если бы я не ответил, нагрянул бы ко мне домой за вагоном объяснений, — Чимин уже у театра, вот только на этот раз он заходит туда через чёрный вход, потому что центральный сейчас переполнен гостями, прибывающими каждую минуту. — Хер тебе, а не тюльпаны! — бурчит Ким. Он даже злится забавно. Хотя это скорее только потому, что это Чимин. Паку разок удалось увидеть Тэхёна в гневе: в тот момент и Преисподняя показалась бы Раем. Поэтому он совсем не завидует тем, кому может быть адресована истинная злость кудрявого. И так уж вышло, что по-настоящему Чимин её ни разу на себе не испытывал. — Хер у меня уже есть, — идиотская улыбка расползается по губам. Остроумие «зашкаливает», но подкол засчитан: Тэхён смеётся и прикрывает глаза ладонью, стоя на перекрестке, пока горит красный свет. За цветами он, конечно же, заедет. Всегда заезжает, и сейчас это не будет исключением. И по правде, Тэхён искренне рад за друга. Впервые за долгое время он услышал в его голосе что-то, сквозящее теплом. Что-то, что не звенело бы внутренней пустотой. И это радует, потому что он не ошибся. Не ошибся в Чонгуке, когда увидел его тогда, впервые, в студии, пока ждал Чимина. Почему-то Тэхёну уже тогда всё стало понятно. Слишком говорящие были те тёмные глаза напротив. Слишком ярко в них горела искра, в которой так отчаянно нуждался Чимин.

***

— Где тебя черти носят? Ты время видел? Когда ты будешь? — Хосок суетится, находясь в театре. Следит за размещением зрителей, просит сотрудников быть более внимательными и не допускать неприятных очередей в концертный зал. — Буду через несколько минут, я тут недалеко, — спокойно говорит Гук, прижав телефон к уху плечом. Рассматривает кое-что в своей ладони, довольно улыбается и просит девушку-консультанта упаковать это. Та забирает небольшое ювелирное изделие и аккуратно укладывает в плоскую коробочку чёрного цвета с серебристым логотипом бренда. — Стойте, — Чонгук тормозит её, сбрасывая вызов и кидая телефон в карман пальто. — Могу оставить там внутри записку? — Конечно, — девушка любезно протягивает ему чёрный картонный листок и ручку с серебряными чернилами, под стиль упаковки. Чон быстро пишет на нём и вкладывает в коробочку, поверх изделия. Кладёт подарок во внутренний карман пальто и выходит на улицу. Он планирует подарить это Чимину после выступления, поздравив тем самым с успехом, в котором даже не сомневается. Пара кварталов, и Чонгук паркуется на заднем дворе, в спешке влетая в театр через чёрный вход, где его уже ждёт Хосок. — Давай бегом! Чимин уже в гримёрке. Тебе ещё переодеться надо. Дай сюда пальто, — старший тянется к вороту, шагая позади, и слегка натягивает на себя кашемир, в попытке помочь снять верхнюю одежду с брата. — Не надо, — Чонгук одёргивает плечом чужие руки и смотрит как-то странно, словно испугавшись. — Ты чего? — Ничего, всё в порядке. Я всё успею, — Чон-младший ускоряется и сворачивает быстро за угол, буквально врываясь в небольшое помещение, где суетятся люди. Чимину уже наносят лёгкий макияж, а для Чонгука висит подготовленный костюм в специальном чехле. Гук бросает чуть виноватый взгляд на Пака, который изгибает бровь в недоумении, глядя на Чона через зеркало, мешая визажисту. Чонгук задержался совсем ненадолго, но