Become my wings

      Глухой звук ботинок по больничному кафелю отзывается эхом где-то внутри. Чимину кажется, будто он внезапно оглох. Ему сложно думать, сложно дышать. В груди сдавливает всё сильнее с каждой секундой неведения. Ощущение, словно это всё происходит не с ним, нереально. В больнице привычная суета, люди, персонал ходят туда-сюда, а он будто завис в пространстве. Сознание покрылось толстой корочкой отрицания происходящего. Хосок и Тэхён стоят у стойки регистрации, пытаясь выяснить, где сейчас Чонгук и в каком он состоянии. — Он поступил сорок минут назад, его сейчас оперируют. Пожалуйста, присядьте, — вежливо просит девушка на рецепции. — Да как тут присядешь! — возмущается Хосок. Тэхён хлопает того по спине и говорит ему отойти от стойки: всё равно девушка тут ничем не поможет. Им остаётся лишь ждать и надеяться. Старший сейчас слишком эмоционален и взвинчен. Его трясёт. Он не может ни сидеть, ни стоять. Поэтому, отойдя в сторону, ближе к операционному отделению, он просто нервно нарезает круги в коридоре. Кусает губы, и то и дело запускает пальцы в волосы, едва не вырывая их. Ким единственный, кто сохраняет здравый смысл и хладнокровие, несмотря на то что внутри его также сильно трясет от тревоги. Всё слишком неожиданно, но… Такое ведь невозможно ожидать. Никогда… Кудрявый тянет Пака за рукав его кожаной куртки и силой усаживает на мягкие сидения у стены. Чимин сейчас смахивает на живой труп. Бледный, губы сухие и потрескались, взгляд пустой, прозрачный. — Чимин, — зовёт его Ким, но тот словно и не слышит. Не реагирует. — Если его оперируют, значит, всё плохо… — еле выговаривает внезапно Пак. — Перестань. С ним всё будет хорошо! — настаивает Тэхён, поглаживая друга по спине, успокаивая: он делает это не задумываясь, словно и себя этим успокаивает, глядя куда-то в сторону, где мечется Хосок. — А я ведь послушал тебя, идиот… — тихо, на выдохе выдаёт Чимин и давит горький смешок, глядя в пол. Тэхён переводит взгляд на Пака, хмуря брови в недоумении. Абсолютно не понимает, о чём речь. Но расспрашивать не торопится. Он понимает, что это может быть что-то абсолютно бессмысленное, сказанное в состоянии шока, не несущее в себе ровным счётом ничего. Сейчас, глядя на друга, он тревожится не только о жизни Чонгука, но и о состоянии Чимина. Он знает, что между ними успело произойти, и судя по их выступлению и тому, что творилось между ними на сцене, это был не просто разовый перепихон, дабы снизить градус накопившегося между ними напряжения. Тэхён знает Пака слишком хорошо, чтобы с лёгкостью определить, что у того есть чувства к Чонгуку. И далеко не дурак, чтобы заметить ответный интерес со стороны Чона. И от этого только хуже, сердце сжимается, обливаясь кровью. Слишком подло. Чимин не заслуживает такого. Жизнь и так слишком зло над ним надругалась, и это станет финальным аккордом в Чиминовой партии под названием «злой рок». И впервые в жизни Ким ощущает тотальное бессилие и беспомощность. Тут не помогут ни одни воодушевляющие, приободряющие слова. Обычно они никому нахрен не сдались и никогда не помогают. А порой и вовсе делают только хуже, потому что реальность душит своими когтистыми лапами. Иногда единственным верным решением остаётся промолчать. Молча разделить горести на двоих. Поступки всегда красноречивее слов. А в молчании можно услышать гораздо больше. Проходит не один час и умирает не одна нервная клетка, прежде чем лампочка над операционной загорается зелёным, оповещая о том, что операция завершена. Трое мужчин замирают в ожидании, бездумно глядя на чёртовы стеклянные двери. Мучительно долгие минуты до того, как оттуда выходит ведущий хирург. Невысокий, коренастый мужчина устало растирает переносицу, стянув с лица медицинскую маску. Для него это обычное дело. Очередная экстренная многочасовая операция. Довольно рутинно, как для хирурга отделения скорой помощи. И самое ненавистное в его профессии — это родственники и близкие, к которым приходится выходить и объявлять результат операции, который не всегда бывает положительным. Приходится сталкиваться с различным спектром эмоций, а наблюдать страдания других людей — крайне неприятное и тягостное зрелище, потому что так или иначе, но на душе остаётся какой-то груз ответственности за то, что не выполнил свой врачебный долг — не спас чью-то жизнь. Но благо сейчас ситуация иная. — Вы родственники Чон Чонгука? — спрашивает мужчина, подойдя ближе. — Да! — почти что криком отвечает Хосок. Тэхён встаёт на ноги, нервозность не даёт спокойно усидеть на месте. Сейчас они либо все выдохнут, либо как минимум двое сломаются, столкнувшись с реальностью. Чимин не двигается с места. Не может. Ноги будто свинцовые, руки онемевшие и холодные. Он даже взгляда не поднимает на врача, боясь увидеть в глазах того ответ раньше, чем он сорвётся с его губ. А Хосок готов накинуться на уставшего мужчину, пока тот тяжело вздыхает и открывает рот, чтобы продолжить: — Операция была тяжелой, он потерял много крови… Сердце Чимина пропускает удар за ударом. На языке внезапная горечь, а горло стягивает тугим узлом. Он не готов услышать то, что может сказать этот мужчина. Хочется закрыть уши. Тэхён интуитивно переводит взгляд с врача на Пака. В груди давит, и кулаки сжимаются непроизвольно. — Нам удалось стабилизировать его состояние, и операция, можно сказать, прошла успешно, — прорезается сквозь густую пелену мужской голос. Чимин несколько раз моргает, а после всё-таки поднимает голову, глядя то на Тэхёна, то на Хосока, то на врача. Словно пытается убедиться, не мерещится ли ему это всё, не ослышался ли он. Пытается считать эмоции с их лиц. — Как я уже сказал, его состояние сейчас стабильное, но есть подозрение на нарушения мозговой деятельности из-за кровопотери, поэтому он будет находиться под круглосуточным наблюдением врачей в ближайшее время. Для точной постановки диагноза потребуются время и дополнительные исследования. Будем надеяться, он придет в себя, — последнее говорит очень осторожно, пытаясь не сильно ранить своим заключением. Слышать такое тяжело, а осознать бывает и вовсе невозможно. — У него был открытый перелом бедренной кости, задета