Летние каникулы

***

Если вы начинаете новую жизнь с чистого листа, стоит убедиться, что он чист с обеих сторон. Кот Нуар и Ледибаг больше не были остро нужны Парижу, поэтому со спокойной совестью могли позволить себе уехать на обучение в другую страну и не беспокоиться о том, что их родной город будет подвержен атакам Бражника. Адриан старается не думать о том, что все эти годы был привязан к месту, не мог уехать, не мог путешествовать, не мог устроить себе выходных, просто потому что его отец хотел уничтожить мир ради своих целей — и совершенно не важно, что этой целью было вернуть Эмили к жизни. Его ничто не оправдывает, даже любовь, и Адриан не собирается давать ему второго шанса, как бы Маринетт не старалась его уговорить. — Как тебе квартира? — спрашивает Адриан, опуская чемодан на порог, и Маринетт проводит пальцами по широкому подоконнику, заглядывая в окно. — Вживую выглядит еще лучше, чем на фотографиях, да? — И вид чудесный, — соглашается Маринетт, замирая у оконной рамы — Адриан переступает через их вещи и подходит к ней ближе, обнимая сзади за талию и укладывая подбородок ей на плечо. Вид, в самом деле, чудесный, но еще чудеснее тот факт, что они здесь вместе. Адриан и мечтать не смел о большем, хотя довольно часто представлял себе, как это все будет — как они переедут, как будут вместе учиться, жить вдвоем. Он навоображал столько разных маленьких сценариев — как они смотрят вечерами фильмы, как готовят, как он ждет ее с дополнительных пар, как они ходят по магазинам, гуляют по городу, осматривая достопримечательности, — что теперь ему кажется, будто они и жили здесь всю жизнь. Маринетт приподнимает руку и касается пальцами его волос над ухом, чуть почесав, и Адриан с готовностью наклоняется навстречу прикосновению, закрывая глаза. — Я напишу родителям, что мы доехали, — говорит Маринетт, осторожно доставая из кармана телефон, чтобы не отстранить Адриана, и тот заинтересованно заглядывает ей в экран — Маринетт настойчиво твердила ему, что ему не нужно каждый раз отворачиваться, когда она кому-то пишет, потому что она не против, чтобы он смотрел и совсем не считает это неправильным, ведь ей нечего от него скрывать. Поэтому Адриан знает, что ее переписка с Сабиной почти всегда лаконична и содержит исключительно диалоги по теме, включая пожелания и эмодзи сердечек, в отличие от переписки с отцом, который писал Маринетт в любое свободное время и задавал очень много вопросов, интересуясь буквально всем на свете, начиная тем, как она доехала, и заканчивая — чем они будут завтракать в это утро. Еще Адриан знает, что в диалоге с Нино у Маринетт очень много видео и фотографий, что они часто шутят и смеются, а еще больше — созваниваются, и что почти всегда в их диалогах есть какие-то забавные дружеские подтрунивания, которые он не до конца понимает, а с Альей — обрывочные тексты из будущих записей в Ледиблоге, скриншоты выкроек из интернета, и очень много зашифрованных фраз, которые понимают только они вдвоем. Поэтому для него совершенной неожиданностью становится, когда он видит, как Маринетт открывает в списке контактов номер Габриэля. — Что ты делаешь? — спрашивает он с удивлением, и Маринетт чуть оборачивается, смотря на него. — Я же сказала: напишу родителям, — поясняет она мягко и снова тянется его погладить. — А раз ты не хочешь писать своему отцу, то это сделаю я. Мне несложно, а он не будет волноваться. Пусть знает, что ты долетел. — Он мог бы спросить и у твоих родителей, — недовольно шепчет Адриан, все же подставляясь под ласку, и Маринетт разворачивается в его руках, целуя его в нос. — Я хочу ему написать, ладно? — она гладит его по волосам, скользя ладонями по лицу, и удерживает его так, смотря ему в глаза. — Ты на него очень обижен, я знаю, и я не оправдываю его, но еще я верю, что он искренен в своем беспокойстве за тебя, — она улыбается ему тепло и нежно, и Адриан не понимает, почему столько положительных чувств заложено в ее улыбке, практически обращенной к тому, кто все эти годы терроризировал Париж. — Это просто сообщение. — Ты дашь ему шанс на мое прощение, — упорно продолжает Адриан, и Маринетт вздыхает, опуская глаза. — Или на свое. — Мне проще его простить, — говорит она, снова возвращаясь к его лицу взглядом. — И я не хочу, чтобы он волновался еще