Чимин успел уже занервничать. Гук снимает с себя пальто и аккуратно вешает его на спинку стула со своим именем перед трюмо. Хватает свой костюм и уходит переодеваться. Спустя пару минут он возвращается и останавливается перед зеркалом, пытаясь как-то уложить объёмный гофрированный ворот белоснежной рубашки. Матерится чуть слышно, шипит и бесится, что у него ничего не получается. Что за идиотский наряд? Но мысли быстро обрываются, когда Чимин подходит вплотную и разворачивает Гука к себе лицом, поправляя этот дурацкий воротник. Чонгук рассматривает Пака, который также в белом: эластичные брюки, плотно обтягивающие Чиминовы рельефные бёдра, и белоснежная рубашка, с кружевным высоким воротом, обрамляющим его точёные скулы, и такими же манжетами на объёмных рукавах. На Чимине это всё выглядит красиво, изящно. — Ты похож на принца, — тихо говорит Гук, не в силах оторвать от брюнета глаз. Тот улыбается уголком губ, продолжая что-то колдовать с одеждой Чонгука, придавая образу нужный вид. — Ага, коня не хватает, — иронизирует в ответ Чимин. А Чону страх как хочется пройтись костяшками пальцев по бархатной щеке. Он успел соскучиться, несмотря на то что они виделись утром во время прогона. — Можешь поскакать на мне, — не сдерживается от пошлой, донельзя тупой шутки Чонгук. Но если быть честным, он совсем не против такого расклада. Чимин прыскает смехом в ответ, кусая губу. — Чимин… — Чон понижает голос до хрипа и смотрит уже совсем другим взглядом, который то и дело слетает на те самые губы. Пак замечает это, а просьба Гука не делать так при нём проносится горячим воспоминанием, срывая мурашки и заставляя тяжело сглотнуть слюну. — Остынь, жеребец, — Чимин максимально отгоняет от себя картинки, вспышками мелькающие в сознании. Разглаживает ткань на плечах Чона и силится не смотреть тому в глаза, потому что утонет. Сейчас нельзя. Совсем не время. Минута немой паузы, которую прерывает Хосок, войдя в гримёрку. Он объявляет, что зал полон и начало ориентировочно через полчаса, если всё будет идти по плану. Смотрит на Чонгука и жуёт нервно губы, кусая щеку изнутри. Ему нужно брату кое-что сказать, но он совсем не знает, как это сделать. Сказать перед выступлением рискованно: есть вероятность запороть всё с самого начала, выбив Чона из колеи. Сказать после — вариант безопаснее, но совсем не легче. Это априори не может быть легко. Чонгука усаживают за туалетный столик для последних штрихов: макияжа и фиксирующих средств для волос, чтобы те не растрепались сильно во время выступления. — Всё в порядке? — Чимин тревожится состоянием своего сонбэ. — Ты будто призрака увидел, — хлопает Хосока по плечу. — Хуже. Уж лучше бы призрака, — всё так же не сводя глаз с младшего брата. — Да что случилось? — Пак прослеживает за его взглядом и тревога вдруг срывается учащенным пульсом по венам. Что, чёрт возьми, происходит? Что-то с Чонгуком? — Ничего, — коротко отвечает Хосок. — Потом… — бросает напоследок и тут же выходит из гримёрки, оставляя Пака так и стоять в недоумении. У него вдруг потеют ладони. Это нехорошо, сейчас это лишнее. Он обязательно узнает у Чона старшего, что это сейчас было, но потом. Чимин гонит от себя любые мысли, сосредотачиваясь на предстоящем выступлении.

