Авиарежим

      Парень очнулся от того, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Антон не знал, сколько он просидел так, но все его тело ныло от долгого пребывания в одной позе. Не слабо мутило то ли от голода, то ли от с непривычки выкуренных нескольких сигарет подряд. — Тоха! Эй, ты чего сидишь здесь? — Антон не видел выражение лица стоящего против света Матвиенко, но по обеспокоенному тону его голоса было ясно, что друг не на шутку перепугался, увидев Антона сидящим на лестнице напротив своей же квартиры и не подающим признаков жизни. — Ты что здесь делаешь? — заторможенно ответил вопросом на вопрос Антон.       Он удивился Сережиному появлению в своем подъезде ничуть не меньше. Хотя ребята и дружили с начальной школы, они не часто ходили друг к другу в гости, так как оба считали, что общения в школе им вполне достаточно. В неучебное время они в основном переписывались, а на каникулах даже могли выбраться погулять на районе, все же соскучившись друг по другу. Антон считал причиной такого их общения то, что у каждого из них были свои лучшие друзья: у Сережи — Димка Позов из параллели, а у самого Антона был Арсений. — Что значит «что»? Ты свою сумку не забрал, а медсестра сказала, что ты к ней не приходил вообще. Я звонил, но ты и телефон оставил.       Наконец вспомнив про такую неважную сейчас сумку с еще более неважными в ней учебниками, Антон все же выдавил благодарную улыбку, забирая у Сережи свою вещь и прижимая ее к груди как-то потерянно. Шестеренки в голове вновь закрутились, стоило парню окончательно очнуться ото сна, напоминая Антону недавние события, о которых ему совершенно не хотелось думать. Встряхнув головой, он вернул внимание к Матвиенко, тут же наткнувшись на его полный тревоги взгляд. — Ты же должен был проводить подружку после интенсива, — пойдя на опережение, пока Сережа не начал сыпать вопросами, Шастун не без усилия выуживает из раскалывающейся головы хоть какую-то информацию, не касающуюся Арсения. — Так я и проводил. Ты время видел вообще? — Антон только сейчас замечает окрасившееся в закат небо, виднеющееся в подъездной форточке за спиной друга. — И Шаст, пожалуйста, давай без этого «подружка», — беззлобно перекривлял его Сережа, — Звучит паршиво. А я как бы настроен серьезно. Да и вообще, мне Димы хватает, великий ревнивец… — парень тяжело вздохнул, присел на корточки и привалился к зеленой, исписанной вдоль и поперек, с облупившейся краской стене. — А что Дима? — общение на отвлеченную тему Антон находил если не спасительным, то как минимум отрезвляющим. — Ненавидит ее лютой ненавистью. И меня вместе с ней, — он раздосадованно махнул рукой. — Переживает, мол, что она откусит мне голову, — Антон прыснул со смеху, солидарный с Димой. — Она, может, и не подарок, но вот замкнула меня, веришь? — с надеждой во взгляде добавил Матвиенко. — Ага… — безэмоционально протянул Шастун, уставившись расфокусированным взглядом в стену. Еще как верит. — А она что? — Пока не отшила, — коротко бросил Сережа, отнимая у друга сумку.       Не встретив сопротивления, он тут же принялся копаться в ней, пока не выудил звонко побрякивающую связку ключей. Если устал сидеть на корточках в пыльном подъезде, а твой друг идиот, и приглашения от него не дождаться — пригласи себя сам. И его заодно. Найдя нужный ключ и ловко отперев чужую входную дверь, Матвиенко прошел в тесный коридор и скинул обувь, после чего проследовал на чуть менее тесную и довольно уютную кухню. Антон безучастно пронаблюдал эту картину, вздохнул, и поплелся за Сережей, пока тот не разнес что-нибудь. Несмотря на невысокий рост, Матвиенко с его размашистыми движениями в маленькой квартирке производил впечатление слона в посудной лавке.       Впрочем, ничего ценного в скромном жилище все равно не было, так что Антон апатично медленно разувался и мыл руки, слушая доносящийся с кухни грохот посуды и хлопание дверцы холодильника. Наглость — второе имя, — в который раз подумал он про Сережу. — Садись, рассказывай, — через плечо кинул гость, который чувствовал себя как дома, стоило только Антону появиться на кухне. — Что рассказывать? — устало развалившись на шаткой табуретке, Антон принялся наблюдать за хозяйничающим у столешницы одноклассником, невольно сравнивая его грубые, угловатые движения с изящными арсеневскими, такими родными и только ему свойственными. Антону ужасно хочется избежать допроса со стороны друга, но пристальный взгляд карих глаз не дает ему выстроить ни одной хлипкой стены, именуемых личными границами, чтобы как-то от этого оградиться. — Он уезжает, — вдруг неожиданно даже для самого себя говорит Антон. Вздрагивает тут же, будто сам факт произнесения этих слов вслух делает их реальностью. — Кто? — Арс, — парень не узнает свой голос. Получилось настолько сипло и горестно, что Сережа мигом замер, оставив чужую кухню в покое. Выждав несколько секунд, повернулся лицом к Антону, молча рассматривая его осунувшееся лицо и покрасневшие в уголках глаза. — Куда уезжает? — В ебаную Англию. — Пиздец, — только и говорит Матвиенко.       