Авиарежим

      Антон не помнит, как они досмотрели фильм. Не помнит и чем все кончилось. Для него вся Вселенная вмиг сжалась до комнаты, в которой они сидели, от одной только неосторожной фразы Арсения. От его собственной лжи. Зачем он вообще начал этот разговор? Чего хотел этим добиться? Спросил просто так или потому что начал что-то подозревать? У Антона не было ответов на эти вопросы, как и не было ни одного разумного предположения. Только щемящая пустота. И туман.       Как только начались титры, Антон, не говоря ни слова, под недоуменным взглядом старшего поднимается кровати и направляется в ванную комнату. Он решает, что для начала хорошо было бы остудиться. Руки дрожат. Судорожное желание подставить лицо под струи ледяной воды, тем самым хоть немного навести порядок в голове одолевает его. И самое главное — здесь можно спрятаться от Арсения, хотя бы на несколько минут, иначе он точно не выдержит и разрыдается прямо при нем. Этого нельзя допустить.       Мальчишка стоит над раковиной, вцепившись в нее обеими руками так, что вены проступают на напряженных запястьях. Загнанно дышит, смотрит на свое отражение в зеркале. Кожа заметно побледнела, что придало и без того худощавому парню еще более болезненный вид. Ресницы слипаются. Капли воды стекают по мокрой завивающейся челке, по осунувшемуся лицу и по шее, за воротник, оставляя влажные следы на футболке. Антон ежится. Еще несколько часов назад его лица, шеи и ключиц касались прохладные ладони Арсения, забирались под этот воротник, дарили коже прохладу и, в то же время, заставляли ее пылать.       И Антон не выдерживает.       Подбородок предательски дрожит, внутренние уголки бровей ползут вверх, изгибаясь в жалостливые полумесяцы, а покрасневшие глаза невольно наполняются слезами. Мелкая дрожь сотрясает плечи Антона, и он едва слышно всхлипывает, тут же прижав руку к губам, а горячие слезы уже градом катятся по его щекам, обжигая. Он с силой кусает тыльную сторону ладони, пытаясь заглушить рвущиеся наружу всхлипы, и бессильно склоняется над раковиной. Болезненно зажмурившись, мальчишка сдавленно воет то ли от боли, то ли от отчаяния. Арсений ничего не должен слышать, потому что этого он объяснить ему не сможет.       Все же было хорошо. Антон научился жить со своей влюбленностью, ему было достаточно просто находиться рядом с Поповым, ловить его движения и интонации, принимать его такую нужную заботу. Тихонечко любить его. Антону правда было достаточно. Эта любовь окрыляла его, позволяла мечтать, а Арсений одной небрежно брошенной фразой с размаху швырнул его о стены фантазий, которые он выстроил вокруг себя, опрокинув в реальность, попутно переломав ему все кости. Иначе Антон не мог объяснить эту нестерпимую боль во всем теле.       Арсений, обеспокоенный внезапным уходом младшего из комнаты, собирался было постучать в дверь ванной, чтобы узнать, все ли с ним в порядке, но так и замер с поднятой рукой, услышав за дверью слабый всхлип. Он тут же хватается за ручку двери, но за мгновение до того, чтобы повернуть ее, останавливается. Потому что пришло осознание.       Словно его водой окатили, парень стоит не в силах пошевелиться. Упорно хочется верить, что все-таки показалось, но картинка складывается в его голове слишком быстро, заставляя шестеренки противно скрипеть, но раз за разом проворачиваться. Арсений прижимается ухом к поверхности двери в попытке прислушаться. Еще пары глухих всхлипов младшего хватило ему, чтобы убедиться окончательно. Антон плачет. Плачет в его ванной после странного фильма, после не менее странного разговора. Голова гудит, в висках пульсирует понимание. Угловатое, пока еще неоднозначное. Отчаянно хочется на воздух.       Почти бегом преодолев длинный коридор, Арсений оказывается на кухне и с силой дергает на себя ручку окна. Вытаскивает из кармана спортивок пачку Мальборо. Он никогда не позволяет себе курить в квартире, но в этот раз желание пересиливает принципы. Руки не слушаются, и он даже пару раз чуть не роняет зажигалку в попытках поджечь сигарету. Когда устройство наконец поддается, Арсений нервно и глубоко затягивается, задерживая дым в легких дольше обычного, и облокачивается на подоконник, шумно выдыхая.       