артерия, из-за чего произошла обширная кровопотеря, несколько трещин в рёбрах и ушибы некоторых органов. Мы сделали всё возможное, что было в наших силах, — уточняет мужчина, глядя на присутствующих по очереди. Те буквально не дышат, впитывают каждое слово. — Он уже в палате. Его можно будет навестить, когда из реанимации его переведут в стационар, — мягко похлопывает Хосока по плечу, словно пытается как-то поддержать. Тот всё внимательно выслушивает, но, кажется, мало что понимает, кроме перечисленных травм и сказанного о том, что есть вероятность того, что Чон не придёт в себя. В это поверить сложнее всего. Кажется, что это какая-то шутка, его разыгрывают. Сейчас выдержат паузу, а после громко засмеются и скажут, что его снимала скрытая камера или ещё какая-нибудь чушь на подобии этого. Но этого не случается. Врач смотрит с отвратительной жалостью в глазах, что создаётся ощущение, будто он знает, что конец будет неизбежно плохим и просто оттягивает момент, давая возможность надежде потеплиться в душе каждого ещё какое-то время. Мужчина снимает с себя медицинскую шапочку и уходит обратно в реанимационное отделение, оставляя всех троих ждать и продолжать переваривать услышанное. Тэхён не знает, кого пытаться утешить первым. Молчаливое и почти безжизненное состояние Чимина пугает его куда больше, чем нервозное и почти истеричное Хосока. Но с Чимином говорить сейчас бесполезно — Ким не достучится. Пак уже включил защитный механизм, который сперва копит всю информацию, а после взрывается от перегрева. И Тэхён очень боится этого, но уже поздно что-то делать. А потому он берётся за плечи Хосока, которого трясёт так, словно сунул пальцы в розетку. Ким аккуратно говорит ему, что тому надо выпить успокоительное, а потом утягивает в сторону рецепции, чтобы выпросить там у медсестёр таблетки или лучше всего укол, внутривенно, так чтобы наверняка. Бросает последний, тревожный взгляд на Чимина, сидящего и пусто смотрящего в пол, на свои ботинки, и скрывается за углом в обнимку с Хосоком. Пак дышит медленно, размеренно. А в голове заевшей пластинкой крутится голос невысокого мужчины о травмах и том, что Чонгук в коме. Да, врач не назвал вещи своими именами, не желая таким громким заявлением ставить неутешительный диагноз или подводить черту. Состояние комы опасно, если человек не выходит из него спустя две недели, шансы на положительный исход крайне малы. Это неправильно. Врачи не должны смягчать диагнозы, недоговаривать, потому что в противном случае, после людскому гневу не бывает границ. Близкие пострадавшего на что-то надеются, безоговорочно верят в «мягкий» диагноз, но их реальность трескается, разлетаясь и больно раня осколками, когда сталкивается с настоящей картиной. Нет. Лучше сразу в лоб. Проще сразу умереть морально, не сильно мучаясь и не оттягивая неминуемого. Ладони Чимина холодные, а сердце бьётся еле слышно. Словно жизненные процессы ставятся на паузу, экономят энергию перед тем, как взорваться. Но вегетативное состояние прерывается вдруг оказавшейся рядом медсестрой. Та неуверенно мнётся и уже несколько раз задаёт один и тот же вопрос, который только спустя полминуты прорывается в Чиминово сознание: — Простите, Вы родственник Чон Чонгука? — девушка в зелёной хирургической форме стоит прямо перед Чимином, держа в руках стопку вещей. Пак несколько раз медленно моргает. Смотрит то на девичье лицо, то на её руки, всё ещё находящиеся в перчатках, словно бы совсем не понимает, где он находится. В горле пересохло, губы потрескались. — Да, — всё, что может хрипло выдавить из себя. Объясняться нет сил, да и какой смысл. — Эти вещи были на нём, когда его привезли, — девушка протягивает аккуратно, насколько это было возможно, сложенное пальто и белую рубашку, в которой Чонгук выступал и которую так и не успел переодеть. Она уже совсем не белая: заляпана кровью и с разорванными пуговицами. И это всё. Брюки, очевидно, выбросили, а про ботинки Чимин даже и не думает спрашивать. Ему и на это-то всё смотреть тошно. Медсестра уходит обратно, а Пак так и сидит, держа в руках Чонгуковы вещи. Укладывает их на колени, бездумно глядит и не сразу понимает, что поверх рубашки лежат телефон Чонгука, рабочий, но с разбитым дисплеем и затекшими капельками крови в трещинки на стекле, и небольшая, плоская чёрная коробочка, также со смазанными кровавыми пятнами прямо на серебристых буквах названия бренда. От всего этого мутит, а пальцы становятся влажными. Чимин долго смотрит именно на неё, на чёртову квадратную коробочку из ювелирного магазина. Он знаком с этим брендом: когда-то давно Тэхён подарил ему запонки на день рождения. Пак поджимает губы, боясь к ней даже прикоснуться. Но в итоге всё же берёт в руки и трясущимися пальцами открывает. Под крышечкой сразу видит чёрный листок, на котором серебряными чернилами что-то написано. От стресса картинка перед глазами не чёткая: буквы плавают, не разобрать. Несколько секунд Пак мечется внутри себя, раздумывая, имеет ли он право это открывать и уж тем более читать. В иной ситуации он, очевидно, закрыл бы обратно, оставив находку её хозяину. Но сейчас руки сами тянутся за листочком и притягивают его ближе. Чимину приходится напрячься и несколько раз проморгаться, чтобы сфокусировать зрение и сбить подступающие слёзы. «Ты станешь для меня Луной? Такой же красивой и яркой, освещающей мою тьму…» К горлу подступает колючий ком, а по щекам предательски слёзы всё-таки чертят мокрые дорожки. Несколько солёных капель попадают на листочек, и Чимин тут же смахивает их, чтобы не испортить бумагу. И в последний момент замечает, что на обратной стороне есть ещё что-то: «Это мой подарок тебе в честь твоего дебюта, как хореографа. То, что ты делаешь — великолепно!» И Чимину требуется ещё несколько секунд, чтобы в полной мере осознать, что содержимое этой коробочки по праву принадлежит ему. Это подарок Чонгука для него. Подарок, который он так и не смог подарить лично, глядя в глаза. Чимину становится хуже, дышать сложнее, потому что подступающая истерика буквально душит, стягивая горло в спазме. У него не укладывается в голове то, что происходит, всё, с чем ему пришлось столкнуться