{Драбблы 13 карт} "Бескрылых тянет к небу"

Мы никогда не ладили. С самых ранних лет, живя по соседству, на одной узенькой не протяжённой улочке с яркими бесформенными таунхаусами и имея общий задний двор, посещая один частный маленький детский садик, а вечерами регулярно переглядываясь в окнах, мы просто терпеть друг друга не могли. Мимолётные подколы, безобидные и глупые обзывательства, случайные толчки и подножки не имели кажется значения, но ясно обозначали наше межличностное отношение. Говоря честно, ни я один недолюбливал моего странного надоедливого соседа. В малолетнем коллективе, по обыкновению, радушно принимают ярких и весёлых детей, обладающих нестандартным мышлением, с ажиотажем поощряющих своеобразные, но новые и интересные идеи. Эти дети часто придумывают или дополняют привычные всем игры, во многих случаях и вовсе подстраивая всё наоборот, при чём особенно нравятся окружению умением рассказывать, пускай даже придумывая на ходу. В обыденной взрослой жизни так называемые "шуты", - потеха публики, ведущие основного процесса, у детей же пользуются вниманием. Этим странным фантазёрам хочется доверять, слушая их россказни, особенно когда они соответствуют детскому мышлению и строят конфликты. С другой стороны, они же, эмоциональные и уверенные, становясь лидерам и осознавая своё немалое превосходство, на деле являющиеся обыкновенным различием в самостоятельном развитии или эрудиции, могут легко манипулировать глупым и доверчивым окружением, в итоге чаще всего терпя поражение. Как бы это глупо ни звучало в подобном контексте, имея ввиду обычную компанию дворовых дошкольников, в таких вот мелочах и строится будущая репутация. Подобным фантазёром, в детстве, можно было назвать и меня. Однако ошибки доводилось, чаще всего, совершать Ему. В отличии от меня, пускай и очень отличавшимуся от основной детской массы, Ему приходилось во многом труднее. Он на против, совсем не пользовался "популярностью", а оставался неприметным и неоднозначным, по большей части молча пялась на наши игры издалека, поступая, наверное, наилучшим для себя образом, ибо любое лишнее привлечение внимания к собственно персоне сказывалось весьма пагубно. Зная несколько больше об этом мире и разбираясь в сущностях людей, я легко бы мог узнать в нём именно того мрачного и нелюбимого убийцу-психопата, столь презираемого в юношестве, а в последствии заставившего бы своих обидчиков серьёзно пожалеть о своей предвзятости. Почти всё время на его лице преобладало одно и то же бессвязное выражение, а речь в основном состояла из вопросов или беспрерывных, неясно к кому обращённых спешных рассуждений. Я догадывался, что в особенно, по его мнению, чрезвычайных ситуациях, он незаметно даже для себя озвучивал так собственный мысленный поток, из чего я мог сообразить, что его виденье мира в разы отличается от нашего. *** Нам восемь. - Ты совсем бестолковый, Габриэль!.. Кричала девочка, толкая моего молчаливого соседа в грудь, и на удивление он, без всяких протестов или оправданий отступал, никак не сопротивляясь. - Ты что и вправду такой глупенький? Не веди себя как ребёнок, не притворяйся! Хватит задавать эти вопросы, они пугают! Она никак не могла подобрать слов, чтобы обидеть его, вызвать хоть какую-то реакцию, раздражаясь и крича всё громче и громче. Габриэль смотрел в одну точку, при толчке невольно болтая головой, словно и не замечая воздействия на себя. Он напомнил мне тогда деревянную шарнирную куклу, умеющую стоять, но не способную к своевольному передвижению и равнодушную к оказываемым на неё действиям, извечно задумчивую и как начинает казаться, надменную. Девочка с силой, бездумно и зло ударяет Габриэля со всей силы, наваливаясь с толчком ему на живот. Оба спотыкаются, повалившись на горячий асфальт и в солнечных лучах блестят Его наручные часы. Я уже бегу к ним через улицу, вдыхая бензин и дым заведённой машины. Я уже машу им рукой, в нелепом страхе и из неоткуда взявшимся беспокойстве, взываю к осторожности, будто предчувствуя то, что сейчас случится. Я уже вижу его худую костлявую спину, откинутую назад голову, из-за чего-то не согнувшиеся в падении ноги, словно у этого чудака вовсе отсутствует защитная реакция, хоть какие-то рефлексы... Как в замедленной съёмке они приближаются к земле и я конечно же не успеваю, тормозя в нескольких метрах, пропуская выезжающую с парковки фуру. А в мыслях почему-то всплывает насмешливое поучения тренера по горным лыжам, успокающего мою суетливую маму - "Человек, - хрупкое существо, может умереть, упав даже с высоты собственного роста..." *** Теперь он ходит в бинтах, не сгибая шею, всё так же молча и отстранённо провожая меня взглядом больших карих