Become my wings

      Чимин не противится, когда Тэхён говорит, что этой ночью останется с ним. Как бы Пак ни отрицал этого, но ему нужна поддержка, нужно чьё-то присутствие, чтобы не сойти с ума в пустой квартире, где стены давят тишиной. Засыпает он едва ли не сразу, как выходит из ванной: Ким помогает ему переодеться в сухую одежду и укладывает в кровать, укутывая одеялом, словно ребёнка. К обеду Чимин просыпается в полуживом состоянии. Ему так плохо, будто он забыл вчера умереть. Но с кухни слышится какой-то шум, громыхание посуды, а мозг отказывается функционировать, не соображая, кто это может быть. Сил нет даже на банальную панику или испуг: а вдруг воры? Ограбят — так и будет. Чёрт с ними. Пусть берут что хотят, Чимину не жалко. Для него всё равно почти ничего не имеет ценность в этой квартире: он никогда не имел привычки привязываться к материальным вещам. И единственная вещь, к которой он всё же привязался, при нём. Аккуратно обвивает его запястье. Поэтому плевать. Пак стаскивает своё тело с постели, пошатываясь, и кажется, будто его не рвало вчера, а пропустило сквозь мясорубку. Желудок и мышцы живота болят от былых надрывных спазмов, а тело знобит. Но обоняние всё же улавливает тонкий запах домашней еды, доносящийся из глубины квартиры. Грабители явно не будут ему готовить. Но было бы забавно и очень любезно с их стороны. Чимин почти волочет сам себя на кухню, еле перебирая босыми ногами. Похмелье звенит в ушах и терзает адской головной болью, но пить что-либо от него Чимин не хочет: наказывает сам себя за то, что позволил себе расклеиться тогда, когда это попросту непозволительно. И пусть физически его съедает алкогольная интоксикация, это не так страшно и не так больно, чем когда ноет непрерывно в груди. Чимин не знает что и думать: от запахов еды одновременно и воротит, и просыпается ожидаемый голод. Желудок, наверное, уже прилип к позвоночнику, а потому жалобно изнывает негромким урчанием. И как только Пак доходит наконец до кухни, видит у кухонного островка Тэхёна. Нет, он не стоит в фартуке, как заботливая хозяйка, он всё в той же рубашке, в которой был и вчера. Рукава подкатаны, ворот расстёгнут на несколько пуговиц, кудрявые волосы взлохмачены. Выглядит помятым. Похоже, он плохо спал. Если вообще спал… Но при виде друга у Чимина тотчас прорезается память, ударяя тупой болью по вискам. Пак поджимает губы и слегка жмурится. Становится ещё паршивее. — Что ты делаешь? — голос хрипит, а вопрос бессмысленный, но Чимину скорее интересно: зачем? — Пытаюсь не дать твоему организму послать тебя на хуй, — буднично отвечает Ким, не оборачиваясь. Возится с тарелкой у плиты. — Я сварил суп от похмелья, — ставит перед Чимином пиалу на стол. — Остальное я заказал на дом. Я не так хорош в готовке, но тебе и так пойдёт, — придвигает тарелочки с панчанами ближе к Паку. Тэхён выглядит серьёзным и уставшим. Его беспокойство отражается на его лице, и скрыть это невозможно. Да он и не пытается. — Не стоило, — осторожно пытается ответить Чимин. — Я не уверен, что смогу, — мнётся у высокого стула. И ведь не врёт. Еда хорошо пахнет и выглядит аппетитно, но ему попросту страшно есть: желудок измучен вчерашним беспощадным надругательством над ним, и если вдруг история повторится, как только он что-то съест… — Сможешь, — Ким настойчив в своём решении накормить друга. — Ты как минимум должен, а с остальным мы разберёмся. Не обязательно давиться всем и сразу. По чуть-чуть, осторожно. Мы не торопимся, — забирает свою чашку кофе из кофемашины. И сейчас Чимин невольно задумывается на мгновение о том, что кудрявый будет отличным отцом. Он уже безумно рад и эгоистично завидует будущему ребёнку Тэхёна. — Позови меня крёстным, когда надумаешь стать папашей, — Пак широко улыбается и склоняется над своей тарелкой. Кудрявый замирает на долю секунды с поднесённой к губам чашкой. — Чего это ты вдруг? — удивляется такому неожиданному заявлению. — Да так… — Бухать меньше надо, — фыркает Тэхён, но всё же не может сдержать улыбку. Ему хочется злиться на бедового друга и дальше, но не может. Потому что прекрасно понимает причину его поведения. Нельзя винить Чимина за это: никто не знает, как бы повёл себя, окажись на его месте. Но вот отругать хочется как дрянного мальчишку. И Ким займётся его перевоспитанием обязательно, как только друг окончательно протрезвеет, чтобы запомнил каждое слово. Чимин на пробу съедает ложку супа, который оказывается довольно вкусным. И желудок, к счастью, принимает пищу, позволяя поесть нормально. Пак знает, что состояние похмелья не пройдёт быстро, но справиться с ним будет куда проще после того, как он поест. И он бы мог наказывать себя сколько угодно, пытаясь стойко вытерпеть похмелье до конца, но прекрасно понимает, что у него нет времени даже на самобичевание: ему нужно к нему… Чимин съедает немного: больше не влезает, хоть тресни. Умоляющим взглядом выпрашивает у Тэхёна чашку кофе, в которой Ким ему не отказывает. Своеобразный завтрак проходит тихо, немногословно. Чимину стыдно, за всё. И перед Тэхёном в первую очередь. Иногда ему кажется, что он не заслуживает такого друга и часто задаётся вопросом: за какие такие заслуги ему послали этого человека? Когда-нибудь Чимин отплатит Тэ тем же… непременно. Пак не распинается в благодарственной речи и не сыплет извинениями. Он знает, что Тэхён прекрасно всё понимает и чувствует его раскаяние: достаточно посмотреть друг другу в глаза. Но Ким всё же прерывает молчание: — Хосок сказал, что Чонгуку убрали кислородную трубку. Чимин глупо смотрит на кудрявого, моргает заторможено, мозг всё ещё соображает слишком туго, но ладони в миг холодеют, а сердце начинает биться чуть быстрее. — Что это значит? — Это значит, что он может дышать самостоятельно, без помощи ИВЛ. — Э… это ведь хорошо? — встревоженно, голос по-прежнему