Он безуспешно пытается собрать разбежавшиеся мысли в кучу, а перед глазами только зеленые омуты. Они то смотрят на него обеспокоенно, то отводят смущенно взгляд, то заинтересованно распахиваются, то блестят с обожанием, плескаясь в нежности, то глядят с поволокой из-под длинных ресниц. И почти всегда смотрят так, будто бы нашли в Арсении весь дивный мир. Зеленые омуты в эту самую минуту роняют жгучие слезы по сто карат. И это при живом-то Арсении. «Сука».       Он чувствует себя слепым идиотом.       За первой сигаретой идет вторая.       И еще.       Не меньше десяти минут требуется Антону, чтобы успокоить свою внезапно нахлынувшую истерику и немного прийти в себя. Еще раз умывшись, парень наскоро вытирает лицо и мокрые пряди полотенцем. Бросает беглый взгляд на зеркало. Глаза немного опухли, лихорадочно поблескивая, но в целом нет ничего, что выдает плачевное внутреннее состояние.       Он отмечает для себя, что справился с ситуацией на пять с минусом. То есть довольно хорошо. Да, сбежать из комнаты было не самым лучшим решением, но, по мнению Антона, это было единственным его косяком, не считая, конечно же, проявления инициативы в выборе фильма, будь он неладен. Но он тоже человек, и у него тоже есть чувства. И их предел был достигнут, а черта личных границ была беспощадно пересечена туда-обратно твердолобым Арсением.       Антон не раз представлял себе момент признания Арсению, волнуясь так, будто он делал это на самом деле. В альтернативной вселенной он отвечал взаимностью, чувственно целуя его вместо всяких слов. В нашей же вселенной Арсений неверяще уставился бы на Антона, ошарашенный новостью, затем эмоция удивления на его лице сменилась бы злостью, и он порывисто оттолкнул бы от себя младшего, а может быть, даже ударил его, после чего оглядел бы разочарованно и поспешил удалиться. Заблокировал бы его во всех соцсетях и удалил все совместные фотки с «пидором». Антон искренне считал себя реалистом и никак не пессимистом.       Далее Шастун представлял, как сам бы реагировал и что именно чувствовал бы после отказа. Ситуацию, произошедшую только что, Антон невольно приравнивает к воображаемой по степени пиздеца, и если то, что он чувствует сейчас, вполне совпадало с его предположениями, то вот внешней реакцией он себя даже приятно удивил — держался хорошо, до последнего, бровью не повел, когда врал, все-таки досмотрел фильм, а истерика без свидетелей не считается. Он даже мог бы гордиться собой за проявленную непоколебимость характера, если бы ему не было себя так чертовски жаль.       Антон видит Арсения курящим на кухне в родительской квартире, кажется, впервые в жизни. Но сейчас его волнует это меньше всего. Тихо подойдя к окну, он становится рядом, и тот вздрагивает, будто неожиданное появление резко вырывает его из молчаливой задумчивости. Антон щурится от яркого света с улицы, резко ударившего в глаза, которые успели привыкнуть к полутьме квартиры. Погода за окном все еще отличная, и это никак не вяжется с загруженным видом обоих парней. Антон беспрепятственно вытягивает сигарету из чужой пачки, лежащей на подоконнике. За своими идти не было сил. Затяжка. Выдох.       Арсений переводит на друга едва ли не испуганный взгляд.       Антон улыбается. Светится своей привычной, такой теплой шастуновской улыбкой. Смотрит куда-то вдаль, рассматривает многоэтажки, прогуливающихся людей и собак, наблюдает за мило беседующей парочкой студентов. Обсуждать злосчастный фильм никому не хочется. — Сеня совсем взрослый стал, — парень слегка смеется, нарушая тишину. — Уже курит прямо в квартире, — без укора проговаривает он. Спрашивать о причинах такого поведения Арсения не хочется. Верите или нет, своих проблем хватает.       