***

      Труппа выстраивается на сцене, каждый занимает свою танцевальную позицию, пока занавес ещё опущен. Чонгук и Чимин становятся позади всех, ожидая начала. Пак встряхивает кистями рук, словно сбрасывая напряжение. Делает глубокий вдох, глядя куда-то в потолок, а после выдыхает и прикрывает глаза. — Всё будет идеально, — Чонгук шепчет Чимину в затылок. — Обещаю, — короткий поцелуй в шею, отодвинув пальцем высокий Паков воротник. Что за манера? Так быстро вошло в привычку? Но брюнету это нравится до раздирающих все внутренности ощущений. Короткий, незначительный жест, который подрывает каждое нервное окончание. И Чимину хочется разрыдаться. То ли от перенапряжения, то ли от странного и необъяснимого чувства внутри, словно сосёт под ложечкой, то ли оттого, что ещё никогда в своей жизни он не ощущал такой поддержки. Ни моральной, ни физической. У него будто выросли крылья, на которых он поднимается всё выше. И лишись он их — разобьётся, окончательно и навсегда… Музыкальное вступление набирает обороты, занавес потихоньку поднимается. Освещение приглушается, загораются огни софитов, направленные на сцену, а зрители мгновенно затихают, словно затаив дыхание. Выступление завораживает. Танец красивый, глубокий. Каждый отдаётся ему по полной, вкладывая душу. А Чонгук действительно делает всё, чтобы не подвести Пака, и сейчас это выглядит легко. Словно он давно танцует в этом стиле. Они с Чимином становятся одним целым, дополняя друг друга. Кажется, они и вовсе забывают, что находятся на сцене, среди тысяч зрителей. Глаза в глаза. Каждое касание, каждая поддержка отзывается трепетом внутри. Скрипка разливается будоражащей кровь мелодией. Долгожданная поддержка. Чонгук задерживает Чимина в воздухе дольше положенного, слишком медленно опуская на землю, будто оттягивает какой-то момент неизбежности. Дыхание в унисон. А брюнет это чувствует, и странное ощущение внутри вновь возникает, пугая собой. Толика паники проскальзывает в глазах Чимина, но он стойко доигрывает до конца, эффектно завершая их выступление. Зал взрывается овациями. Люди аплодируют стоя. Хосок не сдерживает восторженной улыбки, а Тэхён стирает со щеки скупую слезу, которую было невозможно сдержать. Это лучшее выступление Чимина за всю его карьеру, которое только видел Тэхён. Ким пробирается сквозь людей по своему ряду, торопится дойти до сцены, чтобы встретить Чимина за кулисами. Танцоры кланяются, прощаясь с залом. Занавес опускается, а Пак заключает Чона в объятия. Эмоции переполняют, дыхание сбивчивое, сердце грохочет, а в горле стоит необъяснимый ком, который до боли невозможно сглотнуть. Охрана пропускает Тэхёна, и он поднимается на сцену. Поздравляет по пути ребят из труппы Чимина и наконец находит самого Пака. — Поздравляю! — восклицает кудрявый, налету обнимая друга. — Это было великолепно, — восхищается. — Я такого ещё не видел. Ты точно раньше такого не танцевал? — обращается уже к Чонгуку. — Нет, — тот широко улыбается, принимая комплимент: — Спасибо. Но это всё Чимин. От Кима не ускользают их взаимные взгляды, от чего ему очень хочется спошлить, особенно после того, что он узнал, но он сдерживается, кусая щёку изнутри. Тэхён вручает Паку его букет белых тюльпанов, на что тот прыскает смехом и щурится злорадно. Ким закатывает глаза в ответ и цокает языком. — Ты же знаешь, я не мог не купить, — улыбается. Хочет было ещё что-то сказать, но их перебивает Хосок. — Ребята, давайте, спускайтесь со сцены, работникам надо менять декорации. После вас ещё небольшой музыкальный концерт, — Чон старший подходит ближе к Чонгуку. — Вы молодцы, это было превосходно. Я и не ожидал такого, правда! — наконец поздравляет Чимина и Гука. Но его нервозность не ускользает ни от одного, ни от другого. Все четверо спускаются наконец за кулисы, и Чимин не успевает и моргнуть, как Хосок уводит брата в сторону, подальше от посторонних глаз и ушей. Тэхён подталкивает Пака в спину, в направлении гримёрки. Он намерен отметить сегодняшний успех друга, и ему уже не терпится поскорее смыться отсюда и отправиться куда-нибудь выпить. Чимин несколько раз оборачивается назад, в попытке отыскать глазами Чона, но безуспешно. Брюнет просит Кима немного подождать, пока он переоденется и дождётся Чонгука: если и отмечать, то вместе. А вот Тэхёну хочется потерроризировать Пака на очень пикантную тему, потому что это зудит в нём ещё с момента, как он узнал довольно громкую новость. А делать это в присутствии самого виновника… Нет, он может, в лёгкую, но Чимин тогда точно что-нибудь ему да открутит. Чимину не нравится это грёбаное предчувствие в груди. Оно раздражает, потому что не даёт о себе забыть. И это точно не восторг от удачного выступления. Сердцу неспокойно, и желудок вдруг скручивает, словно ещё чуть-чуть и его вывернет прямо на пол раздевалки. Может, и правда стоит выпить и всё пройдёт? Сперва надо увидеть Чонгука. Это становится необходимостью.