хрипит. — Да, Чимин, можно сказать, что это хорошо. Его организм в состоянии функционировать сам, — Тэхёну хочется радостно улыбнуться, но он не рискует давать каких-либо ложных надежд, ведь это лишь его реакция на положительные сдвиги. Это действительно хорошая новость, но радоваться раньше времени — плохая затея: всё может измениться в любой момент. Предсказывать что-либо в этой ситуации не имеет смысла. — Я хочу… — Я знаю, — перебивает Чимина Тэхён. — Поедем. Паку приходится собрать себя в кучу, как бы сложно это ни было. И если головная боль съедает его мозг изнутри, как мерзкий голодный червяк, поедающий спелую мякоть, то внешне… снаружи он выглядит вполне обычно. Выдают только глаза, в которых полопались сосуды, белки залиты розоватым оттенком и веки припухшие. А ещё сам взгляд, который по-прежнему печальный, утративший всю свою яркость. И Тэхёну не нравится это больше всего. Уже через час Чимин нервно кусает губы перед тем, как снова переступить порог больницы. Его вновь охватывает приступ паники. Кажется, это даже хуже падения с огромной высоты аттракциона: там есть ремни безопасности и знаешь, что ждёт внизу. А здесь… Здесь глухая пропасть. Неизвестность. Но Паку удаётся удержать себя в руках и не дать этому состоянию перерасти в полноценную паническую атаку как в тот раз. Чимин тормозит у палаты Чонгука, тяжело сглатывает и набирает в лёгкие побольше воздуха. Внутри всё дрожит и заходится, стягивая грудную клетку спазмами. Его не было всего сутки, а кажется, будто вечность. В палате светло, в окно бьёт солнечный свет, а прохладный ветер играет со шторой через приоткрытую щель. В кресле у койки справа сидит Хосок, задремав и не услышав, как кто-то вошел. Тэхён и Чимин не торопятся его будить: он выглядит измотанным. Но тот всё же открывает глаза, когда двое останавливаются в паре шагов. — Как ты? — Пак подходит ближе и укладывает ладонь на его плечо. — Сносно, — хрипло отвечает Хосок, растирая веки пальцами. Чимин переводит взгляд на Чонгука, у которого больше не торчит изо рта уродливая трубка. И в общем он выглядит будто немного лучше: синяки уже не такие яркие, ссадины потихоньку заживают. Только губы сухие и потрескавшиеся. — Пошли, я тебе кофе возьму, — говорит Хосоку Тэхён и кивает на выход из палаты. Короткий обмен взглядами, и Чон-старший всё понимает, поднимаясь с кресла. Кряхтит, разминая спину, а после, похлопав Пака по плечу, выходит из палаты вместе с кудрявым. Чимин огибает койку, так чтобы взяться за Чонову правую ладонь. Мягко поглаживает большим пальцем его костяшки, а другой рукой поправляет волосы, убирая несколько серебристых прядей со лба. — Привет, — говорит совсем тихо, будто неуверенно. — Прости, что меня вчера не было. Расклеился. Больше так не буду. Честно-честно, — по-детски обещает Чимин, соскальзывая подушечками пальцев Гуку на щёку. Гладит почти невесомо. Сейчас Паку больше не хочется плакать навзрыд, и несмотря на его хреновое состояние и всё ещё адскую канонаду в ушах от головной боли, он готов ждать столько, сколько потребуется. Больше не позволит себе слабости — она губительна. Чонгук борется за свою жизнь, поэтому Чимин станет его опорой, той самой Луной, освещающей его тьму. Брюнет как обычно проводит всё время рядом с Гуком, наблюдая за медсёстрами и такими уже привычными процедурами. Он выходит из палаты в фойе больницы, чтобы взять себе кофе. Крутит на руке браслет, пока ждёт свой напиток у автомата, задумавшись. Противный писк, оповещающий о готовности, выдёргивает Пака из раздумий. Он слабо улыбается, хмыкнув, и забирает свой американо без сахара. Чимин был глубоко убеждён, что в его жизни вряд ли встретится человек, к которому он почувствует что-то поистине сильное, настоящее, совсем не такое, как у него было однажды: фальшивое и обманчивое. И сейчас, когда такой человек появился, реальный, из плоти и крови, вселенной будто интересно, насколько прочен сам Чимин; сколько ещё дерьма он сможет вынести в этой жизни? И ещё две недели назад Пак мог бы сказать, что много, столько, сколько надо, но сейчас… По иронии, он готов сломаться в любую секунду, наконец почувствовав то пресловутое разрекламированное книжными романами чувство, которое способно убивать и воскрешать, возрождая людей из пепла. Это всё вызывает лишь улыбку на лице: судьбе чужда справедливость. Чимин оставляет стаканчик на небольшом столике у кресла, вернувшись в палату. Подходит к окну и шире его распахивает, впуская поток свежего воздуха. Тёплый ветер, согретый солнцем, врывается порывисто, долетев до Чонгука, растрепав его волосы. И от Пака ускользает тот момент, когда веки Чона слегка вздрагивают, реагируя на тронувший их порыв ветра. Чимин поправляет взбушевавшуюся штору, а после возвращается к Гуку. Пальцами снова в волосы, разглаживая растрепавшиеся пряди. Ненадолго застревает взглядом на «спящем» парне. — Ответ на твой вопрос — да! Я стану твоей Луной, романтик ты хренов, — внезапно произносит. Улыбается и прикусывает нижнюю губу, словно смущаясь. Иногда ему кажется, что рядом с Чонгуком он, правда, чувствует себя снова мальчишкой: краснеет, смущается, будто школьник; сердце трепещет, как у подростка — и готов на любое безрассудство. Чимину нравится это состояние, хоть и нагоняет иногда растерянность. — Ты помнишь тот день, когда ты опоздал на тренировку, потому что не смог найти ключи от арендованной машины, и в итоге шел к театру пешком через парк? — спрашивает Пак и умолкает, будто Чонгук ему вот-вот ответит. — Ты тогда принёс на волосах лепестки сакуры, — продолжает Чимин, укладывая свою ладонь вновь поверх Чоновой. — Мы тогда желания загадали, — хмыкает. — Хотел бы я узнать, каким было твоё… — сжимает ладонь чуть ощутимее, — и сбылось ли?.. Чимин вспоминает тот день, улыбка сама собой тянется по губам: Пак едва не смеётся, припоминая