Авиарежим

             Парни молча выходят из уборной хмурясь. Громкая музыка назойливо давит на мысли. Толпа в центре зала и не думает редеть. Чтобы пройти к столам с закусками, необходимо пробраться через весь танцпол. Ныряя в толпу танцующих тел, Арсений почему-то не берет Антона за руку, как делал всегда, так что Антон сам хватается за его локоть, чтобы продвигаться было легче.       Оксана сидит за столом в одиночестве и что-то строчит в телефоне. Замечает краем глаза движение и поднимает глаза на парней.       – Мальчики! Вы чего так долго?       – Нас не было 15 минут, – сухо сообщает Арсений.       Они действительно отлучились ненадолго, а Оксана выглядит так, будто ее оставили на несколько часов. Лицо девушки раскраснелось, а пара локонов выбилась из прически из-за активных танцев. Но она все еще выглядит прекрасно, даже когда телефон холодным светом рисует на ее лице жуткие тени.       – Водка? – спрашивает Антон так, чтобы его услышал только Арсений, и кивает на стол. Перед Оксаной стоит высокий бокал, и что-то подсказывает, что там вовсе не вода.       – Может, все-таки джин… – с надеждой в голосе вздыхает тот.       Будто прочитав их мысли, девушка тянется к бокалу, но Антон ловким движением отставляет его подальше к середине стола. Взметнувшись, она перегибается через стол и все-таки ухватывается за стеклянную ножку. Даже в таком состоянии ее координации можно было позавидовать. Она победно ухмыляется и, плюхнувшись обратно на свое место, подносит напиток к губам, но не успевает коснуться тонкого стекла, потому что в последний момент Арсений выхватывает бокал из ее руки и под удивленными взглядами ребят разом осушает.       – Арс, ну твою мать, – вымученно стонет Шастун.       – Отвратительно, – Арсений вытирает губы рукавом, шаря взглядом по столу в поисках закуски. Долька апельсина, отлично. Сок цитруса только сильнее щиплет обожженные алкоголем губы. – Это был не джин.       – Опять ты это делаешь… – шипит Суркова, когда ее удивление сменяется тихой злостью.       – Опять? – настает очередь Антона удивляться. Арсений на это лишь пожимает плечами. Даже не пытается отрицать. Антон помнит его слова про паленый алкоголь, которого вдоволь на этой вечеринке, и думает, что ничем хорошим вечер не закончится.       – Ты же видишь, что ей уже хватит, – говорит Арсений спокойно, и Антон даже давится воздухом, не зная, с чего начать свои возмущения. Он решительно не понимает, к чему все это самопожертвование со стороны Попова. Он пытается углядеть в его поведении банальное желание напиться, но это очень на него не похоже. А вот роль джентльмена, заботящегося о даме, может, не самым логичным образом, идет ему куда больше. И все-таки, с чего вообще Арсений решил, что справится с уничтожением алкоголя лучше, чем стоящий в углу горшок с искусственной пальмой?       Оксана резко встает и принимается складывать свой телефон в клатч. Он никак не хочет закрываться, и девушка нервничает, утрамбовывая содержимое под внимательные взгляды парней. Наконец, замок-поцелуйчик щелкает. Оксана решительно вскидывает голову.       – Ну и куда ты?       – Веселиться, – отрезает Суркова, своим тоном давая понять, что здесь веселиться не дает ей именно Арсений. Затем она трогательно-неуклюже выбирается из-за стола, с трудом справляясь с пышным подолом платья, и наконец встает. Покачивается девушка явно не в такт музыке: ее немного ведет, и становится ясно – она нетвердо стоит на ногах. Она и сама это понимает, судя по тому, как крепко рука цепляется за край стола. Сама не заметила, как опьянела, пока сидела и чатилась. Ее лицо становится почти расстроенным, когда она понимает, что с танцами на сегодня покончено, а вот свежий воздух не помешал бы.       – Оксан, пойдем лучше с нами, – елейно говорит Арсений, поднимаясь. Он огибает стол и, подойдя к ней, аккуратно обнимает за плечи. Девушка не сопротивляется: сейчас ей действительно хочется уйти. Она просит лишь захватить с вешалки ее джинсовку. Пока Антон плетется за ними, он разглядывает руку Попова на хрупких девичьих плечах, и это выглядит так естественно, что горькая обида сводит низ живота, а щеки горят, как от хлесткой пощечины.       «Оставь свои надежды, неудачник‎‎»‎, – шепчет ему мерзкий внутренний голос. А Арсений оборачивается, щурит свои голубые глаза и говорит:       – Давайте к морю. Там звезды красивые.       И Антон прячет за челкой искрящийся взгляд, кусает губы, скрывая счастливую улыбку.       До воды рукой подать: только и нужно спуститься по ступенькам от заведения и пересечь прогулочную аллею. Там, за белой балюстрадой, еще одни ступени, которые уходят прямиком в воду, становясь неразличимыми в мутном море. Тихие волны накатывают на них одна за одной, щекоча пушистые зеленые водоросли, которыми поросли ближние к воде ступени. Ребята не сразу заметили мерно раскачивающихся на волнах черных уток. Только маленькие белые клювы выдавали молчаливых наблюдателей приморской суеты.       – Ого, сколько их! Надо было взять хлеба, – сокрушается Оксана, смешно выпятив нижнюю губу. – Пошли вернемся? – она оглядывается на парней, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Антону утки кажутся действительно классными, и он думает, что с удовольствием бы их покормил. Уже двое впавших в детство подростков выжидающе смотрят на Арсения, который явно их восторг не разделяет.       – Серьезно? – он вскидывает бровь, но тут же смягчается. Кто знает, когда он сможет снова почувствовать себя беспечным подростком, кидающим уткам хлеб. Подарок отца обжигает запястье, и парень раздраженно трясет рукой. – Будьте тут, я сбегаю, – он наконец сдается. Слишком хорошо знает друзей – они не отстанут, пока не получат желаемое.       Оксана всплескивает ладонями, довольная, что не придется идти самой: туфли невыносимо натерли ноги, и их хотелось срочно сбросить. Пока Арсений идет обратно к зданию ресторана она небрежно скидывает свои лодочки и подтягивается на руках, усаживаясь на балюстраду.       Антон тоже облокачивается на поручень и принимается рассматривать мерцающие в спокойной воде отражения. Огни набережной, белые, желтые и ярко-оранжевые, беспокойно дрожат, распадаются и собираются заново. Луна, похожая на серебряный диск, играет на водной глади. Ветер больше не ласковый, он забирается под воротник и холодит кожу, но градус в крови пока не дает ему замерзнуть. Ночной пейзаж быстро наскучивает, а от подвижных отражений на воде начинает укачивать. Оксана цокает еле слышно, и Антон оборачивается на девушку, которая блокирует свой телефон и раздраженно убирает его в карман джинсовки. Бросает беглый взгляд на него и нервно усмехается. Он хочет что-то спросить, но не знает, имеет ли право лезть не в свое дело, учитывая их недолгое знакомство. Молчание становится совсем неуютным, и Оксана сама нарушает его:       – Он просто не пришел. Твой друг, – выпаливает она. – А я просто дура.       – Ты про Сережу? – Антон весь подбирается. Девушка закусывает губу и разочарованно кивает. – Уверен, на это есть причина, – Антон пытается защитить его. Невозможно поверить, что по уши втрескавшийся Сережа, полгода ухаживающий за старшеклассницей, мог вот так просто забыть. – Хочешь, я позвоню ему?       Оксана отрицательно мотает головой. Ее стразы на уголках глаз бликуют от ночных огней и на грустном лице кажутся льдинками-слезами. Антон почему-то распаляется.       – Ты выглядишь просто сногсшибательно, Окс. Все взгляды сегодня были направлены на тебя одну. Другие даже подойти боялись, потому что просто потерялись бы на твоем фоне, – девушка едва заметно смеется, глядя в даль, – И он полный придурок, если добровольно решил пропустить такое. Хотя я считаю, что у него все же были причины, и…       – Хороший ты, Шастун, – Оксана перебивает его, успев сделать определенные выводы. – Девчонки тебя, наверное, еще толком не разглядели, – улыбается она ободряюще. И, чуть подумав, тихонько добавляет: “Хотя, ты все равно уже занят”.       