за последние несколько часов. Он зажимает губы ладонью, удерживая себя, чтобы не начать рыдать в голос. Пытается успокоиться, но выходит хреново. Внутри всё рвётся с оглушающим треском. Но пальцы откладывают листок в сторону, открывая вид на сам подарок. Чимин достаёт из коробочки аккуратный браслет из белого золота: тонкое, изящное плетение с небольшой подвеской в виде полумесяца. С несколько секунд он рассматривает его, поглаживая большим пальцем полумесяц, а после крепко сжимает в ладони и прижимает к губам, уже не сдерживая своей хлынувшей истерики. Хочется кричать и что-нибудь сломать. — Его уже перевели в стационар, — внезапное касание к плечу, и Чимин словно выныривает из-под толщи воды, в которой тонул всё это время. Сколько он так просидел? Несколько часов минимум. Его глаза опухли и сильно покраснели, а голос почти что пропал от немой истерики. Тэхён сидит около Пака на корточках, заглядывает тому в глаза с тревогой и какой-то мольбой. «Держись!» — беззвучно говорят его глаза. А у Чимина словно больше нет сил. Он еле сидит, отчего Киму приходится приложить усилия, чтобы поднять его на ноги. Тэхён сгребает в охапку друга и буквально тащит в сторону указанной медсестрой палаты Чонгука. Чимину страшно туда заходить. Он боится того, что может увидеть, а оттого стопорится у самой двери и пытается отпихнуть от себя Тэхёна. — Я не могу, — сипло, еле слышно. — Чимин, — аккуратно говорит кудрявый. Страх сковывает всё тело, заставляя челюсть сжиматься едва не до судорог. — Я не смогу, Тэ… — шепчет, умоляя. У Пака начинается гипервентиляция, а это хреновый признак. Тэхён видит первый признак подступающей панической атаки. Чимин прижимает к груди крепко сжатый кулак, а кудрявый замечает, что в чужой ладони что-то зажато. Он попробует этим воспользоваться. Ему всего-то надо переключить внимание Пака с его тревожных мыслей на что-то другое. Тэхён прислоняет друга к стене, гладит по плечам, словно растирая от холода, и начинает медленно взывать к его сознанию. — Чимин-а, посмотри на меня, — заглядывает в лицо. — Что у тебя в руке? — спрашивает размеренно, будто у них обычный будничный разговор. Естественно, Пак ничего не отвечает, качает отрицательно головой и слишком тяжело и порывисто дышит. — Покажешь, что это? — снова спрашивает, а после ведёт пальцами вдоль руки Чимина, останавливаясь в районе крепко сжатого кулака. У Пака едва не кровь идёт от впивающегося в кожу металла. — Дай глянуть, Чимин-а, — пытается разжать кисть, но та не поддаётся. Но это, к счастью Кима, работает. Брюнет распахивает глаза и переводит взгляд на свою руку, потом снова на Тэхёна. Всё ещё молчит и тяжело дышит. — Всё хорошо. Я просто посмотрю, — очередная попытка разжать кулак, но на этот раз Чимин не сопротивляется, а сам раскрывает ладонь, выставив её перед собой. По правде, Тэхёну абсолютно всё равно, что там у Пака в руке. Ему нужно было, чтобы он на это отвлёкся. Раз уж Чимин так яростно прижимал это к себе, значит, что-то важное. Но глаза всё же слетают на небольшой предмет в открытой ладони. Тоненький браслет с подвеской. Для Тэхёна совершенно ничего не значащий, неизвестный, неприметный. Но для Чимина слишком ценный. Особенно сейчас. Пак снова смотрит на крошечный подарок в своей руке и мысли постепенно сбавляют темп, дыхание становится чуть спокойнее, а кровь прекращает рваться наружу сквозь Чиминовы барабанные перепонки. — Ты как? — интересуется Тэхён, мягко массируя мышцы у основания шеи друга. — Терпимо, — честно отвечает Пак. — Хорошо. Пошли, — Ким осторожно открывает двери палаты и делает шаг внутрь. Чимин по-прежнему стоит в коридоре у стены, прислонившись к ней затылком, никак не решаясь войти. Зажмуривается, а после собирается, будто в последний раз, для финального прыжка в бездну. Палата встречает пищащими звуками приборов жизненных показателей. Совершенно обычная, белая, скучная и безжизненная. Чимин медленно шагает по наливному полу, глядя себе под ноги. Всё ещё боится поднять глаза. Кажется, что он до сих пор отрицает происходящее. Чужая рука аккуратно ложится на его плечо, медленно поглаживая, растирая. Молчаливый приглушенный вздох где-то сбоку. Пак поднимает наконец глаза и сталкивается со своим личным ужасом: закрытые веки; лицо всё залито багрово-синим цветом; его любимая, сумасшедше красивая улыбка сейчас изуродована торчащей кислородной трубкой изо рта. Чёрт. Это больнее, чем можно представить. Сердце в груди сжимается до немыслимо крохотного размера, медленно пульсируя, словно из последних сил. Губы дрожат, а глаза режет. Должны быть слёзы, но их нет, будто высохли в один момент, превратившись в песок. В горло набились стёкла, а в ушах — вода. Он снова тонет, неминуемо идя ко дну. Пальцы на руках немеют, а ноги не слушаются. Не может подойти ближе. Не верит. Не хочет верить. Так не должно быть. Всего этого не должно было случиться, чёрт возьми. — Я схожу проверю Хосока, — говорит Тэхён, а Чимин стоит, как вкопанный. Никак не реагирует, только рвано дышит: иначе не может, в груди всё больно сжимается, словно он и вовсе задыхается. И так и есть. Потому что его «кислород» сейчас лежит перед ним искалеченный, с закрытыми глазами, борется за жизнь. Ким выходит из палаты неслышно, а Чимин делает шаг ближе к кровати Чонгука. Оказывается совсем рядом, обходит и останавливается в районе Чоновой неподвижной руки, лежащей вдоль тела. Пак, как не в себе, мотает отрицательно головой, отказываясь верить собственным глазам. Он ждёт, словно ребёнок, что Чонгук вот-вот откроет глаза, что он просто спит. Губы невольно поджимаются, а ладонь застывает у Чоновой кисти. Страшно. Безумно страшно коснуться, но он должен ощутить его. Понять, что всё это реально, что это не больной всплеск его фантазии, не ночной кошмар. Ладонь тёплая. Чимин шумно выдыхает, сдаваясь. Слёзы срываются мгновенно, захлёстывая, словно цунами. Истерика сдавливает горло, и Пак обессилено оседает на колени на пол у кровати Чонгука, продолжая удерживать свою ладонь поверх его. — Прости меня, — будто в бреду, бормочет еле слышно. — Прости, прости, прости… Чимин сам не знает, за что просит прощение, но ему кажется, что он страшно