больше. — Ладно, — сдается Адриан, вздыхая, и Маринетт коротко целует его в губы, благодарная каждым своим движением за его понимание, но, на самом деле, Адриан не понимает совершенно ничего и не хочет даже пытаться понять — ему до сих пор так больно, что прощать его — последнее, чем он хочет заниматься. Но если Маринетт так нужно написать ему, если она так хочет, чтобы он не переживал — это ее желание, а Адриан обещал себе поддерживать каждое из них. Он отворачивается, когда она пишет ему, потому что не хочет знать, о чем они переписывались все это время. Адриану больно о нем даже думать, в то время как Маринетт заботится о Габриэле, помогает ему, пишет сообщения, отправляет подарки и свежую выпечку, будто они и правда семья, будто Адриан не желает больше всего на свете никогда о нем не вспоминать. Но он на Маринетт не обижается, он понимает, что ей это важно, что она хочет, чтобы у всех все было хорошо, потому что она идеальна, самый добрый и нежный человек на свете, всегда желающий всем помочь, даже тем, кто помощи не достоин. Адриан правда очень любит эту ее черту, Маринетт восхищает его каждой своей частичкой — он ждал ее так долго, что почти на все готов был пойти, если она попросит. Но только не в том, что касается его отца — правда, она и не просит того, что он не может сделать. — Закажем что-нибудь или сходим в магазин за продуктами? — спрашивает Маринетт, когда Адриан уже и думать забывает о том, где они находятся, и он поднимает голову, встречаясь с ней глазами. Маринетт гладит Тикки и Плагга, улегшихся в ее ладонях, и улыбается ему так открыто, что ему моментально хочется забыть обо всех своих проблемах и просто любить ее, больше ни о чем не беспокоясь. Любовь к ней спасает его так долго, что он не представляет себе иной жизни. — Хорошо, что мы приехали в середине лета, а не в конце — я бы не успела привыкнуть к другой стране так быстро, даже с тобой, — она садится к нему рядом на диван, на который тот опустился, пока она писала сообщения, и прижимается к его боку. — Да, у нас будет очень много свиданий в совершенно новых местах, мяуя Леди, — радостно произносит он, ластясь к ее щеке и потираясь о нее волосами, и слышит, как Маринетт смеется. Самый прекрасный звук на свете, самый восхитительный, самый дорогой для него; слышать, как она счастлива — самое лучшее, что он мог просить у вселенной. И она счастлива с ним. — Можем начать прямо сейчас: я приглашаю тебя в ресторан. — Мы даже вещи не разобрали, — отвечает Маринетт с легкой улыбкой, обнимая его освободившейся рукой за шею, когда квами слетают на более удобное место, и Адриан укладывает голову на ее плече, упираясь в шею макушкой. — И что? Сделаем это потом. Или можем заняться этим сейчас, закажем много вредной еды, очень не полезной для моей модельной фигуры, включим музыку и будем периодически целоваться, натыкаясь на какие-то вещи, связанные с нашими общими воспоминаниями. — Какой ты романтичный, дурашливый кошак, — нежно смеется Маринетт и целует его в лоб, обнимая еще крепче. Адриан совсем не против. Он любит, когда она называет его глупым или что-то в этом духе, потому что уверен — она произносит эти слова с той же любовью, что и все остальные, поэтому он любит их наравне со всеми признаниями, которые когда-либо получал от нее. — Давай сегодня останемся дома. Еще успеем нагулять по улицам твой хвост. — Как великодушно по отношению к моему хвосту, — говорит Адриан и жмурится от удовольствия, когда Маринетт начинает чесать его по волосам за ушами, постепенно поднимаясь выше. Он не мог даже представить, что когда-нибудь будет так счастлив — он чувствовал себя плохо почти всю сознательную жизнь, пока в его жизни не появилась Ледибаг, пока она все не изменила, не вдохнула в него смелость и жизнь. Порой ему даже страшно представить, что было бы, не появись у него талисмана, не встреть он Маринетт, не влюбись в Ледибаг. С таким человеком, как его отец, он, пожалуй, сошел бы с ума быстрее, чем успел сбежать. — Моя муррледи знает, что заполучила первого романтика Парижа, так что придется потерпеть. — Ах, как я страдаю! — восклицает Маринетт и зарывается лицом в его волосы под тихие смешки Адриана. — А как долго мне нужно терпеть? Адриан делает вид, что думает, зная, что Маринетт тоже замрет и не будет ожидать от