ситуацию, в которую они тогда попали, застряв в театре. И брюнет вдруг осознаёт, что такой авантюрист он только благодаря Гуку: тот вселяет в него уверенность, чувство безопасности, заражает своим бесстрашием. Будь на месте Чона кто-то другой, Чимин бы ни за какие деньги не полез тогда в окно. А уж тем более на аттракцион перед этим. Чон вдруг оказался особенным — совершенно случайный человек в жизни Пака неожиданно стал таким важным. И сейчас Чимин больше не хочет без Чонгука. — А знаешь, что загадал я? — снова вопрос, улыбка и тяжелый вздох. — Тебя… Пак посмеивается, потому что впервые последовал совету Тэхёна — загадал желание, не веря и не ожидая от этого ничего. А оно сбылось. Вопреки всему Чиминовому скепсису сбылось, в тот же вечер. — Ты мне понравился почти сразу, — Чимин продолжает свой откровенный монолог. И нет, это не потому, что Чонгук его не слышит — Чимин очень надеется, что как раз наоборот. Пак готов признаться в этом открыто, не один раз, и продолжать повторять изо дня в день, лишь бы Гук был рядом. В сознании… — Этим-то ты меня и бесил страшно. Ну, ещё твоей наглостью, но это уже неважно, — смеётся Чимин, поглаживая чужую ладонь. — Меня раздражало, что ты такой, а в твоём присутствии у меня творился бардак в голове, ладони то и дело потели, и ещё шалило сердце. Засранец ты, в общем… И всё бы ничего, но тоска вдруг обрушивается на Пака лавиной, хотя он старается не подавать виду. Держит улыбку, словно Чон его видит. А сердце предательски то сжимается, то пульсирует. Прошло всего ничего, а Чимин настолько соскучился, что кажется, будто он сейчас задохнётся. — Чонгук-а… продолжай и дальше бесить меня, — говорит дрогнувшим голосом. — Ты сводишь меня с ума, но я хочу быть этим сумасшедшим. Просыпайся скорее, — брюнет склоняется к Чоновому лицу и оставляет лёгкий, слишком нежный и трепетный поцелуй на потрескавшихся губах, прикрыв глаза. И в тот момент, когда он отстраняется и хочет выпустить чужую ладонь, чтобы сесть рядом в кресло, ему не дают: его запястье слабо обхватывают чужие пальцы, не позволяя отойти дальше. Глаза Чонгука по-прежнему закрыты, но он будто цепляется за Пака, как за единственную ниточку. А у брюнета сердце обрывается и горло стягивает. Дыхание сбивается. И хорошо бы не нарваться на очередную паническую атаку от шока. Только не сейчас… Чимин старается унять разбушевавшиеся эмоции. А вдруг это просто мышечный рефлекс? Или Гук очнулся и действует осознанно? Мысли в голове мечутся, больно бьются в висках. Глотать сложно. Пак нажимает на кнопку вызова медсестры, почти не двигается. Словно пошевелись он — и всё исчезнет. — Гук-а? — осторожно зовёт брюнет. — Ты слышишь меня? — смотрит то на Чоново лицо, то на пальцы на своём запястье, которые всё так же держат, не отпуская. Не проходит и десятка секунд, как в палату входит медсестра, а Чимин испуганно оборачивается на неё. — Что-то случилось? — спрашивает девушка, стремительно подходя ближе. — Я не знаю, но он… он… — Пак не может связать и пары слов. В голове каша, а сердце так и колотится где-то в горле. — Это вообще нормально? — встревожено спрашивает, указывая свободной рукой на свою другую, в районе запястья, где по-прежнему пальцы Гука. В слабой хватке, но Чимин почти не двигается, не пытается вырваться. — Он не открывает глаза, но держит меня. Сам взялся, — испуганно продолжает Пак. Медсестра же резко оживляется и, не произнося ни звука, тут же подходит вплотную к койке. Достаёт маленький фонарик из кармана и берётся проверять Чоновы зрачки на реакцию, а затем и приборы, к которым он всё ещё подключён. Чимина жутко злит, что она молчит, не говорит ни слова, отчего кажется, что что-то не так. Но не успевает он и рта открыть, чтобы возмутиться её молчанием и выпытать наконец, в чём дело, как девушка заговаривает сама: — Кажется, он приходит в себя, но нужен врач. Я схожу за ним, а Вам следует подождать пока в коридоре, — просит вежливо, оборачиваясь на Чимина. Вся больница в курсе, что Пак упрям, как баран, и девушка морально готовится снова с ним сражаться, но на её удивление, он не буйствует, не возмущается. Он… соглашается. Чимин в ступоре, мозг бьётся в истерике, не зная, что делать: радоваться или паниковать. На этот раз он не припирается с медперсоналом: ему поскорее хочется понять, что происходит. И раз уж для этого ему необходимо подождать в коридоре, он подождёт. Всего раз. Не так уж это и сложно. Он нехотя высвобождает запястье из слабой, почти невесомой хватки, кладёт Чонову руку обратно на койку, а девушка, не дожидаясь, пока Чимин выйдет, буквально убегает за врачом. — Я подожду в коридоре, а потом обязательно к тебе вернусь, обещаю, — брюнет прислоняется губами ко лбу Гука, оставляет короткий поцелуй, а после отстраняется и быстро выходит из палаты, словно ещё чуть-чуть — и передумает. Пятнадцать проклятых минут Чимин нервно нарезает круги в коридоре. Тэхён и Хосок сидят на диванчике: один почти расковырял несчастную обивку ногтями на нервах, другой будто упился с утра успокоительным вместо кофе: Ким сидит, откинувшись спиной на стену, и лишь изредка тяжело вздыхает. — Чимин, — вдруг обращается к брюнету кудрявый. — Сядь, или я тебя придушу сейчас. Тошнит уже от того, что мельтешишь перед глазами, — строго чеканит Тэхён. Оказывается, он напряжен не меньше других. — Я сам сейчас удавлюсь. Почему так долго? — фыркает Пак, не прекращая слоняться туда-сюда, пока Ким не хватает его за рукав толстовки, останавливая. — Сядь! — тяжелый взгляд и крепко сжатые скулы. — Там врачи, они знают что делают. Долго — значит, так надо. Просто сядь, Бога ради… — тянет друга на себя, буквально силой усаживая на мягкость диванчика. Чимин почти падает рядом, садясь наконец, но Тэхёну от этого легче не становится: Пак то и дело дёргает ногой, не давая подошве в районе пятки касаться пола; часто