Ну, а что тут еще скажешь? Сережа больше ничего не спрашивает, понимая все без слов, а Антон слишком устал, чтобы что-то строить из себя и скрывать рвущиеся наружу чувства. Как только вода в чайнике закипает, и по всей квартире разносится оглушающий свист, Антон не выдерживает. Он кусает губы и запрокидывает вверх голову, стараясь прогнать непрошенные слезы, но ничего не выходит, и они все равно скатываются по щекам. Сережа в два шага оказывается рядом с Антоном, притягивает его за затылок к себе, позволяя уткнуться куда-то в районе живота, и мягко обнимает.       Шастун плачет навзрыд, не сдерживая себя, заглушаемый противным воем чайника, который ни один из парней не торопится выключить. Сережа гладит друга по голове, пока тот отчаянно комкает на спине его футболку, ставшую насквозь мокрой там, куда он уткнулся лицом. Они проводят так долгие минуты, а чайник уже, казалось, готов взлететь на воздух, когда рыдания измотанного парня наконец затихают, и он, обессиленный, отстраняется. А Матвиенко все еще ничего не спрашивает, он же не дурак.       Наконец избавив чайник, а заодно и соседей, от мучений, Сережа заваривает ароматный чай с медом и ставит перед Шастуном огромную кружку с изображенными на ней видами Питера. «Блять», — запоздало думает Матвиенко, мысленно ударив себя по лбу, но Антон, похоже, даже не обращает на картинки города своих грез никакого внимания. Сережа никогда не видел своего друга настолько подавленным, и от этой картины ему было, мягко говоря, не по себе. Но если его догадки верны, то все сразу встает на свои места.       Антон честно ждет вопросов по поводу своей неадекватной реакции, но Матвиенко лишь говорит убедительно: — Держись, Тох. Все будет хорошо. — Спасибо, — кивает Антон, действительно безмерно благодарный Сереже за то, что он сейчас не один. — Ты говорил с ним об этом? — после недолгой паузы подает голос Матвиенко. — Говорил. А толку? Не могу же я просить его не ехать. Это такая возможность… — не перестает сокрушаться Антон. — Я не о том, — со всей серьезностью произносит Сережа. — А? — Я о твоих чувствах к нему, — терпеливо поясняет парень. Наблюдает всю палитру эмоций на лице Шастуна, прежде чем дар речи наконец возвращается к нему. — Нет, конечно. И не собираюсь. Кому будет приятно услышать такое от лучшего друга? — Антон поморщился, представив искаженное презрением лицо Арсения в ответ на его признание. Сережа только хмыкнул, воздержавшись от советов, так как и сам не знал, как правильно было бы поступить в данной ситуации. Вообще, неплохо было бы все обдумать. Одно он знал точно — он поддержит любое решение Антона. Если нужно, и морду Попову набьет.       Перед уходом парень убеждается, что действительно может оставить Антона одного, предварительно накапав ему пустырника. Когда дверь за одноклассником закрывается, Антон устало плюхается на кровать в своей комнате, так и не удосужившись переодеться в домашнее. Ему нужно решить, как дальше быть. Устоявшаяся картина мира разрушилась слишком быстро, будто песочный замок смыло до основания штормовой волной.       Безусловно, Антону было очень обидно. Вот только он не знал, имеет ли вообще какое-то право обижаться — нормальные люди на его месте, наоборот, порадовались бы за друга. Нормальные, а не безответно влюбленные в своих гетеросексуальных друзей люди. Антон как никогда раньше чувствовал себя сломанной куклой, которую не жаль убрать в пыльную коробку с другими ненужными вещами, которые просто руки не доходят выбросить на помойку, и навсегда забыть о них.       Взгляд цепляет выпавшую из сумки и теперь валяющуюся на полу пачку сигарет. Антону смешно. Курение — далеко не самая страшная зависимость, чтобы общество так активно призывало оградить себя от нее. Нет, куда опаснее быть зависимым от другого человека. И хоть бы одна сука написала где-нибудь на заборе «Любовь, особенно невзаимная, убивает». И пускай толку от этого будет не больше, чем от надписей на пачках сигарет.       Стоило отдать Арсению должное — он сделал все так, чтобы не дать Антону ни малейшей возможности повлиять на ситуацию, тем самым не давая повода и самому себе усомниться в принятом решении, или, еще чего, передумать. Эта тщательная продуманность раздражала. Здравый смысл упорно подсказывал, что правильным было бы поддержать Арсения в такой важный для него период, как переезд в другую страну. Затуманенное влюбленностью сознание же считало логичным упасть Попову в ноги и слезно умолять его остаться. Конечно, парень сразу отбросил эту мысль и постыдился, что она вообще пришла ему в голову.       Шастун вспоминает про свой телефон, когда уведомление о низком заряде батареи слышится в тишине комнаты. Десять пропущенных от Сережи, два от завуча.       Ни одного от Арсения.

