Авиарежим

      Говорят, необходимость присутствия чего-либо в жизни проверяется его отсутствием. Но необходимость присутствия Арсения в жизни Антона так очевидна, так безусловна и привычна, что не нуждается ни в какой проверке. Как любое живое существо нуждается в кислороде, так и Антон отчаянно нуждается в Арсении. Боится не протянуть без него и пары месяцев, рискуя замерзнуть с первыми же холодами. Взять и не проснуться в промозглое утро, не сумев в одиночку поддержать огонь в сердце.       Антон знает: он не сможет порознь. Он так привык к этой улыбке и к этой заботе, которых, наверное, не заслуживает. Привык к тому, что всегда держится плечом к плечу. Ему страшно потерять опору, которой Арсений стал для него. Он уверен, что упадет при первом же порыве ветра, как хлипкая виноградная лоза, и никто его не подхватит. Некому станет.       Курение, говорят, вредная привычка. Чушь. У табака столько заменителей, что не счесть. Есть сотни способов, помогающих справиться с никотиновой зависимостью, или хоть немного облегчить тягу. Куда вреднее привязаться к человеку, без которого ни шагу, в котором все цели и мечты, который и есть гребаный воздух.       Что прикажете делать Антону с его патологической зависимостью? Чем заменить? Или его ситуация настолько выходит из ряда вон? Неужели на всем белом свете он один задыхается от своих же чувств, один ощущает нечто подобное? Такого просто не может быть. Куда вероятнее, обществу безразличны такие, как он, и то, что люди сгорают один за одним. Сгорая, они проклинают города, что магнитом притянули их любимых. Обвиняют в своем горе поезда и самолеты, вымещая злость на бездушных машинах. А потом еще долго стоят на вокзалах и у терминалов аэропортов, превратившись в тихие едва различимые тени. Лишь налетевший в спешке пассажир невольно выведет из транса, напоминая, что от него осталась не только тень, но и тело, оболочка.       Но единственное, что волнует общество, это пресловутый сигаретный дым. И вот как получается: люди в космос летают, пока Антон умирает от мучительной подростковой любви.       От любви в нем становится тесно. Она кружит голову, стоит комом в горле и то и дело выплескивается из переполненного кувшина в виде слез. Антон кричит в подушку, не сдерживая себя, когда остается дома один. В немых рыданиях он кусает запястья по ночам, боясь разбудить маму. Он давится слезами в ванной, и сидит по часу на холодном полу до тех пор, пока хоть немного не успокоится. Он забывает про еду и совершенно не думает о себе. Ловит обеспокоенные взгляды мамы и отмахивается от вопросов о своем состоянии.       Но сегодня он тщательно гладит рубашку и натягивает ее на плечи, застегивает ненавистные мелкие пуговицы. Потом все же расстегивает пару пуговиц у шеи, потому что давит. И снова кружится голова. И снова подступает к горлу тошнота. И снова рвутся наружу слезы. Но Антон считает до десяти и, наконец, берет себя в руки. Бросает короткий взгляд на отражение в зеркале и, положив кончики пальцев на уголки губ, тянет их наверх, заставляя себя улыбнуться.       Шагая к остановке он удрученно смотрит себе под ноги. И ему так наплевать на теплый летний ветер, что лижет щеки и шею. Наплевать, что закат сегодня невероятно красивый. Ему бы только заглянуть в безмятежную лазурь глаз, и тогда станет чуточку легче. А лазурь посмотрит на него в ответ, спокойно и строго, и заново распалит почти истлевшие угли внутри. Нет, это чувство сожжет его точно.       Арсений       «Где ты?»       Вы       «В аду»       Антон не врет. Он едет к месту празднования выпускного в вонючей маршрутке, надеясь, что его одежда не успеет провоняться за время пути. Ему приходится сидеть с ровной спиной, стараясь не прислоняться к спинке сидения, чтобы не испачкать и не помять белоснежную рубашку, из-за чего он то и дело ловит на себе недоуменные взгляды пассажиров. Класс Арсения поехал на специально заказанном для них автобусе, и напроситься с ними было бы странно и неуместно. К тому же, Антон намеревался приехать позже, чтобы не вызывать слишком много внимания к своей персоне. Заказывать же такси было слишком затратно, и хоть мама и настаивала на этом варианте, Антон решительно отказывался. Как отказался он и от предложенных мамой бабочки и галстука — все-таки это не его выпускной, чтобы наряжаться. По этой же причине он остановил свой выбор на черных джинсах и кроссовках.       