трёт ладони и теребит густые волосы, ероша их на затылке. Время, кажется, издевательски замирает. Не двигается. У Чимина и правда сдают нервы. Он начинает раздражаться и слышать посторонние и совсем ненужные ему звуки: шарканье больничной обуви медперсонала; клацанье ручки у девушки на рецепции; чьи-то покашливания; писк медицинских приборов и звенящий гул из чужих голосов, словно он засунул голову в пчелиный улей — вот-вот и покусают. Кажется, он слышит даже то, как кто-то дышит. Противно и раздражающе. Хочется подскочить с места и выкрикнуть, чтобы все немедленно прекратили. Но чужая рука, внезапно лёгшая на его колено, сбивает это желание и переключает внимание на себя. Хосок смотрит как-то пронзительно, словно без слов пытается объяснить, что с ним творится то же самое. Что он точно так же, до дрожи в теле боится потерять брата, единственную свою семью. И удивительно, но это срабатывает. Чимин затихает, лишь медленно гладит ладонями себя по бёдрам, будто успокаивая нервную систему. Старается дышать размерено и думать… Нет, точнее, не думать вовсе. Ни о чём. Проходит ещё несколько минут, и врач наконец выходит из палаты вместе с медсёстрами, держа в руках медицинскую карту. Трое мужчин вскакивают с несчастного дивана одновременно. Чимин буквально душит своим взглядом, Хосок пытается рукой нащупать опору рядом в виде Пакового плеча. Тэхён же смотрит, задержав дыхание, молится не услышать что-то совсем ужасное, потому что тогда, уверен, точно потеряет друга. Медсёстры расходятся, а врач подходит ближе. — У меня для вас хорошие новости, — произносит седовласый мужчина. У Чимина с Хосоком учащается пульс, а Ким едва ли не в голос выдыхает облегчённо. — Самое страшное уже позади. Состояние комы миновало, сейчас по всем показателям он просто крепко спит. Но необходимо сделать ещё несколько анализов, чтобы быть уверенными. Хосоку хочется расцеловать врача, да и всех вокруг. Он буквально загорается, как лампочка, и крепче сжимает плечо Пака. — А долго он может вот так проспать? — осторожно спрашивает Чимин. Ему будто не верится. Он страшно боится понадеяться на что-то хорошее раньше времени. — Всё зависит только от его организма и того, сколько тому потребуется на восстановление. Некоторые пациенты могут спать несколько суток, а кто-то просыпается через пару часов, — отвечает врач. — К нему можно? — опережает Чимина Хосок, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. — Можно будет, как только у него возьмут все необходимые анализы, — добродушно отвечает мужчина, мягко улыбаясь. — Спасибо, — произносит Чон-старший, облегчённо выдыхая. У него словно гора с плеч, и дышать вдруг становится легче. Чимин же чувствует непреодолимое желание поскорее вернуться к Чонгуку в палату. Он молчит, ничего не говорит, пытается успокоить разбушевавшееся сердце, что стучит где-то в горле. Всё ещё пытается поверить. Тэхён осторожно укладывает ладонь на Чиминову шею, сжимая на ней пальцы, слегка массируя. — Всё позади, — тихо говорит кудрявый где-то сбоку. — Он сильный, — притягивает Пака за шею к себе, подминая под своё плечо. Обнимает одной рукой, обхватив за плечи, и также облегчённо выдыхает. Он рад. Искренне рад, что Чонгук справился. А Пак правда в каком-то эмоциональном ступоре. Внутри так много всего происходит, разносится вихрем, что невозможно за что-то уцепиться. Хочется плакать, кричать и тут же буквально прыгать от радости. Он кусает губы почти до крови, словно пытается убедить сам себя, что это не сон, это реально. Слова друга грызутся и кусаются внутри: «всё позади», и желание увидеть Чонгука становится ещё более нестерпимым. Хочется вновь потрогать его, понять, что всё уже действительно позади, и он не сошёл с ума. Ему просто надо к Гуку. Невыносимо долгие полчаса, которые требуются медсестрам на взятие всех оставшихся анализов, ощущаются бесконечностью. Хосок сидит весь дёргается, а Чимин то сжимает, то разжимает кулаки. — К нему уже можно, — вдруг выдёргивает женский голос из задумчивости всех троих. Три пары глаз устремляются на девушку в больничной форме. — Он ещё спит. Постарайтесь не сильно тревожить пациента, — вежливо и с пониманием произносит медсестра, удаляясь вслед за своими коллегами. Тэхён встаёт первым, машинально разглаживает складки на рубашке, а после тормозит резко подорвавшего с места Хосока. У того будто чеку сорвало: глаза бегают, не знает, куда деть руки. — Спокойно, — говорит Ким, удерживая ладонь на груди мужчины. — Ты слышал, что сказали? Не стоит тревожить, поэтому сбавь обороты, — выдержке и нервной системе Тэхёна можно действительно позавидовать. Не каждому в такой ситуации удаётся оставаться таким спокойным и сдержанным. Но, возможно, всё дело в том, что они с Гуком не так близки. А если быть точнее, всего лишь знакомы. Но, тем не менее, оба, и Пак, и Хосок, должны быть благодарны Тэхёну. Без него они бы точно на пару слетели с катушек. С диванчика наконец встаёт и Чимин, стараясь держать себя в руках, хоть внутри всё похоже на какой-то сумасшедший водоворот. Ладони взмокли от волнения, а ноги будто ватные. От былого похмелья не осталось и следа: стресс слишком быстро разогнал кровь по венам, приводя в чувства. Голова всё ещё болит, но на фоне всего происходящего боль даже не ощущается. Абсолютно всё отошло на второй план. Перед глазами только он. И так невыносимо хочется его увидеть, словно это первый раз и Чимин не был у него в палате чуть меньше часа назад. И первым к Чону заходит Хосок, сумев-таки присмирить свои нервы. Следом входят Чимин и Тэхён. Чон-старший тормозит у самой койки, но касаться брата не решается. Страшно. Будто одно неловкое движение — и всё рассеется, как дымка поутру. Просили не тревожить, поэтому он не рискует подходить совсем близко, потому что боится не сдержаться. Его переполняют эмоции, но от вида спящего