глаз. А дети в компании, за его спиной, упрекают моего соседа во всех человеческих грехах, так отстаивая невинность маленькой глупой девочки из дальнего дома, ставшей для всех теперь эталоном только из-за того, что хотелось обвинять в чём-то именно Габриэля. Они бы пеклись так о любом другом человеке, будь он не её месте, лишь бы осудить предмет своего неодобрения. А я, поступая так подло и бесчестно, являясь единственным свидетелем их короткой абсурдной ссоры, даже не пытаюсь Его оправдать, молча следуя за решающим большинством. *** Нам уже тринадцать. Мои родители собрали друзей и соседей семьями на Рождество, устроив, впервые на моей памяти, по настоящему крупный праздник у нас дома. Из вежливости, ведь они живут в соседнем доме, пригласили и Габриэля вместе с его старшим братом. Мне снова было стыдно. Я не знал что у Него нет родителей, полагая почему-то, что Данте, профессор Философии в большом государственном университете, а попутно, как ни странно, рок-гитарист, вместе со своей софти-девушкой, - его молодые отец и мать. Я не стал извиняться, пытаться наладить отношения или проявлять в его сторону хоть какое-то гостеприимство, заместо этого собрав, в прошлом, нашу дворовую компанию у себя в комнате, достав где-то энергетики, в добавок позволив друзьям, ставшим ныне одноклассниками, вдоволь нанюхаться соответственных веществ. Я наивно полагал, что Габриэль, оставшийся в окружении младших из приглашённых детей, об этом не знает. Спустившийся на кухню ко взрослым "за водой" парень, самый юный в собравшейся компании и не умеющий ещё ни пить, ни парить, возвратился с мрачным известием о том, что "этот остроухий еб*ан обо всём догадался". На последующий мой вопрос "Откуда", мы получили неоднозначный ответ то ли о подслушивании, пока шатен поднимался зачем-то в верхний туалет, то ли об узнавших обо всём но ничего не понимающих детях, проболтавшихся при Нём. Назревал план угрозы, который в итоге вылился в ничто, так как Габриэля нельзя было заманить наверх, а на первом этаже всё прекрасно слышали взрослые. С самого начала мне казалась невозможной его осведомлённость благодаря младшим, но меня никто в то время уже не слушал. Я оставил попытки достучаться до испуганной шумной компании, в одиночестве покинув комнату. Я помню тёмный узкий коридор, мягкий ковролин, ступеньки, ведущие в "зал" и к открытой, заснеженной теперь террасе. Сгорбившись и подперев голову руками, на них сидел Габриэль. Я помню всклокоченную русую чёлку, прячущую глаза. Он произнёс всего несколько тихих слов, легко и спокойно, но уже в тот момент я понял, что Он изменился. Не было в тех словах ни угрозы, ни намеренной податливости, но не было и привычного недоумения. "Я никому не расскажу". *** Нам по шестнадцать. Данте пригласил меня попробовать сыграть на его гитаре. Я прибывал в восторге и предвкушении, запасшись пивом ему в благодарность. Гараж, где так называемые репетиции проводила его группа, состоящая из трёх студентов без амбиций и особых намерений, но обладающих при этом хоть каким-то музыкальным слухом, в этот день оказался в не годном состоянии. Как объяснил мне сосед, - в доме недавно проводился ремонт и весь остаток после него, с оборудованием и какими-то вещами на выбрас, до которых всё никак руки не доходят, сейчас складируются там. Играть пришлось на чердаке и Данте отметил, что по соседству как раз располагалась комната моего старого приятеля. Не знаю, что меня дёрнуло, ведь мы ни разу даже нормально не разговаривали, в добавок выходило, что я столько раз как бы случайно, но не менее подло его подставлял, но в тот день мне захотелось заглянуть туда. Я не спросил дома ли сейчас Габриэль, надеясь, что при случае профессор сам об этом скажет, но тот будто и вовсе позабыл о существовании младшего брата. Да и для чего мне вообще нужно было приходить, так напрашиваясь, бесконечно разглагольствуя об этой гитаре при встрече, бурно радуясь приглашению, неосознанно даже переигрывая собственные эмоции, за тем, с нетерпением дожидаясь назначенного дня... Не может же быть, что подсознательно, я с самого начала, лишь хотел встретится с Ним? А даже если и так, то для чего? Случай "проведать" Габриэля предствился очень скоро - Данте позвонил нéкто, оповещая о том, что в его машину, припаркованную ныне вне участка, у дороги, въехали. Он, придерживая плечём у уха мобильный, спешно спустился по лестнице, умудряясь сохранять спокойствие, на ходу бросив мне его немного подождать. В тот момент, в глубине души я предчувствовал, что он скорее всего задержаться. К своему стыду я даже надеется на это. И только стоило двери захлопнуться я, с каким-то нездоровым нетерпением, до этого тупо застыв на