Арсений совсем выпадает с такого это-не-я-плакал-в-туалете тона младшего. От него не скрываются и покрасневшие уголки глаз Антона, и его побледневшие губы, и влажная челка. Видит, как едва заметно дрожит сигарета в тонких пальцах. А голос уверенный, тон с привычными шутливо-издевательскими нотками, и улыбка такая искренняя, не наигранная даже. — Родители только завтра вернутся. Успеет выветриться, — говорит Арсений на автомате. Просто потому что надо что-то сказать. — Отлично. Напишу маме, что ночую сегодня у тебя, — подмигивает Антон, и только очень близкий человек мог бы заметить сейчас хорошо скрываемую грусть в его взгляде. И этот человек ее замечает.       Арсений одаривает его настороженным взглядом, что не остается незамеченным Антоном. Раньше он никогда не боялся показаться навязчивым, напрашиваясь в гости сразу же, стоило только его родителям оставить дом в распоряжении сына, но со всей этой суматохой в виде ЕГЭ и учебой не на жизнь, а на смерть, Антон уже ни в чем не был уверен. — Или у тебя уже были планы позаниматься? — решает уточнить он. И от этого уточнения им обоим становится не по себе, как будто они за секунду откатились назад во времени от лучших друзей до знакомых. — Сучка-учеба когда-нибудь уведет тебя у меня, — приняв молчание Арсения за положительный ответ, разочарованно выдыхает Антон. Голос друга доносится тут же. — Нет планов. Оставайся, пожалуйста.       Остаток дня парни проводят как обычно. Пьют чай с дорогими конфетами, принесенными Арсением из маминых запасов, валяются на кровати, читая комиксы, которых скопилась приличная коллекция еще со времен, когда он был подающим надежды нормальным подростком, а не школьным задротом, которого только и хочется пожалеть. По мнению Антона, опять же. Учителя и родители же были противоположного мнения. Они находили хобби Арсения бесперспективными, считали их пустой тратой времени, а теперь, когда он сутками гнул спину над учебниками, безжалостно уничтожая свое здоровье, они возрадовались: наконец-то мальчик взялся за ум. Антон был единственным, кому было мучительно больно наблюдать за таким Арсением. Иногда ему думалось, что его нахождение рядом помогает Арсению совсем не потерять себя в водовороте ответственности и не сойти с ума. И в такие вот вечера беспечного пролистывания комиксов и валяния на кровати, закидывая ноги то друг на друга, то на стену, он будто бы перезагружался, оживал и находил силы дальше идти по своему нелегкому пути, выстроенным через гордость семьи, школу, а потом и университет, компанию, и что там еще далее по списку.       У Антона тоже получается ненадолго отвлечься. Он обещает себе обязательно погрустить, пережить, переварить сегодняшние события в себе, но не сейчас и не здесь. Не при нем. При нем он всегда будет самым беззаботным и обаятельным, жизнерадостным и болтливым, станет для него отдушиной. Это меньшее, что Антон может сделать для любимого человека.       Парни засиживаются допоздна, беседуя о чем-то отвлеченном. К часу ночи глаза Антона уже начинают слипаться, и он решает сходить в душ, пока его совсем не склонило в сон. Постояв под горячей водой не менее получаса и едва не сварившись там, парень вылезает из душевой кабинки красный как рак и, вытеревшись мягким полотенцем, надевает одежду, заботливо сложенную Арсением аккуратной стопкой на стиральной машине. И если футболка, идеально сидевшая на старшем, висела на Антоне как на вешалке, то выцветшие спортивки, будучи короткими даже своему хозяину, еле закрывали его икры, обнажая стройные щиколотки. Не долго думая, он чистит зубы щеткой Арсения, вспомнив о том, что тот сам разрешил пользоваться всеми его вещами, и выходит из ванной, выпуская за собой огромное облако пара. Зайдя в комнату, Антон тут же получает истерический смешок в свой адрес. — Битва с горячей водой проиграна? — Арсений смеется так, что аж слезы выступают, явно позабавленный видом его обожженной кожи. Раздается щелчок камеры телефона, и он довольно рассматривает получившееся фото. — На память, — Антон в ответ показательно закатывает глаза и обиженно фыркает, тут же ничком падая на кровать рядом с Арсением. — Подожди, я высушу тебе волосы, — кое-как отсмеявшись, подбирается он, и тянет Антона за руку на себя, заставляя