Чонгука складывается ощущение, что ничего не изменилось, что он всё так же в коме. От этого покалывает кончики пальцев, но он старательно пытается себя убедить, что всё хорошо. Относительно хорошо. Врачи же не станут лгать, верно? Тэхён по-прежнему остаётся чуть в стороне, словно мать, присматривающая за своими детьми. А ведь этих двоих сейчас точно можно назвать двумя великовозрастными мальчишками, которые едва могут совладать со своими эмоциями и чувствами. Но именно сейчас в них просыпается та терпеливость, которая так необходима в данный момент. Хосок снова присаживается в кресло у кровати, тихо наблюдая за братом, ловя взглядом каждый его вздох и подрагивание ресниц. Всё ещё не верится… Чимин же присаживается на большой подоконник у приоткрытого окна. Тёплый ветер гуляет по коже, забираясь волной под ворот толстовки. Мягко ласкает, словно призывает наконец расслабиться. И Паку кажется, что внезапно дышать стало легче, будто с груди сняли огромную бетонную плиту, которая грозила вот-вот проломить его рёбра. Спустя ещё час в палату вновь входит медсестра и осторожно подходит к Хосоку, что-то у него спрашивая. Что именно, не разобрать: они далеко, а говорит девушка едва не шёпотом. Но Хосок почти сразу же поднимается с кресла и выходит из палаты вслед за медсестрой. Это странно. Чимину это не нравится, он снова начинает напрягаться и хмуриться. Его встревоженность замечает Тэхён. — Я пойду спрошу, в чём дело, — говорит спокойно и смотрит на Пака. Тот лишь кивает в ответ, соглашаясь, а после взгляд слетает на Чонгука. Словно Чимин пытается разглядеть хоть что-то, хоть какие-то изменения. Что-то не так? Почему медсестра шепталась? Что-то нехорошо с анализами? Что, чёрт возьми, происходит? Пак встаёт с подоконника и подходит ближе к Чоновой койке. Знает, что тот спит, но не может сдержать себя и тихо, почти шёпотом говорит: — Гук-а… всё хорошо? — спрашивает по привычке. — Всё ведь в порядке. Ты же просто спишь и скоро проснёшься, так? — встревоженно. Придвигается чуть ближе к лицу, чтобы уловить чужое дыхание. Чонгук мерно дышит. Приборы отбивают писком его ровный пульс. Всё действительно выглядит нормально. Тогда почему так тревожно внутри? Пальцы холодеют. — Я хочу отчитать тебя, как ребёнка, — вдруг говорит Чимин, уже громче. — Зачем ты уехал? Плюнул бы на них… или пришел бы ко мне и высказал всё, а потом мы бы вместе напились и обматерили твоих родителей, и ты бы не лежал сейчас в больнице, — Пак пробегается взглядом по всему телу Чона, останавливаясь на загипсованной ноге, где часть гипса отсутствует для удобства обработки операционного шва. Чимину до сих пор страшно смотреть на это, потому что мозг изощренно и красочно рисует всю эту кровавую картину. Хорошо, что он не видел этого: проблевался бы на месте, в лучшем случае… — Тогда… накажешь м-меня… когда я отсюда выйду, — хрипло и тихо звучит со стороны, а Паку кажется, что у него слуховые галлюцинации. Но нет. Он резко поворачивает голову на голос и видит проснувшегося Чонгука. Тот смотрит на Чимина, пытаясь слабо улыбнуться потрескавшимися губами. Чон медленно моргает, глаза режет от яркого солнечного света, заливающего палату, а у Пака внутри что-то взрывается. — Не смот-три на меня так… будто я… призрак, — говорит запинаясь, с задержками, хочет посмеяться, но только глухо закашливается. Голос чересчур осипший, дерёт горло каждый звук. А Чимину вдруг хочется ему врезать. Необъяснимое и едва контролируемое желание, вызванное переизбытком эмоций, — странная химическая реакция в мозгу, которая быстро проходит, словно вспышка. Глаза моментально намокают. — Ну же… Мин-а-а-а… — хрипло тянет, несмотря на то что говорить невыносимо больно. В горле будто осколки застряли. — Я что, умер? — не унимается Гук, даже сейчас пытаясь пошутить. — Заткнись, — всё что может выцедить Пак и тут же приближается максимально близко. Обнять не выходит из-за лежачего положения Чонгука, поэтому брюнет просто утыкается носом тому в шею, наваливаясь сверху. Чимин не задумывается, что у Гука повреждены рёбра и ему может быть больно от такого физического контакта, а сам Чон стойко терпит простреливающую боль во всём теле, потому что ему это так же необходимо, как и Чимину. Чонгук пришел в себя, но ему требуется время, чтобы нормализовалась работа организма и мозг начал функционировать как следует. Он слушает тихие всхлипывания у себя в шее, хоть Пак старается сдерживаться, и всё ярче становится ощущение, что Чимин был рядом всё это время. Что Чон слышал его голос, сквозь вязкую пелену бессознательности, блуждая где-то на задворках сознания. И каждый раз тянулся к этому звучанию, не чёткому, глухому, а порой и вовсе еле уловимому, как к единственной ниточке, ведущей его «домой». А может, это было лишь его подсознание? Игра воображения. Желание услышать так быстро ставший родным голос, оказаться вновь рядом. Но даже если так — пусть. Главное, сейчас он здесь, в сознании, а Чимин рядом, хоть и ревёт беззвучно в шею: Чонгук кожей чувствует влагу, скользящую тонкими тёплыми дорожками куда-то к ключицам, под ворот больничной одежды. Чону хочется успокоить его. Стереть все его слёзы и унять ту боль, которая сквозит в каждом звуке. Но тело его пока слабо слушается. Гук ещё не до конца осознаёт, что именно с ним произошло, а точнее, всех последствий произошедшего: аварию он помнит хорошо. И внезапно память болезненно, сопровождая мозг будто колючим прострелом, пускает вспышками последние секунды той аварии. Чонгук шипит и хватается рукой за голову, а Пак вдруг резко отступает на шаг назад, испуганно глядя глазами, полными слёз. — Что? Что случилось? Тебе больно? Позвать врача? — истерит Чимин, боясь прикоснуться. Ему кажется, что он сейчас вообще не соображает, а всё, что происходит — нереально. Хоть бери да сам себе пощёчину выписывай. — Нет… н-не