ступеньках, неуверенно направился назад, вдоль по пыльному коридору, но уже не к нашим установкам. Перед дверью Его комнаты я помедлил, мысленно уверяя себя в том, что если всё до селе оставалось так тихо, а Данте даже не упомянул о брате, возможно, его давно нету дома и мне не о чем переживать. Сейчас я увижу обычную тесную чердачную спальню, с покатым деревянным потолком и может, постерами на стенах, как это было у меня. Сейчас она конечно окажется пуста и лишь оранжевые закатные лучи будут медленно, но верно сползать по стене, а у порога могут скрипнуть половицы, как в остальных комнатах этого самого обычного дома. Я решительно, с неприятным клацаньем, повернул ручку и толкнул лёгкую дверь, приготовившись уже щуриться от дневного света. Половица не скрипнула. Стены оказались ровными и голыми. Меня встретила густая холодная тьма. Тусклый свет из коридора проник широким лучём в заветную комнату, открыв моему взору ровный тёмный ламинат. Не различая ничего во мраке я нерешительно позвал, тонко, по мальчишески, хотя мой голос уже два года как сменился на нормальный мужской тембр. - Габриэль? Ты... Здесь?.. - Я запнулся, на полу слове, изменяя своей привычной, в каких-то моментах даже наглой, уверенности. Ответом мне послужила звенящая тишина и я самонадеянно ступил дальше, не имея по правде, никакого понятия, зачем всё это сейчас творю, шире распахивая дверь. За полу-прозрачной занавеской у окна затеплился золотистый свет. Не дневной, должно быть окно было закрыто чем-то вроде жалюзи, а скорее, неяркий отсвет от маленькой догарающей свечи. Только теперь я заметил неровный сжавшийся силуэт там же. - Габриэль... Ох, прости, я вижу что ты здесь... Прости за вторжение!.. Почему-то я стал извиняться, вопреки своей непререкаемой гордости, попятившись назад и даже уже протянув руку к двери, намереваясь поскорее её захлопнуть. - Постой, не уходи. Послышалось сипло и шторка чуть отодвинулась, представляя мне широкий подоконник, в дневном свете, просачивающимся сквозь завешенное чем-то стекло, и скорчившуюся худосочную фигуру парня, склонившегося к щели занавески, чтобы меня разглядеть. - Габриэль? - А кого ещё ты ожидал здесь увидеть? - Он говорил спокойно и однотонно, без всякой интонации, но сипло и коротко. - Зачем ты сюда пришёл? Я не ответил ни на один из этих вопросов, отнюдь не считая их риторическими. Только молча и виновато застыл перед выходом, прямо стоя, как на физкультуре, не смея даже повернуть головы. И как только ему удавалось действовать на меня таким образом, пресекая одним тихим вопросом все оправдания и уверенные доводы? - Ты, наверное, хотел поговорить? - Хотел извиниться. - Невольно выдавил я, напрягаясь. - Ладно. Извиняю. - Безропотно и всё так же спокойно сказал он, отвешивая шторку совсем и опуская на пол ноги. Теперь я мог различить его голые колени и лодыжки, тонкие светлые руки и рубашку. Габриэль, кажется, был в одних шортах. Это не должно меня смущать, тем более при таком неловком разговоре, но уши предательски запылали и я сконфуженно сжал кулаки, чувствуя себя таким жалким. - Н-но... Ты... Я же... - Я сглотнул, чувствуя себя всё нелепее. - В общем, спасибо. Конечно, я понимаю что тебе наверное просто хочется поскорее меня отсюда выставить, но мне правда очень жаль. Я вёл и веду себя как идиот. - На последней фразе я усмехнулся, вновь делая шаг назад и на сей раз так и дотягиваясь до злополучной дверной ручки. - Да. Но не ты один. И наверное, ты меньше всех виноват в случаях со мной. А я ведь вас будто специально провоцировал, по глупости... Габриэль встал и теперь я мог убедится, что и он порядком вырос за эти несколько лет. Всё такой же неспортивный дрыщ с растрёпанными рыжевато-русыми волосами, косящими к переносице глазами и мелкими веснушками на лице и плечах. Он помолчал, разглядывая меня. Я не нарушал тишины, уже не столь взволнованный, но смущённый и виноватый, почему-то всё ещё остающийся здесь, сжимая в потной маленькой ладони округлую хлипкую ручку. - Спасибо. - Опять прошептал я нерешительно, гнусаво и как-то сердито, но он конечно меня услышал. - И тебе. Я отвернулся, собираясь теперь уже без всяких сомнений и слащавых глупостей уходить, но не успел даже открыть рот, чтобы бросить свои привычные неохотные "давай тогда пока", прежде чем был остановлен коротким жалобным шмыганьем, от чего затормозил и резко обернулся. Выходит, всё это время, сидя на подоконнике поджав ноги, говоря со мной и провожая, он плакал... - Габриэль, ты... - Заткнись, придурок!.. - Пробормотал он и лишь теперь я различил в тоне голоса протяжность и лишнюю тонкость, придающую ему такого неживого, автоматического спокойствия. - И ты меня теперь просто "извини".