Белые сесилии

Кэйа заходит в лабораторию, тихо прикрывая за собой тяжелую дверь. Капитан стряхивает с накидки и кителя, еще не успевший превратиться в бриллиантовые капли от тепла помещения, снег. Зима в Мондштадте выдалась снежной. — Господин Главный Алхимик? — Капитан Кэйа, — приветственно отзывается Альбедо из глубины кабинета, — Вы как всегда вовремя. От официоза зубы скрипят, но капитаны так и не перешли на «ты». Кэйа приходит сюда каждую неделю. Минута в минуту, никогда не опаздывает. Кавалерист торопливо сбивает снег с сапог, проходит в лабораторию. Горло жжет, царапает, пальцы, не скрытые тканью перчаток, подрагивают, его слегка пошатывает. Смуглые щеки залиты морозным румянцем, морозным ли? И одышка не похожа на обычную. — Вы бежали, — Альбедо констатирует факт. Алхимик разочаровано качает головой, в голосе звенящая тревога, — знаете же, что нельзя… Кэйа Альберих уже несколько месяцев зарастает цветами. Кэйа — поле сесилий, Утес Звездолова рядом с ним — клумба. О ханахаки вслух не говорят — личное — но каждый в Ордене знает. Капитану молчаливо сочувствуют. Если человек болеет месяцами, то, видать, признание невозможно — болезнь неизлечима. Алхимия может продлить жизнь, замедлить рост цветов, заставить часть растений увянуть. И после сеансов кавалерист целый день ходит, откашливая в платок десятки завядших венчиков сесилий в грязно-красных кровавых разводах. А через несколько дней те разрастаются внутри сильнее, царапая и мешая дышать. — Знаю-знаю, но не мог же я заставить Вас ждать, — Кэйа опускается на стул. Низкий, рассчитанный на рост алхимика. Ноги приходится согнуть и сдвинуть в бок, сомкнув в коленях, как благородная дама. Неудобно. Кавалерист смотрит на Альбедо снизу вверх. Взгляд Кэйи — воющая тоска — изучает бледную кожу, волосы — золото пшеницы — глаза циановые. Запоминает. Каждую неделю запоминает, да все мало. Кажется, руку протяни — поймаешь, да только не дотянуться никак. Альбедо начинает готовить зелье. Он мог бы приготовить заранее, да эгоистичное желание удержать Альбериха рядом дольше не дало. Не будь он дитем алхимии, тоже болел бы. Уверен, что в груди распустились бы столь любимые капитаном лилии калла. Рядом с Кэйей сердце бешено бьется, наружу просится, дыхание сбивается. А ведь дышать Альбедо совсем не обязательно. Алхимик своими руками вырвал бы сесилии с корнем, всю дурь бы выбил из того, из-за кого капитан цветами зарастает, задыхается. Кэйю обнять хочется, рукой провести по синеве волос, расчесать, пропуская мягкие волны сквозь пальцы. Хочется улыбку вернуть на прекрасное лицо, нахальный блеск в глаза. Но сейчас — каждый раз, каждую их встречу — кавалерист глядит на него с такой печалью. Альбедо больно, физически больно от этих взглядов. Он ломается. И от чего-то рыдать хочется. Громко, срывая голос. Алхимик сделал бы (не) своего рыцаря счастливейшим человеком Тейвата, да только сердце того уже занято кем-то. Сесилии — любимые цветы Альбедо. Надо же, судьба та еще шутница. Сесилии. Кто же это? Лиза? Она любит их, это все знают. Альбедо дергается. И ступка под рукой разбивается под давлением, разметая белый порошок с осколками во все стороны. Вряд ли Лиза. А испорченный от ревности ингредиент даже жалко. Кэйа вскакивает, тут же оказываясь возле алхимика. — Все в порядке? Может Вам помочь, Альбедо? — в голосе больше мольбы, чем вопроса. Альберих невесомо касается тонкого предплечья, и будто током обоих прошибает. — Не нужно. Садитесь, пожалуйста, обратно, — выдавить из себя фразу стоило больших усилий. Голос сиплый, тихий. Против воли от капитана отмахивается, да нельзя ведь иначе, и так ведь от любви умирает, еще ложных надежд не хватает, — у Вас гипоксия, Вам кислорода не хватает, Капитан, а Вы тут скачете. — И правда, что это я…извините, — Кэйа поджимает губы и отводит взгляд. Досадно. Снова оттолкнул. Мужчина отдергивает руку, прижимая к груди. Будто в подтверждение слов Альбедо, голова резко делается до головокружения легкой, горло саднит сильнее, грудную клетку сдавливает. Рыцарь хватается за край стола, сгибается пополам в приступе кашля — одна только фраза, а такое удобрение для гадких цветов. Кэйа не уверен, что Альбедо знает о том, что он и является причиной болезни. Однако алхимик всегда держится отстраненно, глыбой ледяной, только взгляды почему-то пламенные