Антону сначала кажется, что он не расслышал. Но Оксана не поясняет, только смотрит на двери ресторана, из которых прямо сейчас выходит Арсений. Она болтает ногами и выглядит так непринужденно рядом с заметно занервничавшим Антоном, который проследил за ее взглядом и теперь тоже наблюдает за направляющимся к ним парнем. Антон молчит упрямо, напрягшись всем телом. В висках стучит в такт бешено колотящемуся сердцу.       – Не тупи, Шастун. Еще полминуты, и он сможет слышать наш разговор, – спокойно произносит Оксана, и Антон шумно выдыхает. Секунды тают с каждым шагом Арсения, а Антон пытается собрать мысли воедино, чтобы задать единственный волнующий вопрос.       – В смысле занят? – взволнованно шепчет он, чувствуя, как капелька пота скатывается по виску.       – Ты бы видел, как он смотрит на тебя, – шепотом продолжает она, только и ожидая, когда ей дадут зеленый свет. Антон не отмахивается и не переводит все в шутку. Смотрит в упор на Арсения, который ждет на другой стороне дороги, пока проедут подростки на роликовых коньках. Сердце бешено бьется в грудной клетке, и он вслушивается в шепот, сливающийся с шумом моря. – Я знаю его 11 лет, но таким вижу впервые. Он отвернется от самого прекрасного заката, только чтобы смотреть на тебя, – продолжает Оксана. Антон пытается прочитать в ее голосе насмешку, но слышит лишь звенящую честность, искреннюю поддержку человека постороннего, не преследующего своей цели. Ей вообще по большому счету плевать, и именно это вызывает доверие. Антон весь превращается в слух, боясь упустить хоть слово, но Оксана больше ничего не говорит, а Арсений оказывается перед ними, слегка запыхавшийся. Он разворачивает завернутые в несколько салфеток куски хлеба, с трудом фокусируя взгляд.       – Еле нашел, там все уже убирают со столов. А, и конфеты, – начинает он копаться в карманах немного заторможенно. Выуживает горсть рафаэлок и отдает ребятам.       Они бросают уткам хлеб, думая каждый о своем. Антон отламывает кусочки на автомате, даже не стараясь попадать в самую неуклюжую утку, как он делал в детстве: нацеливался на ту, которой сложнее всего урвать еду, просто из жалости. Слова Оксаны бьются в мыслях, и он прокручивает их снова и снова.       Арсений прижимается к Антону плечом, обхватывает горячими ладонями его руки. Антон замирает, глядя на их руки, и надеется, что Арсений не слышит сходящее с ума сердце. Арсений отламывает кусок антонова хлеба и швыряет далеко-далеко.       – Вон та больная, – поясняет Арсений, указывая на плавающую поодаль дряхлую утку, которой уже не по силам тягаться со своей стаей. Птица шустро подхватывает упавший рядом с ней хлеб. – Кстати, уткам нельзя хлеб.       – Ты только сейчас это говоришь? – поворачивает голову Антон и чуть не задевает нос Арсения своим. Сознание моментально застревает в глазах напротив как в зыбучих песках – даже взгляд отвести сил нет, – Что мы… натворили, – едва слышно произносит Антон, но ни уток, ни Оксаны, ни чего-либо еще сейчас для него не существует; исчезло все, кроме синевы океанов глаз, а Антону больше ничего и не нужно.       Арсений не отстраняется, а только склоняет голову немного набок. Он не может на мальчишку насмотреться. Желание податься вперед затапливает истерзанный рассудок.       Звук мотора разрывает тишину, и Оксана оборачивается, будто только этого и ждала. В нескольких метрах от них Сережа упирает ногу в землю, удерживая мопед, и снимает шлем. Салютует ребятам, а затем переводит взгляд на Оксану и кивает себе за спину. Выеживается, а взгляд виноватый, как у провинившегося пса.       – Такой жук, – цокает Антон, качая головой.       – Педик на мопедике… Ну, пока, – бросает девушка.       – Ага.       