перед Чонгуком виноват. Что не уберёг, что позволил всему этому случиться. Что из-за него Чонгук здесь. Если бы не его грёбаное выступление и распирающие амбиции… Он ведь мог плюнуть и выступить соло. Если бы ему не потребовался партнёр, Хосок не предложил бы эту роль Чонгуку, тот бы не согласился и вообще держался подальше от этого места. От Чимина. Не оказался бы в этот грёбаный день на том проклятом перекрёстке. И плевать, что Паку неизвестны причины произошедшего. Но его эгоистичное желание кому-то что-то доказать… Чимин ненавидит себя. Потому что это всё не стоит абсолютно ничего. Без Чонгука в этом всём нет никакого смысла, потому что тот успел за такой короткий срок стать для Чимина всем. Стать тем самым смыслом. Стать его крыльями, в которых он так отчаянно нуждался. И осознание всего этого режет тупым лезвием по сердцу, оставляя кровавые рваные раны. Спустя какое-то время в палату снова кто-то входит. Всё также двое мужчин. Только на этот раз это Тэхён и Хосок, которого Ким почти откачал от нервного срыва. Чон старший сразу же кидается к больничной койке, к брату, не сразу заметив сидящего полностью на полу, по другую сторону, Чимина. Который опустошенно глядит куда-то перед собой и перебирает в пальцах тонкое золотое плетение. Хосок более откровенен и не сдержан в своих эмоциях, а потому буквально сразу же хлюпает носом и остервенело стирает бегущие дорожки слёз по щекам. Слов не находится. Собственно, как и у всех в этой палате. Но медленное моральное разложение Чимина и сжигающую изнутри истерику Хосока прерывает вдруг вошедшая в палату медсестра, которая любезно впускает туда кого-то ещё. Две пары глаз оборачиваются на вошедших, а Пак даже бровью не ведёт, продолжая так и сидеть на полу с раскинутыми в стороны ногами. Сейчас ему плевать. Абсолютно на всё. Он будто бы и не здесь. Звуки для него приглушённые, а картинка перед глазами не чёткая. — Зачем вы пришли?! — не сдерживается Хосок, а Тэхён не сразу понимает в чём дело, но догадка преображается в реальность, стоит женщине произнести: — Сынок… Хосок едва не кидается на родителей: Ким успевает затормозить того, преградив дорогу рукой и обхватив за плечи. — Что вы опять натворили? — срывается. — Всё было хорошо, но стоило вам снова появиться и… — голос дрожит, Хосок в гневе и отчаянии, а сдерживать рвущие изнутри эмоции никогда не умел. А родителям по-прежнему нечего сказать в своё оправдание, ни тогда перед Чонгуком, ни сейчас перед Хосоком. Они чувствуют свою вину, иначе они бы здесь не стояли, но за годы своей алчности они будто оба очерствели. Лишь только у матери пробивается на лице некое подобие на сожаление. Женщина печально хмурит брови и то и дело слетает глазами со старшего сына на младшего, от вида которого материнское сердце всё же сжимается. — Прости, — срывается с губ женщины, взгляд которой прикован к Чонгуку. Слишком тихо и неуверенно, словно она впервые в жизни просит за что-то прощение. Хосок, на удивление, замолкает, обмякая в руках Тэхёна. Но на его место вдруг выступает Чимин, отодрав себя от пола и поднявшись на ноги, после столь проникновенного извинения в исполнении матери. Он разворачивается к ним лицом, приковывая к себе не одну пару удивлённых глаз. А дальше, глубоко вздохнув, он неожиданно задаёт вопрос: — За что именно вы просите прощение? — смотрит пристально, внимательно, выжигая дыры на лицах обоих. Отцу и вовсе приходится прочистить горло от неожиданности: они не предполагали, что в палате есть кто-то ещё, несмотря на то что с Тэхёном они не знакомы. Появление Чимина оказалось обезоруживающим, застающим врасплох. И узнать его им не составляет больших усилий: именно с ним танцевал их сын на сцене театра. Красиво, самоотверженно и чувственно, чего, к сожалению, их чёрствые души не смогли разглядеть. Или не захотели… — Простите? — переспрашивает отец, поправляя пальцами узел галстука на шее, послабляя. — За что конкретно вы просите у него прощение? — повторяет Чимин, не сводя уничижительного взгляда. — За то, что бросили его, когда он так нуждался в вас? За то, что сослали его в чужую страну, чтобы не позорил? — Пак наступает каждым словом, от которого родители буквально каменеют. Смотрят широко, словно не веря в то, что слышат. — Что Вы себе позволяете?! — возмущённо дёргает на шее платок женщина. — Ох, это я-то? — кажется, что сейчас произойдёт именно тот самый взрыв, которого так боялся Тэхён. И будет куда хуже, если он заденет ударной волной этих людей. Ким ничего не понимает, о чём говорил Хосок минутой ранее, и о чём сейчас толкует Чимин, но это явно что-то очень неприятное, исходя из того, что он успел услышать. Но всё же, палата Чонгука совсем не место для выяснения отношений. Если верить исследованиям, люди, находящиеся без сознания, всё слышат и это определённым образом влияет на их состояние и дальнейшее выздоровление. Звучит сомнительно, но рисковать не хочется. А потому Тэхён делает шаг навстречу Чимину и мягко тормозит его, словно тот готов кинуться в любую секунду, как цепная собака. — Чимин, перестань… — тихо и мягко пытается вразумить друга кудрявый. — Ты просто ничего не понимаешь, — пытается отмахнуться Пак. — Они называют себя его родителями, но они понятия не имеют, кто он. Какой он. Через что он прошел, когда они так отчаянно пытались спасти свою грёбаную репутацию, — не унимается Чимин и испепеляет глазами двоих людей, в одночасье пожалевших о том, что пришли. — Хорошо. Пусть так, но давай не здесь, Чим, — настаивает Тэхён, не давая сбросить своей руки. — Он бы не хотел этого слышать… — Что вы ему наговорили? Я уверен, что вылетел пулей он из театра, опять же, благодаря вам, — Чимин упорно игнорирует Кима, хотя здравый смысл пробивается где-то на подкорке, давая сигнал, что надо остановиться. Хосок также устремляет свой гневный взгляд на родителей. Его этот вопрос терзает с самого начала, потому что он-то знает точно, что они явились в театр не ради хорошего вечера и просмотра выступления. Слишком неправдоподобно для совпадения, именно тогда, когда там будет выступать их младший сын, которым они не интересовались столько лет. И даже если интересовались, то совсем не