Расплатившись за проезд, Антон, наконец, покидает зловонную маршрутку, которую за полчаса пути успел возненавидеть всеми фибрами души. Он проходит череду уютных кафе и сувенирных лавок в сторону набережной и оказывается перед нашумевшим в последнее время рестораном, где и проходит выпускной. Из открытых окон доносится громкая, завирусившаяся музыка, а неоновая вывеска над входом гласит: кафе-бар МОМО. Антон поморщился: он видел во всем этом убогий и пошлый маркетинг, ориентированный на туристов и глупых малолеток. И если первое — не про них, то со вторым поспорить сложно. Наверняка, девочки останутся в восторге.       Потоптавшись у входа, Антон тянется к пачке сигарет. Идти страшно не хочется. Толпа малознакомых людей, надменные взгляды, вопросы из разряда «ты что здесь забыл?» — все это ожидает его внутри заведения. Но еще его там ждет Арсений. Черт возьми, он будет совершенно неотразим — Антону стоит придержать свою крышу, иначе она рискует уехать в туманные дали. Мальчишка захлебнулся слюной от одного только фото Арсения в черной рубашке, которое тот послал ему накануне выпускного вечера, чтобы посоветоваться. Что уж говорить о том, чтобы увидеть его вживую. Шастун выкуривает сигарету за углом здания, вместе с тем собираясь с мыслями, и, отправив бычок в урну, без энтузиазма движется ко входу в ресторан.       Внутри немного душно по сравнению с обдуваемой ветром набережной, а от светомузыки и развешанных повсюду огней рябит в глазах. Пол усыпан разноцветным конфетти, на котором точно кто-нибудь поскользнется. В глаза сразу бросаются широкие атласные ленты, наискось перечеркивающие дорогие наряды. Вчерашние школьники резво двигаются под попсу, популярную еще прошлым летом, а девушек Антон просто не узнает — так их меняют завитые локоны и вечерний макияж вкупе со струящимися подолами платьев. Шастун бы и вовсе подумал, что перепутал залы и пришел на праздник другой школы, если бы не пара знакомых отличников, что даже в выпускной вечер привычно водрузили очки на носы.       Арсений оказывается в толпе танцующих одноклассниц. Судя по слегка скованным движениям и вежливой улыбке, его вытащили на танцпол против воли, и теперь пытались всячески раззадорить на более активные танцы. Но он двигается сдержанно, придерживая за талию одну из девушек, и то и дело поглядывает на дверь, будто ожидая человека, в чьей компании он по-настоящему хочет сейчас оказаться. Лишь заметив худощавую фигуру Антона, озадаченно смотрящего по сторонам, Арсений двигается к нему, напоследок мягко коснувшись рукой плеча партнерши и улыбнувшись ей в благодарность за танец. Сегодня все, даже когда-то раздражающие одноклассники и одноклассницы, кажутся в свете скорого расставания такими замечательными и красивыми, чуть ли не самыми дорогими людьми на планете. Но только кажутся. И только сегодня. Поистине дорогой Арсению человек сейчас выискивает его в пестрой толпе, вытянув шею. Антон обводит помещение растерянным взглядом, который через секунду становится откровенно изумленным.       Увидеть Арсения в костюме и умереть, а вы про Париж. Темно-серый пиджак выгодно подчеркивает фигуру, а та самая крышесносная черная рубашка с фото застегнута на все пуговицы, что выглядит в сто раз сексуальнее глубоких вырезов старшеклассниц. Даже девушки в платьях с открытой спиной не цепляют взгляд на фоне такого Арсения. К тому же он, наверное, единственный парень в зале, чьи волосы не блестят от лака или геля. Напротив, они выглядят слегка растрепанными; такими мягкими и пушистыми, что в них хочется зарыться пальцами и медленно перебирать непослушные пряди. Золотыми буквами «Выпускник 2023» выведено на белой ленте.       «Хорошо, что не красная», — подумал Антон. Ему было самую малость завидно — он тоже такую хотел. Хотя он и понимал, что на кусок ткани ему наплевать, хотелось быстрее закончить школу и больше никогда туда не возвращаться. И чтобы Арсений не уезжал.       