него нападения. Это срабатывает каждый раз, потому что когда он хватает ее в охапку и падает вместе с ней боком на диван, придавливая ее к спинке, Маринетт успевает только пискнуть. Адриан забирается пальцами под ее футболку, начиная щекотать бока, и квартиру заполняет яркий, заливистый смех Маринетт, такой звонкий, что он отражается от стен. — Ну, я полагаю, всю жизнь, миледи, если вы не выставите своего кота прочь, — говорит Адриан и склоняется, чтобы поцеловать Маринетт, но та внезапно резко дует ему в нос. Адриан фыркает и тихонько чихает, тут же поджимая губы. — Какое коварство, скажите пожалуйста! Ну, миледи, если вы станете злодейкой, мне ведь придется стать вашим помощником, потому что мы навеки вместе. — Звучит жутковато, — смеется Маринетт, но обнимает Адриана за щеки, чуть сжимая. — Могу и обифется, — кое-как говорит Адриан, но его тут же целуют, мягко и глубоко, и он тает под этими восхитительными губами, которым он готов писать оды с тех пор, как увидел Ледибаг. — Ладно, отдавай мне мою обиду назад, потом использую. — Мгм, — многословно выдает Маринетт, когда Адриан спускается поцелуем с губ на подбородок, потом на шею прижимается им к ключице. — Мы вроде хотели разобрать вещи… — Начнем с тех, что на тебе? — невинно предлагает Адриан, и Маринетт забавно хихикает, когда его руки, так и продолжающие находиться под ее футболкой, ползут чуть выше. — Мне казалось, они чистые, — отзывается она нарочито ровным тоном голоса. — Да? — нарочито удивляется Адриан, приподнимаясь обратно и смотря на нее с изумлением. — Ну а мне казалось, что на твоей футболке есть пятно. Вот здесь, — он касается носом футболки под ключицей. — Только мне кажется, ты собираешься очищать вовсе не футболку, — фыркает Маринетт и тянется к его волосам, игнорируя возмущенный писк, с которым Адриан пытается увернуться, потому что знает, что за этим последует. — Нападение за нападение, а ты как думал, — фыркает ему в лицо Маринетт и дергает за резинку, расплетая его волосы. Она выворачивается из-под него, поднимая руку, и быстро целует его в губы, потому что он моментально следует за ней. — Это моя любимая резинка, отдай, у тебя много своих, — смеется Адриан, совершенно не всерьез пытаясь ее отобрать, но в итоге просто оказывается на полу. — Кот за бортом, Кот за бортом! — Дурачок, — смеется Маринетт, соскальзывает с дивана к нему и касается его губ своими. — Поверить не могу, что теперь все будет хорошо. Никаких сражений, никаких проблем, только ты и я, и наша новая жизнь в Великобритании с моим ужасным английским. — Твой мяужасный акцент вполне мурможно поправить мяуим шикар-рным пряуизношенирмуем, — игриво мурлыкает Адриан, прижимая ее к себе, и Маринетт скептически выгибает брови. — Мы оба знаем, о чем ты сейчас подумал. — О том, чтобы все лето ходить на экскурсии, конечно, — возмущенно произносит он, почти вскидывая руку. — Буду тебе все показывать и рассказывать, и за это время твой английский станет замурчательным. — Лучше бы здесь все на китайском говорили. — У тебя и с ним не оче… ауч! За что? — Адриан приподнимается одновременно с севшей Маринетт, потирая пострадавшее ухо и прищурив один глаз. Маринетт, сдерживая смех, фыркает. — Ты даже не оценила, сколько каламбуров у меня поместилось в одном предложении! — Видимо, французский мне тоже не дается, — Маринетт закидывает ноги на его бедра и придвигается ближе, упираясь спиной в диван. Адриан сразу обнимает ее за талию и опускает подбородок ей на плечо, а она проводит по его волосам, убирая упавшие на лицо пряди назад. — Какая у тебя несмышленая девушка. — У меня самая умная девушка в мире, — улыбается Адриан, касается губами гладкой кожи и ведет ниже, ласково, нежно, то и дело чуть прикусывая. Маринетт приятно выдыхает и закидывает голову назад. От нее так приятно, нежно пахнет, она так открыта ему — у него кружится голова от этой трепетной близости, от возможности быть с ней здесь и сейчас. Маринетт не верится, что они наконец в безопасности, но для Адриана это ничего не значит — с ней он всегда в безопасности, даже когда мир рушится на кусочки. С ней ему всегда комфортно, с ней он всегда знает, что все можно решить, он доверяет ей настолько, что даже стоя по колено в лаве, не думал бы о том, что это на самом деле навредит ему. Адриан не