так, как подобает родным людям. Но ответа, естественно, не звучит. Ни сейчас, ни через несколько минут затяжного молчания и стремительно растущего напряжения в помещении, которое, кажется, вот-вот лопнет, как раскалившаяся лампочка, разлетаясь на мелкие осколки. — Мы пойдём, — наконец выдавливает мужчина, прочищая горло и опуская глаза в пол. Мать крепко держит мужа за локоть и следует за ним, не в силах и слова вымолвить. Они прекрасно осознают свою вину, во всём, но по-прежнему не научились не то что исправлять, а признавать свои собственные ошибки. Они по привычке, по накатанной годами тропинке просто сбегают. Зачем явились? Одному Богу известно. Но так или иначе, им здесь не место, им здесь не рады и никогда не будут. — Советую не возвращаться. Никогда, — плюёт им в спину Чимин. А Тэхён тяжело вздыхает и отрицательно качает головой, мысленно ругая друга, но, тем не менее, отчасти понимая его. Хосок и Чимин знают, о чём говорят, а Чонгук не тянет на суицидника. Следовательно, тому, что произошло, определённо есть какая-то причина, и теперь картина для всех троих прояснилась. — Чимин, думаю, нам пора, — осторожно говорит Тэхён. Хосок уже немного пришел в себя: он просто сидит молча в кресле рядом с кроватью и бездумно смотрит в пол, о чём-то размышляя. Слышит голос Кима и устало поднимает голову. Он согласен с ним. Им всем нужно немного отдохнуть. — Нет, — отрезает Пак. — Я останусь здесь, — звучит слишком твёрдо, что даже спорить нет желания, но Тэхён пытается: — Нас пустили сюда ненадолго. Давай завтра вернёмся, — кладёт ладонь на плечо друга, но встречает острый, как бритва, взгляд, отчего по позвонкам бежит холодок. Чимин пугает своим состоянием, и Тэхён бьётся внутри в беззвучной истерике от того, что ничем не может помочь. Ким смиренно выдыхает, чуть сдавливая пальцы на Чиминовом плече, массируя. Он не намерен больше спорить с ним или упрашивать — это бесполезно. Тэхён забирает Хосока и на выходе, подловив медсестру, идущую в палату Чона, уводит её в сторону, чтобы поговорить и при необходимости попробовать уговорить не трогать Чимина. Пак обессилено падает в кресло у койки Чонгука и придвигает его ближе, чтобы упереться локтями в мягкую поверхность матраса и взять в руки чужую неподвижную ладонь. — Я буду здесь, — тихо шепчет и прислоняет ладонь Гука к щеке. — Буду рядом, и никуда не денусь, чтобы ты увидел меня, когда очнёшься, — по щекам снова слёзы, а губы мягко целуют чужие костяшки. — Чонгук-а… не бросай меня, ладно? — всё также шёпотом, глотая истерику. Сердце бьётся всё медленнее, больно сдавливая грудь.

***

      Утренняя прохлада пробивается лёгким ветром сквозь приоткрытое окно в палате, мягко лаская кожу, вплетаясь в волосы. Чимин спит, сидя в кресле и уложив голову на койку Чонгука, возле его руки, так и не выпустив её из своей. Его будит медсестра, пришедшая для стандартной проверки состояния пациента, а Пак нервно вскакивает, плохо соображая, где он вообще находится, пока взгляд не встречает неподвижно лежащего Чона. Чимин сжимает крепко кулаки, злясь и разочаровываясь, что это оказался не сон. У него глаза опухшие и красные, губы потрескавшиеся, а горло болит, будто он проглотил стекло. Пак уснул всего на час, попросту не выдержав, отключившись. Он выходит из палаты лишь для того, чтобы взять себе воды в автомате. Нет ни аппетита, ни желания жить в целом. И в таком режиме проходят несколько дней. Медперсонал настойчиво уговаривает Чимина ехать домой и не сидеть сутками у Чоновой кровати: в этом нет никакого смысла, они не пропустят ничего важного — не для того он подключен ко множеству медицинских приборов. Но Пак непоколебим и неустанно ругается с медсёстрами, грозясь уволить их всех, если они не перестанут его прогонять: он не так влиятелен, но благодаря своей профессии имеет в арсенале парочку правильных знакомых. Чимин ведь ничего не делает, не мешает. Просто сидит рядом. И, кажется, сейчас уже все с этим смирились, попросту практически не обращая на него внимания, словно он мебель. Брюнет внимательно следит за тем, что делают медсестры, как проверяют приборы, как записывают что-то в свой журнальчик, который всегда забирают с собой. От услуги повседневного обслуживания тех, кто в коме, Пак отказался сразу, заявив, что будет заниматься этим сам. А потому каждый день Чимин ухаживает за Чонгуком: аккуратно умывает его, протирает кожу влажными полотенцами и разминает не повреждённые мышцы всего тела, к которым имеет доступ: левая нога Чона едва ли не полностью в гипсе, а на рёбрах фиксирующая повязка. И этот день не становится исключением. Пак уходит в уборную, чтобы привести себя в чувства хоть немного. Трое суток без нормального сна, находясь в больнице, на одной воде и кофе, заметно сказываются на нём. Чимин упорно отказывается от еды, утверждая, что у него нет аппетита, и его нет, но ещё он просто не может: любая еда моментально лезет обратно. Брюнет умывается ледяной водой, зависает на мгновение на своём отражении в зеркале, опершись ладонями в край белой керамической раковины. По лицу стекают капли, глаза будто у мертвеца, кожа бледная, едва не серая, на губы смотреть страшно, словно Чимин выплеснул на них все свои чувства и эмоции: они истерзанные зубами до запёкшихся кровавых ранок. Но ему глубоко плевать на то, как он выглядит и, по сути, что с ним будет в целом, потому что организм ослаб и ногам всё тяжелее держать его, но он упорно отмахивается от всего этого, игнорируя. День сегодня мрачный, холодный и дождливый, впрочем, как и все предыдущие: кажется, будто все эти дни небо плакало вместе с Чимином. Он возвращается в палату и слегка ёжится от ветра, сквозящего через приоткрытое окно. Дождь снова монотонно барабанит по козырьку. Должен успокаивать, но не выходит. Пак подходит к кровати Чонгука и принимается за свои уже привычные процедуры. — Доброе утро, — лёгкое подобие улыбки на Чиминовых губах. Он берёт приготовленное медсестрами влажное полотенце и начинает, как всегда, с лица. Очень мягко и аккуратно обтирая сначала лоб, а после закрытые глаза и щёки. Чимину каждый раз страшно это делать, синяки и кровоподтёки на чужом лице доводят до удушливого