надо… — отрицательно мотает головой Гук. — Не уходи, — хрипло. Звучит почти умоляюще, и Чон тянет ладонь к Чимину, всё так же придерживая голову другой рукой. Пак не раздумывает. Цепляется за Чонову кисть, сжимая пальцами крепко, а Чонгук вдруг чувствует что-то постороннее на чужом запястье. Боль в висках понемногу стихает, и уже легче вновь открыть глаза. Яркий свет по-прежнему неприятен глазам, но он должен видеть Чимина. Большим пальцем по запястью, цепляясь за тонкое металлическое плетение. Опускает взгляд, чуть прищуриваясь, и видит собственный подарок, который не успел подарить в тот вечер. Губы тянутся в улыбке, почти разрывая сухую тонкую кожу на них. Ещё одна вспышка того вечера. Чонгук вспоминает то последнее мгновение до того, как погрузился в темноту, и ту боль, что в тот момент пронзила почти всё тело. И не только тело… — Я думал, что уже не подарю его… — слова даются тяжело, но на это становится плевать. — Мне отдали твои вещи, когда тебя оперировали, — собирает себя в кучу Чимин и отвечает дрожащим голосом. Не хочется снова вспоминать тот момент, в котором ему казалось, что он умирает, медленно и мучительно. — Он был среди них, — продолжает. — Я дал себе вольность открыть ту коробочку, хоть и не знал, имею ли право, — рассказывает Пак, отчего, кажется, успокаивается. Чимин говорит уже не сам с собой. С Чонгуком, отвечая ему на вопросы. Это уже не монолог со «спящим» человеком, от которого ждёшь, но не получаешь ответа, и сердце готово в любой момент остановиться. — Я… — хочет продолжить Пак, но его прерывают. В палату тихо входят двое мужчин: Хосок и Тэхён. Говорят о чём-то между собой и не сразу замечают самого главного. Хосок что-то тихо причитает себе под нос о том, что ему осточертела уже эта волокита с больничными бумажками и всевозможными бланками. — Что за бюрократия? — шипит и злится. — Макулатура сплошная, — фыркает, отмахиваясь рукой в воздухе, а после поворачивается в сторону койки и мгновенно столбенеет. Пара секунд на осознание, и Чон-старший срывается с места. Слов не хватает, язык становится ватный, а мысли рассыпаются. Хосок лишь крепко обнимает брата, силой просунув одну руку под его плечи, и не может сдержать эмоций, громко всхлипывая. — Я так боялся за тебя, придурок мелкий, — сквозь слёзы, куда-то в Чоновы волосы. — Ты напугал до чёртиков, — не унимается Хосок, пытаясь сдержать подступающую истерику. Чонгук же на это только улыбается и кряхтит от боли во всём теле, потому что Чон-старший себя не контролирует, сжимает сильно, наваливаясь сверху. Но Гук молчит, стойко терпит, не может отказать — знает, как это необходимо брату. И не только ему… Взгляд сам слетает на Чимина, который по-прежнему кусает губы и гладит свободной рукой его ладонь, лежащую поверх своей. Но это приятное ощущение вдруг пропадает. Пак высвобождает свою руку и отходит от койки, позволяя семье насладиться моментом, не мешая. Гук прослеживает глазами за Чимином, пока над ухом слышится всё меньше и меньше всхлипываний и всё больше какого-то невнятного тарахтения: Чонгук не слушает совсем, его взгляд прикован к тёмной макушке, которая всё дальше от него. Совсем не хочется отпускать, для него прошел всего лишь какой-то незначительный час с момента, как завершилось их выступление и он держал Чимина в своих руках. Но вот тоска по нему внутри настолько сильная, что в груди что-то болезненно сжимается, когда тот отдаляется. Пак отходит в сторону, останавливаясь возле кудрявого, перекидывается с ним немыми взглядами, понятными только им двоим, а Чону хочется, чтобы Пак вернулся и никогда больше не отпускал его руки. — Я рад, что всё хорошо, — тихо говорит Тэхён, искренне улыбаясь и прижимая друга за плечи к себе, обнимая. Он облегчённо выдыхает, успокаивая свои внутренние переживания. — Спасибо, — тихо шепчет Чимин, отвечая на объятия. И Ким слышит в этом единственном слове всё что ему нужно, всё что вложил в это несчастное, маленькое слово Чимин, которое значит необъяснимо много для них обоих.

***

      Чимин ругается себе под нос, глядя на наручные часы. Чертыхается, что опаздывает, крепко сжимая в руке небольшой букет цветов и коробку со сладостями: девушка в цветочном оказалась медлительной, хоть и толковой, а в кондитерской по дороге была невообразимая очередь. И что это за утро такое? Всем внезапно захотелось сладостей с утра пораньше? В больницу влетает на полной скорости, едва не врезавшись в раздвижные стеклянные двери. Кидает быстрый взгляд на рецепцию, где девушка ему положительно кивает, безмолвно отвечая на вопрос: к Паку здесь настолько привыкли, что почти что воспринимают, как своего, и понимают с полуслова, ведь ничего и никто, кроме Чонгука, его здесь не интересует. В палату также без стука. Буквально врывается, запыхавшись. Но взгляд не находит нужный ему силуэт. Койка пуста, в палате никого нет. Сердце на мгновение замирает, когда в голове проносится панический вихрь из мыслей. Но это всё быстро рассеивается, когда его мягко обнимают одной рукой за талию, а где-то на затылке, в волосах, чувствуется чужое тёплое дыхание. Пак так и стоит, замерев, с букетом и коробкой в обеих руках. Не двигается, знает, кто это. Эти руки он узнает из тысяч, из миллионов. Лишь облегчённо выдыхает, прикрывая глаза, и откидывает голову назад, аккурат на Чоново плечо. — Не пугай меня так, — тихо проговаривает, не открывая глаз. Ещё немного — и замурлычет, словно кот. — Куда я без тебя денусь? — куда-то в висок, а следом и мягкий, короткий поцелуй. — Хосок ещё не пришел? — спрашивает Пак, отстраняясь от такого удобного плеча и проворачиваясь в объятиях, чтобы встать к Гуку лицом. — Нет, он был уверен, что ты будешь здесь, поэтому сказал, что ждёт нас у себя дома. Что-то вроде домашней вечеринки в честь выписки, — улыбается Чонгук и тянется к Чимину. — С твоим бедром тебе