принять сидячее положение. — Простынешь, если будешь на мокрой подушке спать. — Да они и так бы быстро высохли, — предпринимает слабую попытку отказаться Шастун. — Ладно, давай я сам, — сдается, завидя фен в руках Арсения, который тот достал из комода. Однако он его даже не слушает, забирается на кровать позади Антона и начинает сушить его волосы, бережно перебирая влажные пряди и пропуская их между пальцев. У Антона мурашки бегут по всему телу от ощущения прикосновений пальцев Арсения на загривке. Хочется откинуться назад и разлечься на широкой груди, блаженно прикрыть глаза и утонуть в теплых, родных объятиях. — Не горячо? — интересуется он, перекрикивая шум фена. — Горячо… В смысле, нет, хорошо, — мямлит Антон, с трудом возвращая связь с реальностью.       Когда волосы оказались высушены, а кровать расстелена, парни легли под невесомое, но объемное одеяло, напоминающее своим видом облако или взбитые сливки. Антон, лежа на боку, пододвигается ближе к Арсению, оправданный не слишком большой для двух человек полутороспальной кроватью, и прижимает обе руки к своей груди, чтобы ненароком не создать неудобства случайными касаниями, да и свое сердечко поберечь. Раньше он о таком совершенно не думал, беспечно кладя голову на плечо Арсения и обвивая его торс руками, но с тех пор как отношение Антона изменилось, он стал вести себя сдержаннее, когда дело касалось тактильности, боясь себя выдать. Или боясь не остановиться.       Антон из-под полуприкрытых век рассматривает безукоризненный профиль брюнета, очерченный светом телефона, с которого тот читает какую-то наверняка умную книжку.       «Раз родинка», — взгляд изумрудных глаз скользит по скуле, — «Два родинка», — спускается к виску, — «Три, четыре, пять…» — перемещается к острой линии челюсти, — «Шесть, семь, восемь, девять…» — неспешно огибает подбородок, прежде чем глаза закрываются, и Антон уже не находит сил снова их открыть, засыпая. — Десять… — шепчет еле слышно, на что Арсений поворачивает голову, отвлекаясь от чтения. — Спокойной ночи, Тоша, — одними губами произносит он, чтобы не разбудить сладко спящего парня.       Убрав телефон, Арсений аккуратно переворачивается на бок и еще долго разглядывает по-детски трогательное лицо Антона. Его подрагивающие ресницы и слегка приоткрытые губы, нежную кожу. Тянет руку к его щеке и застывает в каких-то паре сантиметров, не решаясь дотронуться холодными пальцами. Наблюдает молча, будто бы под гипнозом. Ощущает теплое дыхание на своих обветренных губах. В глазах Арсения отражается любопытная луна, подсматривающая за подростками сквозь неплотно задернутые шторы, а в его голове ворох мыслей и вопросов, которые он боится задать самому себе. Главный из них: «А смог бы я поцеловать тебя?»       Да.       Миллион раз «Да».       Как же долго он себе врал. Арсения сражает собственная мысль, и он, кажется, забывает даже моргать и дышит через раз, парализованный, будто пойманный на месте преступления, как тогда, позапрошлой осенью в школьном туалете, когда из всех людей в школе именно Антон застал его за курением. Он думает, что чистосердечное признание самому себе оказалось даже слишком чистосердечным для его бесстыжей, лживой натуры, давно отвыкшей от честности, и это сводит с ума. Арсению становится жарко от резко нахлынувшей на него волны непонятного стыда, то ли перед собой за свои желания, то ли перед Антоном за свое гнусное вранье, хотя скорее все вместе взятое.       В животе завязывается тугой узел от абсурдного желания прямо сейчас прижаться к мягким губам напротив, и Арсений невольно подается вперед, чтобы в следующую секунду остановиться, строго одернув себя. Такой, как он, не имеет права касаться этих невинных губ своими грязными, с налетом лжи. Что-то больно тянет в груди, и парень бережно притягивает Антона к себе, обнимая за хрупкие плечи и прижимая к груди. Утыкается носом в русые волосы, вдыхает фруктовый аромат своего шампуня. Невесомо целует в лоб.       Сохраняет в памяти каждую ценную секунду, пока его невероятный мальчик еще рядом с ним.