Оксана спрыгивает с балюстрады, подхватывает туфли и шагает босиком к Сереже. Надевает протянутый ей шлем и садится позади Сережи, подобрав платье и обнимает его за торс так, что туфли оказываются прижаты к его груди.       Ребята с Оксаной не обнимаются, потому что просто забывают, что больше не встретятся. Как будто в сентябре они вернутся в школу и снова будут мозолить друг другу глаза. К ним еще не пришло понимание, что этого не произойдет. Все закончилось здесь.       – Мы толком не попрощались, – говорит Арсений, глядя вслед умчавшейся паре.       – Ну, не последний же раз видимся, – наивно отвечает Антон.       Арсения эти слова умиляют, но грудную клетку все равно сводит тоской. Оксана умчалась в ночь так быстро, что он не успел моргнуть и глазом, но скоро ему придется сказать «‎прощай»‎ еще одному человеку. По-настоящему. Арсений уверен, ничего сложнее ему еще не приходилось делать в этой жизни.       – Пойдем обратно, холодно, – предлагает Антон, ежась от прохладного бриза. Арсений посильнее запахивает на Антоне свой пиджак.       – Не хочу туда возвращаться.       – Я по-твоему какая-то девчонка? Прекрати, – протестует Антон, смущенный заботой старшего.       – Дай мне хоть немного позаботиться о тебе, – продолжает стоять на своем Арсений.       Небрежность летней ночи распаляет Антона. Он смелеет и щурит глаза:       – Ты что, ухаживаешь за мной?       Арсений смеется, и лучики разбегаются от уголков его глаз:       – Да, я хочу поухаживать за тобой, – признается он с серьезностью, звуча с неожиданно сладкой дерзостью. Он приближается к Антону и достает из кармана пиджака сигареты. – Одна осталась.       – Кури.       Арсений хмыкает и прикуривает. Антон замечает в груде оставленных Оксаной фантиков одну несъеденную рафаэлку, и тут же разворачивает ее.       – Вошло в привычку, что когда ты куришь, то и у меня занят рот, – бросает Антон не подумав. Его как током бьет; хочется провалиться сквозь землю. Арсений тут же как по команде закашливается. Когда-нибудь этот мальчишка доведет его до сердечного приступа. Пьяное воображение одну за другой рисует бесстыдные картинки, и Арсению стыдно, кончики его ушей горят красным, но с каждой секундой становится все сложнее сдерживать смех. Его пробивает, и он беззвучно трясется, закрыв рот рукой.       – Забудь, просто забудь, – умоляет Антон, которому совершенно не смешно. Парень вскидывает голову к ночному небу, проклиная свой язык.       Ветер треплет волосы. Отсмеявшийся Арсений передает сигарету, а Антон с благодарностью принимает ее и затягивается. Звезды так близко, что кажется, протяни руку и возьмешь одну из них. Если бы не шум волн, их легкий звон можно было бы отчетливо слышать.       – О чем ты думаешь? – на выдохе спрашивает Антон, смешивая слова с дымом.       – Пытаюсь понять, как мне жить без тебя, – вдруг неожиданно серьезно произносит Арсений.       – Арс…       – Мне будет очень тебя нехватать. Пообещай, что мы будем созваниваться, – хоть Арсений и стоит в полуметре, Антон чувствует, как тот цепляется за него. Словами, обещаниями, обнаженной искренностью. Будто они в самолете, который вот вот разобьется. Это слепая паника. Это выкрик.       – Конечно.       До тех пор, когда у тебя появятся новые друзья, и ты забудешь меня.       В горле пересыхает. Антон впервые за последний месяц забылся, всего несколько минут не думал об отъезде Арсения. Краснел, смущался, смеялся. А потому возвращение к тягостным мыслям было болезненным.       – Обещай мне кое-что, – взгляд в упор.       Не отведу, не отвернусь, только обещай.       – Пообещай, что будешь помнить обо мне и о нашем времени.       В сознании Антона мгновение в ожидании ответа растянулось в вечность. Вечность, чтобы миллион раз пожалеть и забрать свои слова назад, и столько же, чтобы захотеть повторить их снова. Выражение лица старшего остается нечитаемым, будто он и вовсе перестал владеть своей мимикой. Слишком долго. Антон в шаге от того, чтобы схватить Арсения за плечи и прокричать свою просьбу ему в лицо. Выбить обещание силой, или слезами, или мольбами, неважно.       – Обожжешься.       Антон не успевает понять смысл фразы, как Арсений забирает из его руки истлевший до фильтра бычок и бросает в воду.       – Ты купался ночью когда-нибудь? – принимается расстегивать манжеты рубашки. Будто Антон не сказал сейчас самую волнующую просьбу в жизни. Будто это не было признанием. Будто он не ведет себя сейчас как мудак, игнорируя так тяжело давшиеся слова.       – Нет, – Антон опешивает от такого вопроса, не успевая за действиями старшего.       – Давай немного сойдем с ума, – Арсений стаскивает туфли, наступая им на пятки.       – Ты не будешь купаться в море, идиот, – одергивает его Антон. Хватает за предплечье и заставляет отступить от лестницы, уходящей в море. Становится напротив него спиной к воде, на всякий случай держа Арсения за запястья.       Арсений видит в зеленых глазах звезды, и они кажутся ему такими далекими и такими манящими. Он их слышит, но слишком тихо. Хочется громче.       – Тогда разреши мне сделать кое-что более безрассудное.       Арсений подходит к Антону вплотную и заглядывает в его глаза. Не издалека, а так, как всегда хотелось – как в колодец, чтобы с головой и навсегда. А в них обломки звезд; в них – сама вечность, сейчас, в эту секунду. Он тянется к Антону лишь немного, на пробу, будто бы спрашивая разрешения. Антон замирает, боясь выдохнуть, но и не думает отталкивать. От старшего пахнет сигаретами и алкоголем, как и от него самого. Антон ладонями чувствует, как руки Арсения подрагивают. Он не верит, что Антон стоит перед ним неподвижно и позволяет все это. Не отталкивает, не уходит. Арсений сокращает расстояние между ними до пары жалких сантиметров, замешкавшись в последний момент, но и не собираясь идти на попятную. Если не сделает это сейчас, будет жалеть всю жизнь. Но как же это, черт возьми, сложно. Арсений будто оказывается в вакууме, где нет ничего, кроме звона звезд и темной зелени спокойных глаз напротив. Тогда Антон касается его дрожащей ладони кончиками пальцев, не рискуя полностью взять ее в свою. Но для Арсения этого достаточно. Он закрывает глаза и касается губ Антона своими. Неуверенные прикосновения делают поцелуй нежным, почти невесомым.       – Обещаю, – шепчет Арсений в чужие губы, отстранившись на мгновение, чтобы снова прижаться к губам Антона, целуя уже увереннее, сбивая дыхание. Кокосовая сладость на приоткрытых губах сносит крышу, и прекратить сейчас равноценно смерти. Продолжить – значит сгореть, осыпаться хлопьями пепла. И Арсений упрямо продолжает, прикусывая чувственные губы.       Антону кажется, что если он закроет глаза, то потеряет сознание, и он смотрит из-под полуприкрытых век на огни ночного города, что расплываются цветными пятнами от подступающих слез. Щекой он ощущает тепло и дрожь чужой ладони, что касалась его столько раз, но так – никогда. Губы, пахнущие алкоголем и сигаретами, губы, что растягиваются в нежной улыбке, стоит только Антону появиться рядом. Губы, на которые он так часто смотрел украдкой, сейчас прижимаются к его обветренным, унося сознание куда-то далеко. На вкус они как первая любовь. Как томная, смиренная, неряшливая в своей неправильности и в то же время единственно-правильная любовь.       Антон не сразу понимает, когда Арсений мягко отстраняется. Он чувствует кожей дыхание, а затем лоб Арсения касается его собственного. Антон смаргивает и облизывает губы – олень в свете фар, и изящный, и напуганный до смерти. Нужно что-то сказать. Но что вообще говорят в таких ситуациях?       – Не говори ничего, – словно прочитав чужие мысли, негромко просит Арсений. Утыкается лбом в плечо Антона, боясь смотреть ему в глаза.       – Арс, я…       – Молчи, пожалуйста.       Голос в шею – словно мелодия ветра, и эта тихая ночь – их единственный свидетель.