кидает изредка. Альбедо похож на свой излюбленный Драконий хребет — великолепен и недосягаем. По крайней мере для капитана. Остальные же находят главного алхимика на редкость очаровательным молодым человеком. Альбедо всем нравится, со всеми он мил и вежлив. А Кэйа от ревности вскипает. Сесилии разрастаются как в парнике. Бутоны большие и пышные, стебли сильные. Кэйа — человек-цветник. И цветы ломают, рвут плоть, лишают воздуха. Зачем же он сейчас об этом думает? Только хуже становится. Кажется, легкие вот-вот вместе с кашлем выйдут, вместе с багряными лепестками, в глазах темнеет. И пол как-то странно и слишком резко уплывает из-под ног… — О том я и говорю, Капитан, — нет, что-то не так, алхимик поднимает глаза на кавалериста, — Кэйа? Рыцарь бледнеет на глазах. Смуглая кожа в миг приобретает противный серый оттенок. Альберих пошатывается и… — Твою ж. Альбедо подхватывает Кэйю, нервно ругаясь полушепотом на ему одному только известном языке. Алхимика бьет крупной дрожью. Он проклинает свои эгоистичные порывы — зелья нет, а оно прямо сейчас необходимо. Альбедо аккуратно опускает Альбериха на пол. — Кэйа, Кэйа, Кэйа, дыши пожалуйста, — бормочет больше для себя. Руки — хватка обычно железная, в его профессии нельзя иначе — не слушаются, не хотят слушаться. Пальцы путаются, застежки на корсете — сколько раз Альбедо его просил перестать это носить, ах, если бы Кэйа прислушивался — поддаются с трудом. Ткань темнеет от падающих на нее соленых капель — слезы пошли непроизвольно. Альбедо напуган. Корсет наконец-то побежден. Теперь видно как грудная клетка рыцаря слегка, почти незаметно, вздымается. Дышит. Обморок, а Альбедо в панике напридумывал худшие исходы. Где же его хваленая трезвость ума? Алхимик робко прижимает голову Кэйи к себе, будто защитить от происходящего может. Нужно думать. И думать нужно быстро. Слишком неожиданно. Чем вызвано? Непонятно. — Конец недели, значит весь в цветах, в бездне пускай сгинут эти сесилии, бежал сюда, дурак, в корсете, дважды дурак, — Альбедо шепчет, пытаясь составить в голове полную картину происходящего, а рукой гладит чужие волосы, только вот не до них сейчас, — а триггером-то что стало… Их диалог. Архонты. Он понял. Пазл сложился, оказавшись до смешного простым. Антидот — Альбедо. И взгляды резко возымели смысл, и касания. И заходы капитана без всякой нужды. Алхимик осторожно поднимается и на негнущихся ногах идет к столу. Он все еще дрожит, паника почти не ушла. Склянок на рабочем месте слишком много, и нужные никак не хотят попадаться под руку. Бросая поиски нашатырного спирта, Альбедо хватает банку с водой. Холодные брызги заставляют вынырнуть из душной темноты. Альберих бормочет что-то невнятное, упираясь в лицо Альбедо невидящим взглядом. Слова отдаленно напоминают «НеГовориОбЭтомДжинн». И Альбедо отстраненно кивает, хотя хочется возмутиться, сказать, что и об этом он Магистру скажет, и о том, что капитан кавалерии не слушался и усугублял все. И в собор они тоже пойдут. Кэйа — несносный возмутитель спокойствия. За последние двадцать минут Альбедо пережил больше эмоций, чем за всю неделю, а может и месяц. Хочется закричать. Но вместо этого он невесомо обводит лицо рыцаря по контуру. — Не скажу. Не скажу, слышишь меня? Кивни пожалуйста. Кивок выходит смазанным, но по крайней мере более четким, чем каша из слов до этого. И взгляд азуритовый проясняется — Кэйа приходит в себя. Капитан хмурится, жмурит глаз, а после моргает множество раз. Голова тяжелая, вниз тянет, но уже лучше. Альбедо стоит над ним на коленях. Бледный — белее снега и мела, из которого создан — брови сведены к переносице, и выражение лица такое сложное, трагичное, тревожное. Прекрасен. И губы Кэйи отчего-то улыбка трогает: — А ведь мне в Вашем присутствии и дышится легче. Лицо алхимика приобретает какое-то совершенно дурацкое выражение, но красоты своей от этого не теряет. Альбедо наклоняется к Кэйе и делает единственное, что кажется правильным в этот момент — целует. Поцелуй робкий. Шевельнись — спугнешь момент. В нем скользит отчаянная нежность. Смуглая ладонь неверяще сжимает синюю ткань рубашки, будто через секунду Альбедо исчезнет — растворится в ветерке из приоткрытых окон — оставит одного. Кэйа отвечает. Так же аккуратно и трепетно. И сесилии вянут, оставляя в груди место только для любви.