пытается свесить на нее решение всех своих проблем, он с удовольствием берет на себя всю тяжесть, когда она позволяет ему — в жизни так же, как и в бою, — но это не отменяет того, что ее присутствие и есть решение для него. Смысл. То, ради чего он на самом деле готов дальше бороться. Ему кажется, что если она отпустит его ладонь и перестанет на него смотреть с такой любовью, мир просто рассеется, как плохая голограмма. Если бы она не помогала ему, вряд ли он выдержал бы груз, которым осело в его душе знание, что все несчастья, все самое сложное и плохое в его жизни — все моменты, когда его били или когда он видел, как бьют самого любимого ему человека, — случилось по вине его отца. По вине того, кто должен был быть ему опорой, а в итоге стал доской, которую выбивают из-под ног прежде, чем выкинуть в бурлящие воды океана. Адриан до сих пор не может с этим смириться и думает постоянно, и если бы не Маринетт, в которой столько понимания и прощения, что хватит на весь мир, вряд ли он смог бы когда-нибудь даже надеется на то, чтобы вытравить этот яд из своей души. — Давай я заплету тебе волосы, — тихо говорит Маринетт, заметив, что он делает слишком долгие промежутки между поцелуями. Адриан рассеянно улыбается и кивает. Он обожает, когда Маринетт трогает его волосы, когда возиться с ними, заплетает, расчесывает — делает что угодно, при этом касаясь так мягко и нежно, что у него всегда немного надрывно щемит душу. Он охотно поворачивается к ней спиной, стаскивает с дивана подушку, которую опускает на свои колени и обнимает, садясь в привычную позу, и замирает в немом ожидании. Если бы в гражданском обличии у него был бы хвост, он обязательно сейчас хлестал бы им по полу в нетерпении. Маринетт мягко расправляет пряди, гладит его, мимолетно и быстро, и начинает более основательно массировать кожу его головы, от чего Адриану отчаянно хочется мурчать. — Значит, будешь водить меня на экскурсии? — спрашивает Маринетт, осторожно касается губами очень чувствительной кожи за ухом, вызывая у Адриана короткую быструю дрожь, прошившую все тело, и тихо, волнующе смеется. — Такие у тебя планы на лето? — Ну, мы могли бы иногда уделять время на что-нибудь кроме экскурсий, — бормочет Адриан, невольно подаваясь назад, навстречу ее телу и ее рукам. — В качестве положительного подкрепления для твоих успехов. — Это я и хотела услышать, — Маринетт снова целует его, чуть выше, и возвращается к своему прежнему занятию, перебирая его волосы с величайшей осторожностью и нежностью. Адриан улыбается, прикрывая глаза, и позволяет себе ничего не ответить, соскользнуть в негу ее прикосновений, в любовь, которую он чувствует каждое мгновение от нее, каждый раз, когда она улыбается ему, когда кончики ее пальцев скользят по его коже, в тишину, которую он может себе позволить только в такие мгновения. Они действительно начали с чистого листа. Адриан до сих пор не может привыкнуть к этой мысли. Он убегает от себя, отталкивается от всего, что может его взволновать, но все равно вязнет в бесконечном круговороте мыслей и надежд, сдержать которые просто не в силах. Они здесь на самом деле, все это происходит с ними, больше им не нужно сражаться, больше они не привязаны к одному городу — мысль эта наполняет его сердце одновременно радостью и тоской. Адриан не умеет жить по-другому, и не знает, по какой дороге ему лучше пойти. Ему страшно выбирать, но он не может просто свесить это на Маринетт. Она убирает последние пряди с шеи в косичку, и Адриан невольно ежится. Так и ощущается его жизнь сейчас — как обнаженная кожа, которой касается прохладный, непривычный воздух. — О чем ты думаешь? — тихо спрашивает Маринетт, проводя ладонями по коже там, где невольно собираются мурашки. Адриан знал, что она рано или поздно это спросит, но все равно чувствует себя немного потерянным, потому что не знает, что ей на это отвечать. — Наверное, о том, что жизнь меняется, — неуверенно говорит Адриан, сжимая пальцы на подушке. — И о том, что мы больше не в Париже, больше не дети. Не то чтобы нам дали побыть детьми или что я хотел бы вернуться туда, где не могу управлять жизнью, пока не надену костюм, просто все равно странно осознавать, что я теперь всегда буду взрослым. — Не всегда, — мягко говорит Маринетт и опускает подбородок на его