***

— Что-то случилось? — Гук хмурит брови. Ему не нравится состояние брата. Его поведение вызывает напряжение. Хосок едва не затолкал его в какой-то узкий коридор. — И да, и нет, — неоднозначно отвечает старший. — Слушай. Ты только не психуй, — и это уже отзывается тревожным звоночком внутри. — Родители здесь. Они пришли на ваше выступление, — Чонгук мгновенно меняется в лице. Былое приятное ощущение сменяется на абсолютно противоположное. — Я не приглашал их. Меня поставили в известность перед самым началом. Без понятия, что им надо, но я уверен, что они явно пришли не просто посмотреть. Я даже не знаю, как они узнали, но это совсем не удивительно, при их-то возможностях. Они что, следят? — чешет затылок Хосок, недоумевая от размышлений. Он растерян и в замешательстве. Они с Чонгуком давно оборвали связь с родителями. Старший отделывается лишь короткими поздравлениями по праздникам, и то в формате коротких и сухих смс. — Господин Чон, — братьев прерывает внезапно подошедший охранник. — Вас просят подойти к стойке администратора, — докладывает мужчина в строгом чёрном костюме. — Хорошо. Спасибо, что сказал, уже иду, — быстро отвечает тому Хосок. — Иди переодевайся. Я думаю, что справлюсь быстро. Потом все вместе выпьем. Без меня, думаю, справятся дальше, — вернув взгляд на Гука, старается улыбнуться и немного подбодрить брата, хлопнув того по плечу. — Вали уже, — слабая улыбка в ответ. Хосок быстро теряется за углом, а Чонгук тяжело вздыхает, задумавшись о том, что сказал брат. Неприятных холодок пробегает по коже, и Чон было готов уже двинуться обратно в гримёрку, как его вдруг останавливает до боли знакомый голос, который он предпочёл бы не слышать. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. — Чонгук! — басит мужчина, а Чон замирает, как вкопанный. Не оборачивается. Хочет верить, что ослышался. — Сынок, — уже женский голос режет слух. Блядство. — Ты игнорируешь? — в тоне отца уже слышны ноты недовольства. Чонгук наконец оборачивается. Оба родителя подходят ближе, но ни один из них и не дрогнул в порыве обнять сына, которого не видели шесть лет. Даже забавно. Но Чона это нисколько не удивляет, уже. Больше интересует то, как они оказались тут, в этом отдаленном коридоре, куда его утащил брат от посторонних глаз. Они что, и правда следят? — Не думал вас здесь увидеть, — говорит Гук и теребит манжеты рубашки. Холод, скользящий между этой троицей, можно ощутить на расстоянии вытянутой руки. Даже глядя на них со стороны, хочется поёжиться. Но благо их никто не видит. — Мы тоже не думали тебя встретить здесь, да ещё и вот так, — цокает отец и отворачивает голову в сторону, беззвучно что-то проговаривая губами. Они узнали о том, что младший сын прилетел в Корею, и им не составило большого труда разузнать о его планах, чтобы попытаться встретиться. Всё-таки столько лет прошло. Но они явно не ожидали увидеть то, что увидели. Это повергло в шок и захлестнуло возмущением. — Вот так, это как? — насмешливо выгибает бровь Чонгук, уставившись на краснеющего от негодования отца и мнущуюся на месте мать. Она оглядывается, поправляет причёску. И вдруг возникает ощущение, что ей… Стыдно? Стыдно стоять рядом с родным сыном? — Давай не будем притворяться дураками, Чонгук. Это всё выглядит так, словно ты вернулся в Корею и решил снова нас опозорить, — мужчина старается не повышать голос, но вена на шее заметно набухает. Неужели правда так злится? — Вы серьёзно? — почти смеётся Гук. — Мы тебе на клоунов похожи? — отец играет желваками, хмуря густые брови с проседью. — Очень смахиваете, — язвит в ответ Чон. Мужчина резко подаётся вперёд, грозя пальцем перед лицом сына. — Не смей так разговаривать! — понижая голос. Как же жалко он выглядит сейчас в глазах Чонгука. Один из влиятельнейших людей в Корее, которому, увы, не подвластен собственный сын. Это вызывает лишь желание рассмеяться и утешительно похлопать по плечу. — А то что? — не двинувшись