Антон уставляет оторопелый взгляд на Попова, нервно облизывая свои губы. Нет, он, конечно, ожидал, что тот будет выглядеть великолепно, но чтобы настолько… В пьяной улыбке читаются едва заметные нотки грусти, и это странно действует на Антона. Подойдя к нему, Арсений наклоняется к его уху, готовясь перекрикивать громкую музыку.       — Я рад, что ты пришел, — слова обжигают ушную раковину, и Антон тут же ощущает предательскую слабость в ногах.       — Ты выглядишь офигенно, — шепчет он в ответ, приблизившись к уху Арсения, и то ли его ноги все же подкашиваются, то ли аромат парфюма Попова слишком вскруживает голову, но губы Антона ненароком касаются чужой мочки уха. Шастун неловко отходит в сторону, ловя на себе удивленный взгляд Арсения, который тут же сменяется веселым, а сам Попов обескураженно качает головой.       — Удивляешь, — произносит он, зная, что младший все равно не услышит.       Смущенное «прости» тонет в громких басах, но Арсений все равно читает это по губам и, взяв Антона за запястье, тянет за собой вглубь зала.       Безалкогольное шампанское косит под розе, в то время как Оксана Суркова в нежно-розовом платье косит под королеву вечера. Сегодня она заметно веселее и раскованнее, такая, какой никогда не была в обычной жизни. Она сдала все экзамены, к которым так усиленно готовилась последние пару лет, и теперь наслаждалась жизнью до самого начала учебы в университете. А вот Сережа, видимо, не был приглашен на праздник, раз рядом с Сурковой его не оказалось. Он далеко не из тех, кто постеснялся бы прийти; наоборот, не упустил бы возможности поесть за чужой счет, да поухлестывать за дамой.       «Значит, действительно не позвали», — рассуждал Антон.       Оксана подлетает к ним на крыльях, появившихся то ли от сданных экзаменов, то ли от выпитого алкоголя, и чмокает Антона в щеку. Такой красивой он еще никогда ее не видел. Локоны волос, щедро присыпанные блестками, спускаются водопадами на ее обнаженные плечи, а россыпь мелких страз у внешних уголков глаз сияет в свете софитов. Антон все думает, что нужно бы написать Сереже. Спросить, как он, почему не здесь. Но рука Арсения опускается ему на плечо, — видимо, от старшего не укрылся нервный вид Антона, — и все мысли таят в тепле этого прикосновения. Он, наконец, привыкает к окружающей обстановке, хоть и не ощущает должного веселья.       — Шастун, ты чего пришел? — кричит девушка, глядя на Антона снизу вверх. Ну началось, — проносится у него в голове. Как он и думал, его присутствие здесь было весьма некстати. Но вот в ее руке оказывается непонятно откуда взявшийся второй бокал, и она протягивает его крайне удивленному Антону. — Я рада, что ты здесь. Мы ведь больше не увидимся. Жалко! — добавляет Оксана, отпивая из своего бокала.       И это, наверное, самое неожиданное, что могла произнести эта девушка. Просто… Это же Суркова — жуткая скандалистка и стерва. Антону впервые кажется, что он мог ошибаться на ее счет. Может, не стоило так плохо о ней думать. Ведь он же совсем ее не знает. С другой стороны, последние недели ему было не до размышлений о малознакомых людях. Он был занят всецело тем, что пытался собрать себя по кусочкам заново. И справлялся он с этой задачей из рук вон плохо. Арсений перемещает руку ниже, на предплечье, и несильно сжимает, будто почувствовав, что сознание Антона начало ускользать. Шастун только сейчас понял, что упустил часть беседы, когда одиннадцатиклассники перешли на обсуждение внешней политики стран ближнего востока и растущих цен на нефть. Антон попытался вникнуть, но так ничего и не понял.       «Поэтому со мной он такие темы и не обсуждает», — накручивает себя он: «Непроходимый тупица, вот я кто».       Композиция сменяется, и начинает играть какая-то совершенно абсурдная песня. Биты садистски бьют по мозгам, а текст явно написан в наркотическом приходе. Такого отстоя Антон еще не слышал, он готов поклясться.       — Что это за музыка? — спрашивает он презрительно, скривившись и мечтая, чтобы трек поскорей закончился.       — Позор нашего поколения! — весело кричит ему в ответ девушка, кажется, окончательно уходя в отрыв. Она прыгает под ритмичную музыку (если то, что раздается из колонок, вообще можно назвать музыкой), и кудри ее разлетаются во все стороны. Ее глаза полузакрыты, а розоватый напиток плескается в бокале в такт ее движений. Красиво. Антон невольно любуется этой трогательной беззаботностью.       