только вечеринки, — фыркает брюнет, но дарит такой желанный поцелуй. Чонгук крепче обнимает за талию, мягко сминая чужие губы. Глубоко тянет носом, вдыхая такой полюбившийся ему аромат, без которого уже, кажется, не сможет: он впитался в каждую клетку. У него словно бы ломка: пальцы сводит едва не судорогой, покалывает, а в груди всё заходится, когда он в его объятиях. — Это просто домашняя вечеринка, — говорит в самые губы, облизывая свои. Ему мало. Всегда будет мало. — Ага… Паку слабо верится, но ничего иного, кроме как согласиться, у него не остаётся. Хосок на радостях может разгуляться не на шутку, но всё же Чимин очень надеется на его благоразумие. — Это мне? — переводит тему Гук, намекая на то, что у Пака в руках. — Глупый вопрос, — посмеиваясь отвечает брюнет. — Мог бы и без всего этого. Тебя мне бы хватило с лихвой, — резко прижимает к себе ближе, выбивая из лёгких Чимина воздух. — Я хотел сделать приятно. Не порти момент, — фыркает беззлобно. Чимину слишком хорошо в чужих объятиях, тепло и комфортно. Хочется в них раствориться. А ещё с каждой минутой всё невыносимо жарче, и мурашки никак не успокоятся от тесноты объятий. — Ты делаешь приятно одним своим присутствием, — шепчет хрипло, почти в самые губы, а Чимину уже ведёт голову, как от крепкого алкоголя. Чёртов дьявол… — Звучит слишком приторно, — наиграно возмущается Пак, облизывая пересохшие губы. — Зато чистая правда, — ведёт носом по острой линии челюсти, заставляя Чимина встать на цыпочки и отвести голову в сторону, открывая больше доступа. Дышать труднее, но улыбка на лице только шире. Чимин на мгновение забывает, что они в больнице, что Чонгук выписывается с кучей телесных повреждений, потому что желание вцепиться в крепкие плечи и швырнуть на сзади стоящую больничную койку становится едва контролируемым. Ему приходится сделать глубокий вдох, прикрыв глаза, и приложить усилия, чтобы сдержать этот порыв, который сводит каждую мышцу. — Мы в больнице, — на выдохе говорит брюнет, тяжело сглатывая. И это скорее он самому себе, нежели Чонгуку, в попытке отрезвить разум. — И что? Я ведь ничего не делаю, — говорит тихо, голос вибрирует, а Паку бы очень хотелось, чтобы делал — и не останавливался. Чтобы продолжил свои блядские издевательства над его выдержкой и самоконтролем. Даже если Чон делает это ненамеренно — это работает. Безотказно. Чимин едва соображает, нещадно кусает губы, чтобы не провалиться окончательно в эти чёрные, такие тягучие, словно патока, омуты глаз напротив. Как же сильно он скучал… Гук не сводит глаз с пухлых губ напротив, которые краснеют и наливаются с каждой секундой непрерывных покусываний, и их вид буквально сводит Чонгука с ума. Он чертовски по ним скучал. А ещё по телу Чимина, что прямо сейчас чувствует под пальцами правой руки. И, действительно, Чонгук практически ничего не делает, а Паку уже трудно дышать, и мысли в мгновение превращаются в кашу. Чимину страшно представить, что их обоих ждёт, когда Чону будет дозволена интимная близость: сейчас из-за только что снятых швов и недавней операции на бедре любая физическая нагрузка противопоказана. Перелом будет затягиваться долго, но Чонгук каким-то удивительным образом выпросил у врача снять гипс и оставить лишь крепкую фиксирующую повязку с рёбрами жесткости, под собственную ответственность. Взамен ему вручили трость и строго-настрого запретили нагружать левую ногу, посещать спортзал и воздержаться какое-то время от активной половой жизни. С последним пунктом сложнее всего. Особенно, когда рядом Чимин. И если они оба хотят поскорее покинуть эти проклятые белые больничные стены, им стоит перетерпеть этот период. Оба знают, что надолго их не хватит: обязательно найдут способ, как выкрутиться. Но точно не сейчас. Чимин не успевает ответить ничего внятного: он во власти чёрных и манящих, как агаты, глаз напротив и тихого, хриплого голоса, — как в палату входит медсестра, отчего оба парня нехотя отстраняются друг от друга. Чонгук опирается на свою трость, Пак же опускает руки по швам, так и держа букет и коробку. Оба выглядят неуклюже и немного смущённо. — Вот ваши документы, медицинское заключение и бумага о выписке. Поправляйтесь, строго соблюдайте рекомендации врача и будьте здоровы, — проговаривает с лёгкой улыбкой, а Чимин почему-то краснеет, словно бы она говорит о чём-то конкретном, намекая. Чувствует себя школьником, ей-Богу. Чонгук добродушно улыбается, рисуя ямочки на щеках, кланяется и благодарит девушку, принимая из её рук небольшую стопку бумаг. — Поехали? — спрашивает Чон, едва не светится довольной улыбкой. Ему не терпится вырваться из этой грёбаной стерильной крепости. Пак положительно кивает в ответ и наконец отдаёт Гуку небольшой букет персикового цвета пионов. Чимин не знает, какие цветы нравятся Чонгуку и нравятся ли вообще, а потому выбрал те, что понравились ему визуально. Сам не знает почему, но именно они привлекли его внимание. И как удачно он попал в своём выборе: девушка, хоть и выбесила Чимина своей нерасторопностью, но успела поведать, что пионы являются символом любви, и это своего рода немое признание. Чонгук рефлекторно утыкается носом в букет и хмыкает с улыбкой на лице. — Мне нравится… Чимин краснеет, словно влюблённый подросток. Внутри что-то приятно скручивается вихрем, проносясь по телу мурашками. Слова девушки-флориста так и звенят в голове. И идиотское чувство, будто ему ответили взаимностью на его чувства, заставляет лицо почти трещать по швам. Пак забрасывает себе на плечо Чонову небольшую спортивную сумку с вещами и по-джентельменски приоткрывает ему двери палаты, пропуская вперёд. Для полноты образа не хватает только поклона. — Я бы сделал тебе реверанс, но бедро, — подтрунивает Чонгук, давясь смешком, за что получает лёгкий толчок в плечо. — Двигай давай, принцесса, — подталкивает Пак.