с места. Смотрит на то, как ноздри отца раздуваются. Тот гневается, едва себя контролируя. — Ты уже довольно взрослый мужчина, ты должен понимать, что ты делаешь, — внезапно встревает мать, опуская ладонь своего мужа. Рукоприкладствовать — это последнее, чего бы хотелось. — А что я делаю? — никак не унимается парень. Искренне не понимая, что они от него хотят и чем снова он не угодил. — Ты представляешь, что о нас подумают? О тебе. Ты же танцевал с… мужчиной. Это неприемлемо. Что это вообще такое было? — женщина теряется, краснеет от стыда и, видимо, мыслей, которые внезапно закрались в голову. — Мне нет дела, что обо мне подумают. Особенно в ваших кругах. А вам-то что? Какая разница, мужчина это или женщина? — у Чонгука внутри всё скручивает от злости и просыпающейся обиды. Той самой, отвратительной и отравляющей всё внутри. — Если на себя плевать, то подумай о семье, о нас, о брате, в конце-то концов, — отец почти что рычит, не находя себе места. Поправляет то ворот рубашки, то пуговицы на дорогом пиджаке. Ему противны даже мысли о том, что это может быть не только постановочный танец. — О семье? — прыскает Гук. — О брате? — удивлению Чона нет предела, оно перекликается с возмущением, которое подступает к горлу. — Не заикайтесь даже о Хосоке. Он единственный, кто был рядом и поддерживал меня, всегда! — а вот теперь вскипает яростью уже Чонгук. И вдруг родителям нечего сказать. Оба стоят и молча глотают недовольство, отводя пылающие взгляды поочерёдно. И лучше так, чем они бы рискнули что-то на это ответить, как-то оправдаться. Нет этому оправдания и никогда не будет. — Даже смешно, — ломает губы в горькой улыбке Чонгук. — Вы меня столько лет не видели, и вместо нормального, элементарно простого приветствия я слышу очередные упрёки. Какое вам дело, что я делаю, где я делаю и, главное, с кем? Вы буквально открестились от меня. Уже мало кто и помнит, что у вас вообще-то двое сыновей, — ядовито выплёвывает Гук. Каждое слово для него как лезвие по старой ране. Он думал, что хуже уже быть не может, но, видимо, ошибся. Родители умудрились пробить самое дно, и предел алчности этих двоих не имеет границ. Готовы наступать на глотки собственных детей, лишь бы не утратить влиятельность и не опорочить собственный имидж. — Что ты себе позволяешь? — отец багровеет от злости, не в силах стерпеть такой режущей ухо правды. — А что? Я не прав? Вы и сами-то забыли уже о моём существовании. Сослали шесть лет назад и выдохнули, — Чон уже не контролирует себя. Но по правде, ему абсолютно плевать. Давно уже плевать, что думают его родители и думают ли о нём вообще. — Чонгук! — отец повышает голос, не сдержавшись, а мать едва не захлёбывается желчью. — Так ты что, приехал отомстить нам? — женский голос звучит где-то сбоку. Звонкий, противный, словно скрежет. — Мстить? — Чонгук откровенно срывается на смех. — Я прилетел в гости к своему брату. А что я делаю во время своего личного отпуска, никого не касается, — грубо отрезает Чонгук, становясь максимально серьёзным и напряженным в одно мгновение. Взгляд тёмный, острый. — Да как ты смеешь? — мать даёт ему пощёчину, не сдержав порыва. — Имей уважение к старшим, мы твои родители! — истерично заявляет она. Чонгук потирает ладонью место удара. Саднит. Но больнее, чем было когда-то, уже не будет. Он думал, что у него выработался иммунитет на свою семью, которая утратила свою значимость как «семья» шесть лет назад. От неё остался лишь один человек — Хосок, — единственный кого он должен уважать и благодарить за то, что тот не дал ему сломаться окончательно. Тот, кто остаётся опорой и по сей день, живя на другом конце планеты. — Вы вдруг об этом вспомнили? — обида многолетней давности сквозит в каждом звуке его голоса, неконтролируемо вырываясь наружу. — Где вы были все эти шесть лет? — Чонгука срывает. — Где вы были тогда, когда я нуждался в вас и вашей поддержке? Где вы были тогда, когда должны были меня хотя