кома в горле. Он всё равно продолжает. И всё также ведёт монологи каждый день: он читал, что люди в коме могут всё слышать и крайне редко даже реагировать. — Я очень надеюсь, что ты меня слышишь, — ведёт полотенце по коже руки, от плеча до кончиков пальцев, поглаживая в конце уже своей ладонью чужие татуировки, которые ему так нравятся. — Потому что я хочу, чтобы ты знал, что я рядом, я здесь и я злюсь, — тяжело выдыхает. — Очень сильно злюсь… Ты должен проснуться. Мы должны снова станцевать с тобой эту дурацкую Бачату, — голос снова дрожит, но Чимин сдерживается. — Я даже согласен подучить её, чтобы тебе было комфортнее со мной, — Пак говорит всё так, словно Чонгук его и правда слышит, просто молчит. Со стороны может показаться, что Чимин сошел с ума и разговаривает сам с собой. Но вошедший внезапно Хосок так не думает. Чон-старший тихонько проходит в палату, не отвлекая брюнета: тот совершенно не слышит, что кто-то вошел, и продолжает: — Мы должны ещё раз сходить в парк аттракционов. Я всё ещё боюсь высоты, Чонгук-а… У Хосока бегут мурашки и подступает ком к горлу. Как же всё это паршиво. Ему тошно от всего: видеть брата в таком состоянии, понимать, что это всё может закончится совсем не так, как они хотят, даже если отчаянно верят в чудо; видеть Чимина, который буквально живёт в больнице, и сам становится похож на живую мумию. И сложнее всего понимать, что тот чувствует, ведь Тэхён успел ему рассказать вкратце о том, что у Пака с Чонгуком успело что-то завязаться. А судя по состоянию Чимина, это далеко не что-то мимолётное. И от этого хочется удавиться вдвойне. Они оба не заслуживают такого жестокого поворота судьбы. В тот день Хосок пил всю ночь, а после не мог остановить надрывные рыдания. Его младший брат, его единственная семья, тот, кто не заслуживает всего этого, но жизнь будто издевается, подкидывая всё более изощрённые испытания. И как только Чимин прекращает все процедуры, умолкает на мгновение, долго глядя на лицо Чонгука, а после снова открывает рот, чтобы что-то сказать, оголяя своё запястье, Хосок вдруг даёт о себе знать: — Чимин… — тихо, чуть прокашлявшись. Пак вздрагивает в испуге и оборачивается на голос. — Привет. Спрашивать, как он, бессмысленно, да? — давит слабую улыбку. В ответ молчание, но взгляд Чимина становится мягче, спокойнее. — Спрашивать, как ты, тоже… — уже утвердительно говорит Хосок. Чон-старший неуверенно подходит ближе и кладёт Паку на плечо ладонь. — Я пришёл тебя подменить, — смотрит на неподвижного Чонгука. — Ты должен поехать домой! — настойчиво проговаривает Хо. — Нет, — звучит ожидаемый ответ, на что его сонбэ вздыхает, совсем не удивившись. — Чимин, — Хосок тоже настроен серьёзно и решительно. — Тебе надо отдохнуть, не упрямься… — Я не могу. — Ты должен. Чон-старший переводит печальный взгляд с Гука на Чимина, пытаясь всем своим видом показать, что в этот раз у Пака не выйдет отвертеться, и если надо, его выведут отсюда силой. Чимин слышал это сотню раз, но не готов отступить. Он не может себе позволить уйти, словно выйди он за порог больницы — чего-то лишится. — Я не хочу, — не унимается он, но уже не так твёрдо говорит об этом, переходя на какой-то умоляющий тон. — Чим, тебе надо поспать. Поесть. Привести себя в порядок, в конце-то концов. Посмотри на себя. Ты бледный, а синяки под глазами уже расползлись почти на всё лицо. Так нельзя. Прошу тебя! — Хосок понимающе смотрит и всё же просит Чимина послушать его. — Мне плевать. Я не хочу есть и не могу спать… — Если не хочешь слечь рядом, ты должен прислушаться, — продолжает настаивать Хо, чуть понижая голос. Он готов прибегнуть к разным вариантам, лишь бы подействовать на этого зомби. — Пожалуйста… — шёпотом просит Чимин. — Мне кажется, если я сейчас уйду, то потеряю его навсегда. Пожалуйста… Я не хочу… — он на грани снова залить щёки слезами и кусает губы, сдерживаясь. И внутри у обоих болезненно всё сжимается. Хосок всё прекрасно понимает, но не может иначе: на Чимина страшно смотреть и боязно представить, что будет дальше, если он продолжит в том же духе. — Не потеряешь, — так же шёпотом отвечает, уже обнимая Пака за плечи. — Никто его не потеряет. Он справится! Хосоку тоже очень тяжело. Он крепче сжимает Чимина в объятиях, словно давая ему почувствовать, что он тоже на грани отчаяния, но не перестаёт говорить, что надо держаться, если не ради себя, то ради самого Чонгука. — Мы нужны ему… — совсем тихо добавляет. А Пак всё же не выдерживает и взрывается тихим воем в чужую грудь, сильно сжимая на ней куртку в кулаки до хруста ткани. Горло режет от желания кричать, а по волосам гладит теплая ладонь, успокаивая. — Всё будет хорошо, — тихо проговаривая. — Всё обязано быть хорошо, — Хосок сам почти что срывается, но, на удивление, сдерживается. Если сейчас и он ударится опять в слёзы и истерику, то он не представляет, как они оба с Чимином вылезут из этого состояния, которое с каждым днём затягивает, словно зыбучий песок. У сонбэ всё-таки получается, едва не силой, вытолкать Пака из больницы и усадить в такси. Электронный замок двери отзывается характерным звуком, а квартира встречает очередной прохладой. Оказывается, Чимин забыл закрыть окно, которое несколько дней подряд было открытым. Пак небрежно стягивает обувь в прихожей, сбрасывая там же и куртку на пол. Шторы в гостиной развеваются от ветра, но Чимину нет до них дела, как и до того, что пол ледяной и влажный от заливавшего его несколько дней дождя. Он садится на диван и долго глядит себе под ноги: мыслей в голове практически нет, лишь образ Чонгука, лежащего на больничной койке. От него не избавиться, его не стереть. Пак бездумно трёт запястье пальцами, там, где сейчас тот самый браслет, который он надел в ту же ночь, сидя у Чона в палате. Пальцы цепляются за маленькую подвеску полумесяца, и Чимин аккуратно гладит её большим. А перед глазами тут же всплывает та записка и те слова, которые моментально стягивают горло, стоит их мысленно произнести. И сейчас уже можно не сдерживаться. Его прошибает настолько сильно, что на шее вздуваются вены, и он наконец кричит во всю глотку, давая выход всему, что накопилось за эти бесконечные дни.