В легком лирическом настроении он пробует свой напиток. Приторно сладко и непростительно безалкогольно. Но Антон пьет, и атмосфера в зале перестает казаться такой чересчур тинейджерской, гармонируя с гренадиновым вкусом на языке.       Он чувствует прикосновение к своей руке — Арсений переворачивает его кисть и кладет пару канапе в его раскрытую ладонь. Шастун на это благодарно кивает и отправляет ту, что с лососем и авокадо, сразу в рот. Реакция не заставляет себя ждать, и вот лицо его уже светится искренним счастьем. Антон чувствует себя крысой из Рататуя, которой, наконец, довелось попробовать кулинарные изыски. Знавшие до этого только домашнюю и столовскую еду рецепторы ликуют.       — Принести тебе еще таких? — спрашивает Арсений, обрадованный реакцией младшего. Все-таки желание накормить Антона было скорее его бессознательным инстинктом, нежели обдуманным решением. Тот активно кивает, готовый съесть еще как минимум десяток. И пока Арсений набирает еду на их общую тарелку, Антон пробует вторую, паштетную канапе, которая оказывается ничуть не хуже. Господи, он в раю. Осталось только, чтобы Арсений сам поднес кусочек лакомства ему ко рту.       По залу прокатывается волна восторженных восклицаний, и группа подростков цепляются за талии друг друга, образуя тот самый «паровозик», без которого не обходится ни один провинциальный праздник. Под громкое улюлюканье цепочка снует змейкой в толпе, по пути пополняясь новыми «звеньями».       Коротко переглянувшись с Арсением, Антон по его взгляду понимает, что они участвовать в этом не будут. И тут же спешит утопить в бокале глупую счастливую улыбку: выкрутите звук хоть на полную, им все равно. Они просто будут общаться взглядами.       Антон слишком долго пренебрегал здоровьем, питаясь когда придется, и теперь наполняет желудок, пока Арсений говорит ему на ухо какие-то глупости. Что-то про часы, которые подарил ему отец в честь окончания школы, чтобы Арсений всегда «мудро распоряжался своим временем», и про слишком строгий галстук, который он стянул, стоило ему выйти из дома. Шастун кивает и смеется, прикрывая рот рукой. Даже самые скучные истории Арсений умел рассказывать интересно, приправляя незаурядными шутками.       Антон поражается исключительности юмора Попова, сотрясаясь в приступе смеха, как вдруг Оксана, стоящая напротив него, широко распахивает глаза и делает неловкий выпад вперед, будто бы споткнувшись. Антон хватает ее за локоть, помогая удержаться на ногах, но розовое вино все равно оказывается на его рубашке. Канапешка, которую парень успел взять с тарелки, падает на пол, и он теряется на секунду, не понимая, чему следует расстроиться в первую очередь.       Бедная девушка так и замирает с полупустым бокалом, поняв, что натворила. Уставившись на расплывающееся пятно, она озадаченно закусывает губу. Она не спотыкалась. Ее толкнул «проезжающий» мимо них «паровозик», будь он неладен. Разбираться, кто именно толкнул ее, бесполезно, ведь не заметившая происшествия толпа уже умчалась в другую часть помещения.       Сожаление Оксаны так искренне, что Антон и не думает злиться на нее из-за испорченной рубашки. Арсений же, схватив его за рукав, поспешно уводит из зала.       — Оксан, все в порядке, — успевает он кинуть раздосадованной выпускнице. Почему-то он уверен, что Арсений одарил Суркову самым недовольным взглядом, на какой был способен, и не хотел, чтобы ее настроение из-за этого окончательно испортилось.       На пути в уборную Антон пытается вырвать руку из сильной хватки, но без толку. Арсений бывает кошмарно упертым, и сейчас идет напролом, видя цель, но не видя препятствий. Рубашка неприятно липнет к животу, и снять ее действительно хочется, вот только так нестись было необязательно.       — Арс, тут уже ничего не поможет. Тормози.       Попов закрывает дверь на защелку и оглядывает Антона таким расстроенным взглядом, что младшему становится неловко за то, что он так влип.       — Почему-то мне хочется извиниться, — сконфуженно произносит Арсений, понимая, что его вины здесь нет. Однако заставил Антона прийти именно он. — Прости. Глупо получилось.       — Мне абсолютно все равно, Арс. Правда, — успокаивает его Антон. Может, в другой ситуации ему было бы и не все равно. Но сейчас испорченная рубашка это меньшая из его проблем.       Арсений не слушает. Он поворачивает Антона к себе за плечи и принимается расстегивать пуговицы. Стоит непозволительно близко, склонив голову и опустив длинные ресницы, на которые Антон просто не умеет не залипать. Шастун делает шаг назад, но Арсений тянет за ткань рубашки, привлекая его ближе к себе.       — Я сам могу, — смущается Антон, но не упускает возможности коснуться руки Арсения, пусть и в останавливающем жесте. Хочется остановить время, продлить это прикосновение. Но Попов мягко скидывает руку Антона со своей, чтобы продолжить расстегивать пуговицы одну за одной. Они плохо поддаются, и Арсений щурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Ничего не говорит, потому что злится на ситуацию в целом. Тишина становится дискомфортной, и Антон решает думать вслух.       — Мне показалось, Оксана была пьяной, — Антон с сомнением смотрит на свой бокал явно не содержащей спирта сладкой бурды, — но вряд ли накидалась она с этого.       — Да, — он проследил за взглядом младшего. — Все заранее знали, что алкоголя не будет. Поэтому либо выпили еще до начала, либо выходили на улицу и пили из общей бутылки, и возвращались обратно.       — Оу… — его лицо озаряется пониманием.       — У них паль. Так что не пей, если предложат, — предупреждает Арсений, и Антон понимающе кивает.       — Хреново. Значит, она точно перебрала, — морщится он. Несложно представить, как плохо будет девушке наутро.       — Может быть.       — Так ей даже больше идет, — тянет Антон задумчиво.       — Тебе пятно на рубашке не идет, — цокает Арсений, и сдергивает ткань с худых плеч, справившись, наконец, с последней пуговицей. Он завелся, и Антону это не нравится.       — Да расслабься уже, Арс, — напряжение Арсения озадачивает Антона и электризует воздух. Естественным поведением старшего в этой ситуации было бы пошутить, подколоть Шастуна. Но последнее время Арсений сам не свой. За последние месяцы он сильно посерьезнел. И это так непривычно, но так чертовски привлекательно, что колени сами тянутся к полу. Антон ненавидит себя за такие мысли.       — Ты прав, нужно расслабиться, — с этими словами парень лезет во внутренний карман пиджака и выуживает оттуда небольшую серебристую фляжку. Антон от удивления аж присвистывает.       — А у тебя типо не паль? — с вызовом спрашивает он, ухмыляясь.       — Паль столько не стоит, — осаждает его Арсений, бросая рубашку в раковину. Сворачивает ленту и кладет в карман.       — Откуда? — спрашивает Антон изумленно, пока Арсений набрасывает на него свой пиджак. Подросток не успевает возмутиться этому жесту, как сохранившая тепло тела ткань окутывает покрывшиеся мурашками плечи. И Антон не возражает.       — Из дома, — он наливает немного виски в полупустой бокал Антона, оскверняя его слишком невинный коктейль. Шастун вдруг представляет Арсения, бесстыдно сливающего из отцовского бара неприлично дорогой алкоголь. И это и смешно, и так не вяжется с его образом идеального парня, но так напоминает того юного Арсения, к которому еще не приросла маска, требуемая обществом.       Арсений чокается фляжкой с его бокалом, и легкий звон эхом ударяется о кафельные стены. Со слабым прищуром он глядит младшему прямо в глаза и делает пару глотков из горлышка. И Антону перестает быть смешно. Он тоже пьет, не отводя взгляд от синих глаз, по пьяному блеску которых видно, что Арсений притрагивается к виски не первый раз за вечер. Да и фляга полупустая. Антон чувствует, как алкоголь горячей волной проходит по всему телу, и не знает, пьянит ли его так виски или направленный на него пристальный взгляд. Очень хочется курить.       Арсений принимается застирывать пятно, стараясь намочить как можно меньше ткани, чтобы потом меньше сушить. Антон же замечает наверху пластиковую решетку. Подумав немного, он забирается ногами на крышку унитаза и встает во весь рост. Прикуривает, выдыхает в вытяжку на потолке. Арсений смотрит на него лукаво, и Антон без слов подносит сигарету к его губам. Тот затягивается и блаженно прикрывает глаза.       