бы выслушать? — Чон кричит, не жалея голосовые связки. Родители стоят и яростно глотают воздух, не в силах что-то сказать. Им нечего. Они знают, что это была их ошибка: Хосок когда-то рассказал им всю правду, но они также от неё отмахнулись. Так было проще всё решить. Проще для них, проще для бизнеса. А после было уже поздно что-то менять. Им так казалось. Мать несколько раз оборачивается по сторонам, в страхе, что их кто-то может услышать. И несмотря на то что ещё никто не сбежался на крики в этот несчастный коридор, она одёргивает мужа, чтобы тот взял себя в руки и постарался утихомирить сына. Здесь много прессы, очередной скандал им не нужен. — Чонгук, давай продолжим в другом месте, успокоимся, — на выдохе говорит отец и хватает Гука под локоть. А Чону хочется разбить ему лицо. Он столько лет боролся с последствиями того, чего даже не совершал, а самое главное, с предательством самых близких ему людей. Собирал себя по кусочкам. Да, он никогда не чувствовал от них сумасшедшей родительской любви, они всегда были сдержанны в проявлении своих чувств, но он старался как-то это оправдывать: серьёзный бизнес, высокая занятость, вечные прицелы камер различных СМИ. Но эти люди умудрились появиться в его жизни снова и растоптать его по новой, больнее раня словами. Когда-то он представлял, что они извинятся перед ним, искренне попросят прощения, как-то попытаются объяснить свой поступок. Но сейчас он понимает, что они попросту не способны на это — на понимание и уж тем более на любовь. Чонгук рывком высвобождается из отцовской хватки и дрогнувшим голосом бросает напоследок: — Нет у вас больше сына… — выходит тихо, будто с досадой. — Чонгук! — восклицает снова мать. — Идите к чёрту, оба! — жестко и достаточно громко произносит Гук, тут же разворачиваясь на пятках и стремительно удаляясь в сторону гримёрки. Внутри всё огнём горит, выкручивая кости. Чон влетает в небольшое помещение, едва не срывая дверь с петель. Вихрем проносится мимо сидящего на Чиминовом месте Тэхёна. Хватает своё пальто со спинки стула: он хочет убраться отсюда как можно быстрее, глотнуть свежего воздуха, а лучше и вовсе исчезнуть. Ему необходимо выплеснуть куда-то всё то, что ядом расползается под кожей. Объясняться ни с кем не хочется, да и не сможет он сейчас связать и пары внятных слов. Хочется напиться, до беспамятства, а лучше выжечь из своей памяти почти всё, начиная с рождения. — О, Чонгук, где ты потерял… — но Тэхён не договаривает, умолкая опешивши, глядя на то, в каком состоянии ворвался Чон. Сказать, что на нём нет лица — ничего не сказать. Но Ким даже не успевает поинтересоваться, что такого успело случиться за такое короткое время, как Гук вылетает из гримёрки, оставив после себя густой шлейф ярости, который едва не электризуется в воздухе. Тэхён хмурит брови в недоумении, и как раз в этот самый момент заходит Чимин, переодевшийся, слегка уставший и готовый наконец куда-то пойти. — Эй, ты чего? — спрашивает Пак, щёлкая пальцами перед глазами кудрявого. — Эм… ничего, — отмирает тот. — Чонгук… — всё никак не может уложить увиденное в голове и дать этому объяснение. — Что Чонгук? Он уже готов? Где он, кстати? — сыплет вопросами Чимин, накидывая на плечи кожаную куртку и поправляя слегка влажные после выступления волосы. — Понятия не имею, — отвечает Тэхён, пялясь на дверной проём. — Он влетел сюда, как ураган, схватил пальто и тут же вышел. Он был злой, — переводит задумчивый взгляд на Чимина. — Я бы сказал, он был в ярости. Зрелище так себе. Что могло случиться? — задавая вопрос будто в пустоту, Ким встаёт на ноги, поправляя на себе пальто. А Паку не нравится, от слова «совсем», ничего из того, что только что произнёс друг. Необъяснимое чувство тревоги снова накатывает внезапно, сводя горло судорогой. Он ведь чувствовал что-то непонятное с момента, как увидел Хосока, который слишком странно поглядывал на брата перед выступлением. И что же, всё-таки, случилось?