***

      Такси въезжает на придомовую территорию, паркуясь на подъездной дорожке. Чимин помогает выбраться Чонгуку из салона, а тот успевает в очередной раз закатить глаза, вспомнив, сколько денег Хосок угрохал на ландшафтный дизайн. И каждый раз Гуку интересно, на кой ляд ему тут фонтан? И каждый раз Хосок в шутку отвечает: чтобы наслаждаться за чашечкой кофе по утрам пением птиц, купающихся в журчащей водичке. — Ну наконец-то! — восклицает Чон-старший, выйдя из дома, чтобы встретить долгожданных гостей. Обнимает брата так крепко, а Гук шипит и слабо толкает его в бок, намекая, что это перебор: рёбра ещё немного ноют. — Хорош, — давит Чонгук. — Это точно домашняя вечеринка? — прищуривает глаза, когда слышит громкую музыку, доносящуюся с заднего двора дома. Хосок отступает на шаг назад, прикусывает виновато губу и пожимает плечами, словно бы говоря: так вышло. Чимин же ничуть не удивляется, он это предполагал, поэтому лишь улыбается и хмыкает, вручая своему сонбэ ту несчастную коробку сладостей, что принёс Чонгуку в больницу. — И это в воду поставь, пожалуйста, — резко прислонив к груди Хосока маленький букет, говорит Гук. Тянется к Чимину и хватает его за ладонь, по-хозяйски утягивая в дом. Хромая, упирается на трость, но чувствует чужие поддерживающие руки на талии. — Вот так вот, — возмущается старший, но не может сдержать улыбки. — Я за него переживал всё это время, извёлся весь, места себе не находил, чуть не полысел, а мне сухие объятия и «поставь цветы в воду», — почти кричит вслед удаляющейся парочке, а после как-то спокойно вздыхает, улыбается собственным мыслям и следует в дом за парнями. Вечеринка и правда немного перевалила за границу «домашняя»: Хосок пригласил больше народу, чем ожидал Гук, некоторых он даже не знает. Чон вздыхает, но, по правде, ему всё равно. Всё лучше, чем тошнотворные белые стены и лица медперсонала, которые, кажется, будут Чонгуку сниться. А ещё Пак… Он рядом. Большего и не надо. — Поздравляю с выпиской, — слышится низкий баритон сбоку. Чимин узнаёт голос быстрее, обернувшись и тепло улыбнувшись. Гук оборачивается следом, встречаясь с улыбчивым Тэхёном взглядами. — Спасибо, — отвечает Чонгук, обрадовавшись знакомому лицу. Лёгкие приветственные объятия, пара-тройка слов об общем состоянии Чона — и посторонние люди перестают напрягать. Всё происходящее кажется вполне обыденным, и удивительно, но вызывает лишь спокойствие. Несколько часов пролетают незаметно. В какой-то момент Чонгук ловит себя на том, что не заметил, как и куда пропал Чимин. Он бегает взглядом по заднему двору, не находя нужный ему силуэт. Аккуратно поднимается с плетёного кресла, опираясь на свою трость, и медленно направляется в дом, попутно кивая Хосоку, что у него всё в порядке. Гук блуждает глазами по огромной гостиной, захватывая и открытую кухню, но так и не находит того, от кого сердце приятно трепещет. Ещё пара шагов вглубь, и у панорамного окна, выходящего как раз на тот самый вычурный сад с фонтаном, Чонгук замечает тёмную макушку, виднеющуюся из-за чужих спин. Неспешно пробирается, подходит медленно, а глядя на рассматривающего что-то за окном Чимина сзади, у Гука вдруг проносится шальная мысль. Сердце сбивается с ровного ритма, а внутри всё пульсирует от осознания того, что он влюблён до беспамятства в мужчину, стоящего к нему спиной. В мужчину, которого хочется сжать в объятиях и никогда не отпускать. В мужчину, чей голос слаще мёда, а тело — будто произведение искусства, созданное для созерцания. Ещё пара нелёгких с тростью шагов, и под пальцами чувствуется то самое желанное тело. Чонгук обнимает мягко со спины, снова. А Чимин даже не оборачивается и не интересуется, кто это: так нежно и трепетно его обнимает только он. Пак прикрывает довольно глаза, улыбаясь. Держит в руке стакан с виски и пальцами другой поглаживает чужую ладонь на своей талии. — Почему ты здесь? — тихо, в самые волосы, интересуется сзади Гук. — Пришел за льдом и завис тут, разглядывая фонтан, — спокойно отвечает Чимин. — О чём ты думаешь? — внезапный вопрос на мгновение вгоняет Пака в ступор. — О тебе… — промолчав пару секунд отвечает Чимин. — О том, что всё обошлось, и том, что должен сказать твоему брату спасибо, — широко улыбается Чимин. — Правда? За что же? — трётся носом о чужие волосы, вдыхая их аромат, от которого на душе невообразимо спокойно. — За тебя, — хмыкнув, отвечает Чимин. — За то, что ему пришло в голову предложить тебя на роль моего партнёра, — честно признаётся Пак. — О? Ты ведь так раздражался этому, — покусывает за шею сзади, припоминая Чимину его поведение. — Да, но поздно понял почему… — И почему же? — Потому что влюбился в тебя едва не с первого взгляда, — признаётся Чимин, а Чонгук на мгновение замирает сзади. Они так и стоят у окна, в обнимку. Чимин всё также смотрит на играющий фонтан, а Чонгук по-прежнему нежно и тесно обнимает Пака сзади одной рукой. — Поехали со мной в Штаты? — неожиданно задаёт вопрос Гук, прерывая тишину. — В смысле? — удивлённо спрашивает Чимин, поворачиваясь к Чону лицом. — В прямом. Мы с Хосоком давно планируем открыть ещё один его театр, но уже в Нью-Йорке. У тебя будет столько же возможностей, сколько и тут. А то и больше. Переезжай ко мне, — озвучивает Чонгук предложение, которое внезапно возникло у него в голове минутами ранее, когда он увидел Чимина у окна. Такого родного и близкого, что не хочется отпускать. Чон примет любое его решение. Если Пак откажет, так и будет. Они найдут решение. Чонгук не намерен давить или принуждать Чимина к резкой смене траектории его жизни. Просто ему очень хочется сделать Пака счастливым, подарить ему ещё больше возможностей, возвысить до небес, открыв для него новые огромные двери в его карьере. — Если ты откажешься, я всё пойму, не переживай. Это не просто — вот так взять всё и бросить. Я… Чимин не даёт ему договорить, полностью развернувшись к Гуку лицом и накрыв его губы своими. Вжимается крепче, контролируя себя, чтобы ненароком не сделать больно. Внутри ураган из чувств и мыслей, но одно он понимает слишком чётко: он не хочет потерять Чонгука. Больше никогда. С остальным он как-нибудь справится: и не такое проходил. Пак мягко целует чужие губы, выпуская их из своих. Ещё раз быстро чмокает и не может сдержать улыбки. — Я согласен… — тихо, едва не шёпотом. Но Чонгуку и не надо громко, чтобы понять. Ему бы закричать от радости, как ребёнку, но вместо этого он крепче сжимает одной рукой Чимина в объятиях, широко улыбается, сводя Пака с ума своими ямочками на щеках. И больше слова здесь не нужны. Только они вдвоём, словно бы и нет никого вокруг. Шум вечеринки совсем уже не раздражает, а всё происходящее вдруг кажется таким правильным.

Одна сломанная лодыжка изменила жизни сразу двух людей, абсолютно чужих друг другу.