***

      На следующий день никто не ждет Антона у подъезда. И через день тоже. И через неделю. В школе Попова тоже не было видно, но оно и не удивительно: за объемным капюшоном, в котором Шастун пытался спрятаться от всего мира, мальчишке было в принципе мало что видно, кроме носов своих же кроссовок. Так закончился апрель и начался май. За это время Антон научился слушая музыку — слышать, читая книги — слышать, гуляя по улицам — слышать, и даже просто находясь в полной тишине — все равно слышать.       Утром из телевизора вдохновляющее: «Не упустите возможность насладиться хорошей погодой!»       Не упустите, не упустите, не упустите… иначе можете пожалеть.       По дороге в школу возмущенное: «Влад, мы опаздываем! У нас совсем нету времени!!!»       Она права, времени совершенно точно нет.       В рекомендованных треках до тошноты банальное: «просто Лера — Любить тебя».       А что еще, черт возьми, я могу?       На асфальте у продуктового концептуальное: «Не туда смотришь».       Ведь здесь нет твоих синих глаз.       На стене в подъезде лаконичное: «Проснись».       И тебя разбужу. Пока мы не проспали нас.       Антон не знал, какого знака он ждал свыше, но вселенная вовсю сыпала этими знаками, лишь бы до парня наконец дошло. Весь мир кричал ему, или же ему просто так казалось, но это и не важно. Важно, что больше Антон не чувствовал себя сбившимся с курса в шторм кораблем. Несчастным — да, сильно, но не потерянным. Поэтому разрываясь между «поддержать» и «умолять», Антон выбрал первое, не в угоду своему внутреннему ребенку. Бесперспективность второго варианта была очевидна для него. И вообще, пристрелите сразу, если он начнет требовать от Арсения выбрать его и остаться с ним. Антон не считал себя достойным таких жертв.

***

      В понедельник ноги несли Антона в школу гораздо легче, чем предыдущие две недели. Обида на судьбу и Арсения отошла на второй план, стоило парню вспомнить о действительно важных вещах. А именно — день икс неумолимо приближался, и с каждым новым днем, прошедшим безвозвратно, времени, которое можно провести вместе, становилось все меньше. Парень уже неимоверно жалел об этих проведенных порознь неделях, и больше тратить время зря он был не намерен. В конце концов, будет только хуже, если спустя время не останется ничего, кроме сожалений там, где могли бы быть воспоминания. Только осознав эту простую истину, Антон понял, как же сильно он скучал по Арсению, а потому сейчас чуть ли не летел в школу. Снова научиться дышать — непередаваемо.       Парень замечает знакомую темную макушку в нескольких шагах от школьных ворот. Прикидывает — для разбега должно быть достаточно. Выставить правую ногу вперед и оттолкнуться. Сорваться на бег. Слегка согнуть ноги в коленях.       Прыжок.       Продолжительные, выматывающие дожди закончились, и в лужах души заблестело весеннее солнце.