***

      Чонгук на ходу надевает пальто, доставая из кармана ключи от арендованного внедорожника. Шагает на парковку у заднего двора, проносясь мимо охраны. Кажется, что ещё немного и он вспыхнет огнём, как спичка, от злости. Снимает машину с блокировки и садится за руль. Двигатель рычит, и автомобиль с визгом срывается с места. Чонгук едва себя контролирует, он жмёт на газ, не обращая внимание на то, что выезд довольно узкий: ему хочется быстрее уехать. Куда, не имеет значения, лишь бы подальше. Внедорожник выруливает на основную дорогу и набирает стремительно скорость, скользя между машинами. Чонгук всё крутит в голове обрывки фраз из разговора с родителями. Матерится и бьёт ладонью по рулю. Кусает губы, сдерживая порыв разрыдаться, но глаза всё равно становятся влажными, а крик вырывается наружу. Чон лупит несчастный руль до боли в кистях, кричит, надрывая горло. Перекрёсток ещё светится красным, но начинает моргать, сменяясь на желтый, а нога уже вдавливает педаль газа в пол, не дожидаясь оставшихся секунд до зелёного. Одно несчастное мгновение, за которые Чонгук успел подумать лишь об одном человеке. Когда перед глазами стало слишком ярко и он зажмурился, по ту сторону век всплыл лишь один единственный силуэт: тёмные, как смоль глаза; пухлые губы и медовая кожа, которой неожиданно захотелось коснуться, снова. Ему бы очень хотелось, но внезапная, пронизывающая всё тело боль заставляет раскрыть веки и понять, что, вероятнее всего, этого уже не случится. И перед тем, как погрузиться в темноту, Чонгук хватается за грудь, нащупывая очертания коробочки, лежащей во внутреннем кармане. Я так и не успел тебе это подарить… Улица, взорвавшаяся оглушающим визгом покрышек и сумасшедшим грохотом, погружается в крики паники и звуки сработавшей сигнализации на рядом припаркованных машинах. Мгновение будто замерло. Дорогая спортивная иномарка врезалась на полной скорости в вылетевший на перекрёсток внедорожник. Прохожие суетятся, пребывая в шоке, пытаясь подбежать к месту аварии. Кто-то вызывает скорую, кто-то кричит, потому что машины почти что всмятку. От удара внедорожник снесло с дороги и он едва не перевернулся, а иномарку откинуло в противоположную сторону, развернув несколько раз. Спустя несколько минут на место прибывает полиция и две машины скорой помощи. Людям запрещают приближаться к месту аварии, перекрыв полностью перекрёсток. Периметр оцеплен, на месте работают медики, но толком ничего непонятно, особенно для тех зевак, которые остались понаблюдать. Люди толпятся, шепчутся, обсуждают и осуждают происходящее, ищя виноватого. Находят миллион и одну причину данному происшествию, от алкоголя и наркотиков до суицида. Каждый считает себя экспертом. К злополучному перекрёстку подтягивается и пресса, пытаясь урвать кадры покрасочнее для своих статей. Журналисты намереваются выяснить личности пострадавших, но получают грубый отпор от полиции.