плечо. — Когда я тебя обнимаю, можешь быть маленьким котенком. — Это пока мы своего котенка не заведем, — коротко смеется Адриан, которому становится намного легче от того, что он все-таки нашел в себе смелость поделиться своими переживаниями с Маринетт. Они еще только учатся, и у него не всегда получается с первого раза, но это все равно большой прогресс. Маринетт чуть склоняется в бок и удивленно приподнимает брови, заставляя Адриана смущенно вспыхнуть. — Ну это не сейчас, это же потом когда-нибудь, в смысле, если ты захочешь, если мы… Моя Леди, я тону, помоги своему глупому Коту! Маринетт улыбается и прижимается губами к коже под глазом. — Захочу, но это будет не сейчас, пока ты можешь расслабиться и быть моим единственным котом, — она проводит ладонью там, где у него обычно появляются накладные уши и прижимается щекой к его волосам. — Все как раньше, просто немного лучше. Ты поймешь это чуть позже, а пока просто дай мне тебя обнимать. — И кормить? — с легкой надеждой спрашивает Адриан, безмерно благодарный Маринетт за то, что она привычно не делает из всего сложности, всегда собранная и рассудительная. Порой она впадает в панику, но куда реже, чем Адриан, погружается в рефлексию, сразу находя ответ там, где его, кажется, не может быть, а если не находит, то делает выбор в пользу спокойствия. Адриан тоже старается так поступать ради нее, и порой у него даже получается. — Поможешь мне? — ласково улыбается Маринетт, выпрямляет ноги по обе стороны от него, придвигаясь так близко, что прижимается грудью к его спине, и крепко обнимает за живот. Адриан поворачивает голову и целует ее в волосы, в висок, в лоб, путаясь носом и губами в мягких прядях. Он ласкает ее с ленивой нежностью, которую они могут себе позволить впервые за несколько недель, ведет ладонью по ее ноге от бедра вниз, ласково оглаживает выглядывающее из-под длинных шорт колено, снова уходит вверх, прижимает ее к себе сильнее и склоняет голову, целуя Маринетт в шею. Она запускает руки под его футболку, касается пресса, груди, ведет почти до самой шеи, так деликатно и мягко поглаживая, что Адриан больше всего на свете хочет, чтобы этот миг никогда не заканчивался. — Знаешь, Маринетт… — говорит он дрожащим от волнения голосом, потому что не умеет красиво говорить, потому что никто ему этому не учил — его учили молчать, его учили следовать приказам, его учили сжимать собственное сердце, когда оно рвалось от чувств, — и все же он хочет, чтобы она хоть иногда слышала от него что-то большее, чем то, на что он способен. — Знаю, — шепчет Маринетт, находит его губы и целует, мягко, нежно и невообразимо тягуче. Ее губы дрожат, она словно тоже хочет что-то сказать, но, может быть, и сама не знает, что, может быть, просто слышит его намерение в своей голове, в своей душе — Адриан никогда не думал об этом основательно, но он интуитивно верит, что между людьми есть что-то вроде незримой сети, а их сеть с Маринетт в его представлении кажется ему красивее всего на свете. — Нет, нет, погоди… — Адриан поворачивается почти полностью — ее нежные горячие пальцы соскальзывают на его спину, — и сжимает ладонями ее лицо. — Знаешь, я сделаю все, что угодно, чтобы это новое стало твоим самым счастливым настоящим. С тобой не страшно, с тобой — ничего, понимаешь? Маринетт смеется его порывистой неуверенности и целует в уголок губ. — Понимаю, Адриан, и мне с тобой не страшно, — она снова целует его и чуть крепче обнимает его, скрещивая руки у него на спине под футболкой. Адриан опускает подбородок на ее голову и глупо улыбается, чувствуя, как пылает от смущения лицо — даже спустя столько лет близости это все равно кажется таким безумно неловким, но в самом лучшем смысле. — Для этого ведь мы сюда и приехали, верно? Мы могли бы остаться там, где привыкли, мы могли бы не создавать сложностей, но мы решили, что сможем вдвоем. — Верно, ведь мы лучшие в мире напарники! — Мы команда, — улыбается Маринетт, снова отстраняясь, но на этот раз так, что начинает подниматься и тянет на себя Адриана. Он встает следом за ней почти завороженный, словно прыгающий в воду за сиреной, и снова ее обнимает, чуть покачнув в объятиях, будто собирается пригласить на танец. — И мы пара. И сейчас мы как невероятно взрослые и ответственные люди возьмем и закажем себе еды.

***