Антона ведет от вида его впалых щек, когда он делает затяжку; от закатанных до локтей рукавов черной рубашки; от мокрых ладоней, что заняты в раковине. Арсений резко поднимает глаза на Антона и выдыхает дым. Надеется застать врасплох. Пытается уловить нечто неуловимое, прочитать что-то в выражении его лица. Читает, но как-будто на другом языке — смыслы скрыты, и Арсению не позволяют разгадать зашифрованное послание. Шастун отнимает сигарету от чужого лица и затягивается сам. Едва заметно дергано, затяжка за затяжкой.       Чтобы высушить рубашку сушилкой для рук требуется, по меньшей мере, минут 15. Арсений стоит, привалившись к стене, и подставляет еще слегка влажную ткань под горячий воздух. Он глядит на Антона, что сидит у противоположной стены на корточках. Тот, в свою очередь, тупо пялится на развевающуюся от горячего воздуха ткань и думает о своем. Его вытянутая рука с зажатой в ней опустевшей фляжкой свободно размещена на колене.       «Он даже не продевает руки в рукава пиджака», — думает Попов, обводя взглядом голый торс и выпирающие ключицы подростка, его яремную впадинку и едва заметный рельеф мышц, задерживаясь дольше положенного на затвердевших от холода сосках. Антон и не подозревает, насколько соблазнительно он сейчас выглядит в небрежно накинутом на голое тело не по размеру большом пиджаке, с налетом отрешенности во взгляде и скучающим выражением лица. Антон, который не пытается ничего из себя строить, не пытается никому понравиться. Такой, какой он есть. Он не может не нравиться. Арсений оправдывает свое наваждение градусом отцовского виски, но помутненное сознание подсказывает, что алкоголь здесь не при чем.       — Тош, то, что я сказал тогда… — начинает Арсений, но не успевает продолжить фразу. «Когда мы смотрели фильм» так и не слетает с языка, потому что Антон лениво поднимается с пола и подходит к нему.       — Кажется, все уже.       Арсений пытается проморгаться, сбросить наваждение. Мысли разлетаются в разные стороны. Он не сразу понимает, что друг говорит о рубашке, которая давно уже высохла. Духота помещения не способствует ясности рассудка, и Арсений перестает себе доверять.       Я соврал.       Я не имел ввиду нас.       Поцеловать тебя я бы смог.       Он почти говорит это. И это «почти» повергает в ужас от того, какой маленький шаг ему остается. От того, что он чуть его не делает. Арсений с чувством проводит ладонями по лицу, стирая испарину. Ему нельзя пить на голодный желудок, нельзя оставаться с Антоном в замкнутых пространствах, нельзя так бессовестно рассматривать его.       Антон переодевается и возвращает пиджак. Смотрит в зеркало. Разводы от вина едва заметны, и, тем не менее, вещь придется выбросить.       — Пофиг, — заключает он. — Спасибо за помощь, — обращается он уже к Арсению. — Ты что-то хотел сказать?       Попов отводит взгляд и отрицательно качает головой. Он ничего не хочет сказать. Он хочет кричать. Вывернуть, наконец, душу. Расставить все точки над «и». И если раньше он всегда принимал взвешенное решение, а затем действовал, пускай и мерзко, пускай на поводу у своей трусости, то сейчас он решительно не знает, что ему делать.       Ему хочется быть честным хоть немного, хоть самую малость, ведь Антон заслуживает честности. Хотя бы перед отъездом Арсений должен повести себя достойно. Но их отношения сейчас такие хрупкие, как никогда раньше чувствительные, будто оголенные нервы. Кажется, дотронься, и они рассыпятся, как батавская слезка, впившись в кожу им обоим мелкими осколками стекла. И Арсений не решается, губы кусает и смотрит в сторону. Лишь бы не на Антона. А у него кожа тонкая, почти прозрачная, и глаза такие, будто выплакали море. И взгляд неподвижный и смелый, как у медленно погибающей лани. Смирившийся.       Арсений боится разрушить это мнимое спокойствие, эту утешительную иллюзию, которую Антон так самоотверженно создает для него. Которая рассеется от одного неосторожного действия или небрежно брошенного слова, обнажит кровоточащие раны из последних сил храбрящегося парня. Пальцы ноют, требуя сигарету. Он поворачивает замок на двери и распахивает дверь, жестом приглашая выйти.