***

      Хосок встречает Чимина и Тэхёна почти у выхода из театра. Оба какие-то задумчивые, и былая воодушевлённость после удачного выступления куда-то внезапно делась. — Чимин, Чонгука не видел? — этот вопрос звучит словно пуля в лоб. Пак надеялся, что узнает ответ на этот вопрос у Хосока. Вопрос, не дающий покоя вот уже полчаса. — Нет, — выдавливает брюнет. — Он влетел в гримёрку злой как чёрт, схватил пальто и вышел, — говорит уже Тэхён. — Блять, — матерится Чон-старший и запускает пальцы в волосы. — Что случилось? — Чимин готов даже силой выбить из Хосока ответ на этот чёртов вопрос. — Я не знаю, — растерянно и нервно говорит тот. — Я в душе не ебу, что случилось, но здесь были родители, а значит, могло быть всё что угодно, — расстёгивает на шее пуговицы рубашки. Ему вдруг душно. Напряжение долбит по вискам, а сердцу как-то неспокойно. В этот самый момент к ним подходит охранник, и одновременно у Хосока звонит телефон. — Слушаю, — отвечает молниеносно, не глядя даже на экран. — Простите, Господин Чон, — мужчина в чёрной форме пытается что-то сказать, но получает говорящий жест указательным пальцем, чтобы тот немного подождал. — Что там? — вместо Хосока спрашивает Чимин. — Господин Чон-младший выронил свой бумажник на парковке, — протягивает чёрное кожаное портмоне. Чимин раскрывает его, находя внутри удостоверение личности. Так значит, он уехал. Что-то неприятное стягивает горло. В голову лезут мысли, от которых вдруг тошнит. Он что, сбежал? Уехал, ничего не сказав? Но раз уж его бумажник здесь, значит, вернётся, и пусть уж постарается объясниться. Но Чимин не успевает даже развить мысль, чтобы разозлиться, как слышит возглас Хосока. — Что? Вы уверены? Господи… Твою мать! — рычит Чон, рассекая пространство, мечась из стороны в сторону. — Всё очень плохо? — спрашивает уже чуть тише, боясь услышать положительный ответ. Но его вопрос обходят стороной, на что Хосок лишь бьёт кулаком в стену от злости. — Где он? — а вот на это он получает ответ и тут же сбрасывает. — В чём дело? — хмурится Чимин, а Тэхён заметно напрягается. Что-то случилось, и судя по выражению лица Хосока, что-то очень нехорошее. — Чон попал в аварию, — выдавливает режущие горло и слух слова. Словно это не взаправду. Не может этого быть. — Что? — переспрашивает Пак, надеясь, что ослышался, а сердце уже падает куда-то в желудок. По коже проносится холод, а ладони крепче сжимают Чонгуков бумажник. — Ты уверен, что это он? Он выронил бумажник на парковке, — голос Чимина дрожит, он силится убедить себя в том, что это какая-то ошибка. Кто-то явно ошибся. Нет-нет… — Звонили с его телефона, — Хосок отвечает будто потеряно, прикрывает лицо ладонями, пытаясь собрать себя в кучу, сообразить и поверить окончательно. — Блять, — уже выпаливает Тэхён. — Где он? В больнице? — похоже, что мозги пока что работают только у него одного. — Хосок, твою мать! — кудрявый встряхивает мужчину за плечи, смотрит настолько серьёзно, что не остаётся сомнений в том, что здравый смысл сейчас бьётся только в Киме. — Да, — коротко. — Поехали, — хватает обоих мужчин под руки и тянет к выходу, едва не срываясь на бег. И наконец оба потерянных приходят в себя, понимая, что это всё и правда происходит. Чимин пытается задавать какие-то глупые и ненужные вопросы касательно всего этого, а Хосок лихорадочно продумывает, как быстрее доехать до больницы. Тэхён снимает с блокировки свою машину, говоря, что он отвезёт: не хватало ещё и им попасть в аварию. Дорога до больницы кажется адом. Она тянется бесконечно, на улицах пробки. Трое мужчин замирают, проезжая мимо того злосчастного перекрёстка, который до сих пор оцеплен полицейскими. На асфальте осколки стёкол и следы крови, которые замечает Чимин, от чего ему хочется проблеваться. Его начинает трясти так, что невозможно угомонить собственную челюсть. Зубы грозятся раскрошиться в пыль. Каждая секунда времени, тянущегося до того, как они добираются к больнице, заставляет кровь отливать от лица. Чимину плохо. Очень плохо. То самое блядское предчувствие настигло его очень внезапно, отобрав способность мыслить и вообще дышать.