***

      Сколько Чимин уже выпил, он не знает, не следил. Но сидит он всё также в гостиной, только теперь уже на полу, в точности, как и тогда, вместе с Чонгуком. Единственное отличие — вокруг всё перевёрнуто, словно по квартире прошелся ураган, стеклянный журнальный столик разбит вдребезги. И нет его… А память издевательски подбрасывает картинки того вечера, когда Чон сидел рядом, а Пак рассказывал ему тяжелую историю своей жизни. Вот только сейчас она ему почему-то уже не кажется такой тяжелой. Это было, это прошло. Это сделало Чимина тем, кем он есть. А то, что сейчас, болит куда сильнее, и алкоголь совсем не заглушает это чувство, как хотелось бы… Кажется, становится только хуже, потому что спустя какое-то время бездумного вливания в себя виски у Чимина появляются совсем уж нехорошие мысли. Алкогольное отравление тихо подкрадывается: почти допитая бутылка виски на пустой желудок — так себе удовольствие. Он уже не плачет, но слёзы по-прежнему сами собой то и дело скатываются по щекам. Внезапный звонок в дверь не вызывает абсолютно никакой реакции: на неё нет сил, Чимин настолько пьян, что и опьянением это не назовёшь. Несколько минут безответного насилия над дверным звонком, и дверь вдруг пищит. Кто-то вводит пароль. Шумный хлопок и гулкие шаги, не снимая обуви. — Чимин, блять… — раздаётся рыком на всю комнату. Тэхён срывается с места, подлетая к другу и почти падая перед ним на колени: останавливает в последний момент лишь то, что на полу полно осколков стекла от разбитого столика, среди которых и сидит Чимин, растянувшись и упираясь спиной в диван. Пальцы не глядя перебирают стеклянную крошку, покрываясь кровавой росой. — Господи, — Ким одёргивает его руку и держит её навесу. — Твою мать, Чимин. Что ты творишь? — вопрос риторический, потому что Тэхён хорошо понимает, что именно этот дурак делает. — Уходи, — почти безжизненно произносит Пак. — Ага. Уже бегу, вон, видишь, как разогнался? — язвит Ким, а затем делает глубокий вдох: ему предстоит набраться терпения. Тэхён отшвыривает полупустую бутылку виски от Чимина, а после несколько раз хлёстко бьёт по щекам ладонью, пытаясь привести в чувства. — Да отвали ты, — вяло пытается отмахнуться и вырвать руку из чужой хватки, но безрезультатно. Силы не равны: Пака размазывает по полу алкоголь, а вот Тэхён трезв, серьёзен и бойко настроен. Ким злится, очень сильно. А потому хватает Чимина за футболку на груди и рывком поднимается вместе с ним на ноги. Тот еле стоит и норовит рухнуть обратно, но крепкая рука друга ловко подхватывает под локоть. Пак пытается что-то возразить, но язык не слушается, заплетаясь. В таком состоянии Чимин ещё не был, но на памяти Кима имеется парочка случаев, когда он выводил Пака из алкогольного плена. Хочется верить, что и сейчас выйдет. Кудрявый долго не раздумывает, а потому быстро запрокидывает руку Чимина себе на плечо и другой обхватывает за рёбра, придерживая, чтобы доволочить его до всеми любимого фаянсового друга — верного ассистента в подобных ситуациях. Чимин ещё бубнит что-то несвязное, точно возмущаясь, пока Тэхён упорно тащит его в ванную. Ким носком открывает шире приоткрытую дверь и вваливается в уборную вместе с Паком. Буквально сбрасывает того на пол и впопыхах снимает с себя пальто, откидывая куда-то в сторону. Закатывает рукава рубашки и тихо причитает себе под нос, глядя на Чимина, который сидит на плитке, подпирая спиной стену, сам почти в цвет унитаза. — Я это делаю только для того, чтобы потом собственноручно тебя задушить, конченый ты придурок, — бросается фальшивыми угрозами. — Сиди тут, я сейчас, — будто бы Пак куда-то денется, когда даже моргает через раз. В ответ Киму прилетает весьма красноречивый жест среднего пальца, но он его и не замечает, уносясь быстро на кухню. Тэхён шумит там с десяток секунд, а после возвращается с холодной бутылкой воды, которую отыскал в холодильнике. Снова приседает к Чимину и усаживает его удобнее над унитазом, подняв перед этим крышку с кольцом. — Господи, за что мне всё это… — стонет Ким и встряхивает друга. — Чимин, — говорит громко, будто тот глухой. — Ты должен проблеваться, — всё так же, словно для умственно отсталого. — Не буду, — бормочет. — Куда ты денешься… Чимин ещё раз пытается спихнуть чужие руки с плеч, но ничего не выходит. Он ничего сейчас не хочет. Ему не нужно помогать. Его не нужно спасать. — Если ты откусишь мне пальцы, я тебя утоплю в этом унитазе, ясно? — а Чимин вдруг прыскает смехом, и хочет было рассмеяться громче, как чужие пальцы тут же проникают в рот и давят на нёбный язычок. У Чимина всё будто в замедленной съёмке. Слишком замедленной. Тэхён слышит протестующее мычание и глухие рвотные позывы, но, увы, безрезультатные. Первая попытка неудачная, потому Ким открывает бутылку с водой и силой вливает её другу в рот, контролируя, чтобы тот не захлебнулся. Чимин глотает насильно вливаемую воду, пока не чувствует, что уже просто не лезет. Отпихивает чужую руку и чуть давится последним глотком, закашлявшись. — Хватит… — хрипит Пак, но Ким игнорирует, потому что, к несчастью Чимина, это только начало. Тэхёну это всё, естественно, не доставляет никакого удовольствия, но оставлять друга подыхать в таком состоянии нельзя. Он готов абсолютно ко всем препираниям, протестам и сопротивлению. Им всем сейчас нелегко, и несмотря на то что Ким не так хорошо знаком с Чонгуком, ему тоже тошно. За то короткое время и несколько случайных встреч с ним, Гук успел ему понравиться. Тэхён довольно проницателен насчёт людей и не раз в этом убеждался, как и тогда, с бывшим Чимина, которого хотелось задушить при каждой встрече. И ведь он не прогадал. Как и сейчас. А видеть лучшего друга, расцветшего на глазах рядом с этим парнем… Нет. Всё не должно закончиться так, а потому Ким обязан привести Пака в чувства и вправить ему мозги. Кудрявый снова тянет Чимина ближе, сквозь более ощутимое сопротивление, и вновь силой толкает ему в рот пальцы. И на этот раз, благодаря воде, у него получается сорвать Пака на рвоту: тот даже не успевает выматериться, как хотелось. Чимина выворачивает около десяти минут, буквально на изнанку, с крошечными передышками, в которых Ким не упускает возможности обматерить друга и влить в него очередную порцию воды. Пак надрывает желудок с такими звуками, что удивительно, как это Кима ещё не спровоцировало присоединиться. К концу этой великолепной «фонтанной вечеринки», кажется, Пак немного оживляется и выглядит не так, будто вот-вот и подохнет. Но и это ещё далеко не всё. — Легче? — спрашивает Ким, немного устало выдыхая. На что Чимин положительно кивает и откидывается обратно к стене. Горло жжет, говорить сложно. — Вот и славненько, — кудрявый хлопает себя по коленям и тут же поднимается на ноги, а после тянет к себе и Пака. — Надо смыть с тебя эту блевоту, иначе сейчас я точно тебе добавлю узора на футболку, — снова подхватывает под руку и тащит уже в сторону душевой. — Перестань. Хватит это делать, — чуть более трезво заявляет Чимин и пытается притормозить друга. — Перестану, когда увижу у тебя проблески ума, — Ким толкает Чимина в душевую силой, к стенке, и удерживает, чтобы не попытался вырваться. Хотя, судя по тому, как Пак упирается в неё затылком и прикрывает глаза, он и не намерен. Ему уже и на это всё плевать. Но не успевает Тэхён включить душ, вывернув смеситель полностью на холодную, как Чимин вдруг срывается на слёзы, снова. — Я люблю его… Тэхён, — выпаливает и крепче зажмуривается. Ким тяжело вздыхает, это ещё больше его злит, а потому он взрывается: — И поэтому ты решил тут сдохнуть вот так?! — почти кричит и сжимает в кулак футболку на груди Чимина. — Совсем ёбнулся? Это твоё решение? — не сдерживается, потому что и у самого накопилось. Он страшно боится за друга, но тот будто не понимает, что от его поведения станет только больше проблем. — Ты же сильный, мать твою. Что же ты делаешь?! — дёргает на себя и снова слегка толкает Пака в стену, словно пытаясь отрезвить его, но уже не от алкоголя, а от дурости в голове. — Ты любишь его, и ты ему сейчас нужен, как никогда, ёбаный ты идиот! Тэхён не стесняется в выражениях, это не оскорбления, это всего лишь его личные эмоции, которым он даёт волю. И, кажется, они имеют на Чимина воздействие, потому что тот переводит на друга взгляд, полный боли и какой-то безысходности. — Я не смогу, если… — не может договорить фразу. — «Если» не будет. Чимин. Ты ему нужен, и ты должен быть настроен иначе, тогда и ему будет легче. Ты ведь не ребёнок. Собери свои сопли, твою мать. Где тот Пак Чимин, которого я знаю? Который столько дерьма в жизни пережил, став тем, кем я восхищаюсь, и не каждый на это вообще способен. Соберись, или мне действительно придётся тебе рожу набить, — Тэхён абсолютно серьёзен, и он правда готов проехаться по лицу Пака столько, сколько потребуется, чтобы выбить из него всю эту хрень, вернув мозги на место. — Я не хочу без него… — Чимин сипит, но даже под алкоголем хорошо понимает, что друг прав. И сам не понимает, почему его вдруг так сильно размазало. — И не надо. Борись, Чим, борись вместе с ним. Теперь ты должен стать его опорой, — и именно эти слова пробивают в Паке брешь. Он срывается на истерику, цепляясь пальцами за рубашку на груди Тэхёна. Сжимает в кулаки. Ему словно необходимо в последний раз всё выплеснуть, чтобы ничего не осталось. Чтобы вернуться к себе прежнему. И Ким это понимает, а потому больше не кричит, а просто обнимает Пака за плечи и терпеливо ждёт, когда тот утихнет. Проходит всего ничего, а Чимин уже затихает и глубоко дышит. Они по-прежнему так и стоят в душевой. Пак отстраняется, а Тэхён внимательно на него смотрит, заглядывая в карюю бездну. Кудрявый понимает, что самое страшное уже миновало: он успел вовремя — спасибо Хосоку, который сказал, что выгнал-таки Чимина домой из больницы. Но Паку всё ещё нужно протрезветь, а Ким всё же хочет ему немного отомстить за все свои переживания. Возможно, Тэхён и выглядел слишком уверенным и серьёзным, но внутри сумасшедше билась тревога, и он мысленно молился успеть, когда летел на машине по улицам, не раз пролетая на красный на перекрёстках. Ким в последний раз толкает Пака к стене душевой и быстро хватает в руки лейку душа, включая максимальный напор. Секунда, и Чимин не успевает среагировать — Тэхён направляет ледяную воду прямо на него, обливая с ног до головы. Вот так, прямо в одежде. Чимин рвано хватает воздух ртом, в промежутках, когда кудрявый убирает поток воды с лица вниз. Тело пронизывает дрожью, а лёгкие огнём вспыхивают из-за недостатка кислорода. Но это и правда помогает, заставляя кровь бежать по венам с немыслимой скоростью, что значительно ускоряет процесс её самоочищения от алкоголя. Печень, правда, спасибо не скажет, но об этом Пак не особо задумывается. Ещё пара минут издевательств, и Ким заканчивает, выключив воду. Молча отходит и стягивает с вешалки полотенце. — Не благодари, — ехидно улыбается, швыряя в Чимина хлопок, и выходит из ванны. А брюнет ещё какое-то время так и стоит. Весь дрожит, зубы стучат, и мышцы немного сводит судорогой. Капли стекают с прилипших к лицу волос по его посиневшим от холода губам, а в голове так и звенят слова друга. И Чимину в какой-то момент становится жутко стыдно за себя. В нём вдруг взыграл грёбаный эгоизм. Но, возможно, это лишь потому, что наконец в его жизни появился кто-то, кто смог едва ли не в один миг заживить все его многочисленные, глубокие сердечные раны, кто-то, кто дал возможность легко и свободно вздохнуть полной грудью. Кто-то, кто буквально стал его крыльями. И он, как ребёнок, впал в истерику, когда это попытались у него отнять. Чимин правда должен быть безгранично благодарен судьбе за такого прекрасного кудрявого друга. — Спасибо, — тихо шепчет. Тэхён его не слышит, но он определённо это чувствует.