Летние каникулы

***

Адриан откидывает телефон в угол дивана и морщится — от боли и разочарования. Ему хочется найти каждого, кто пишет эти комментарии, кто митингует против Ледибаг, и спросить, не нужны ли им деньги на трансплантацию мозга. В нем столько злости, что если бы он не был так слаб и если бы не сопротивление Маринетт, он трансформировался бы и не поленился обратиться к каждому лично. — Как быстро они забыли, что именно ты спасала их раз за разом столько лет подряд, — говорит Адриан, проводит рукой по волосам, лезущим в глаза, и смотрит на Маринетт. Она сидит на полу перед ним, подогнув одну ногу под себя, и пытается расстегнуть чемодан, на котором постоянно заедает замок — каждый раз они говорят друг другу, что нужно перед следующей поездкой купить новый и каждый раз забывают, — ее волосы, растрепавшись, выбиваются из прически, а с плеча от усердия сползает слишком большая ей футболка Адриана. Он хмурится и на мгновение прикрывает глаза. Все произошедшее до сих пор выбивает его из колеи. Он никак не может поверить, что кто-то против Ледибаг, против самой прекрасной, смелой и умной героини всех времен. — Что-то отец не торопится оказать тебе поддержку. — Мы прилетели всего два часа назад, — запыхавшись, говорит Маринетт и все-таки расстегивает чемодан наполовину, дернув посильнее. — Мне ведь нужно тоже подключиться, дать комментарии и все такое. — И отвлечь внимание от него, чтобы журналисты и умные люди не сложили два на два, — делает не слишком логичный вывод Адриан, но тут же себя поправляет: — Ну то есть… Мы ведь могли дать комментарии из Лондона, тебе небезопасно было возвращаться в Париж. — Адриан, мы ведь уже говорили об этом, никаких «мы», — Маринетт поднимает на него взгляд, устало выпрямляясь спину. — Никто не должен связать Ледибаг с тобой, все сразу поймут, что Кот Нуар — это ты. — А как парень я не могу за тебя заступиться, да? — бормочет Адриан, и сам понимая, что в этом тоже не будет особого смысла. Он раздраженно вздыхает и утыкается лицом в ладонь здоровой руки. — Дурацкий город. И люди в нем дурацкие. И в Лондоне тоже. Хорошо хоть Хлоя помогла, и теперь тех парней, которые на нас напали, посадят очень и очень надолго. — Да, спасибо ей, — Маринетт говорит это тише, отворачиваясь, и вдруг одним резким движением расстегивает чемодан до конца, немного раздраженно отталкивая от себя крышку. — И твоему отцу. Благодаря ему нам не пришлось лететь в одном самолете с гражданским, и ты смог спокойно отдохнуть, не думая, что кто-то в метре от меня думает обо мне плохо. — Я всегда об этом думаю, — Адриан прищуривается, поджимая губы. — Но раз тебе так хочется: да, спасибо Габриэлю. — Умничка, — очень довольно лепечет Маринетт, проходя мимо него, и треплет его по волосам. Адриан тянется за ней почти по наитию, и Маринетт, проходя мимо, останавливается и целует его в лоб. — Послушный кот. Осталось только научить тебя подавать мне лапу. — А кроме этого я точно не могу помочь тебе хотя бы сейчас? — спрашивает Адриан, обхватывая Маринетт за шею здоровой рукой, чтобы она не сбежала слишком быстро. Она легко качает головой и проводит ладонью по его щеке — они обсуждали это уже сотню раз с тех пор, как начали собираться домой, но Адриан никак не может успокоиться. Он не привык стоять в стороне, пока его Леди работает, и уж тем более не привык проглатывать ненависть, направленную на нее. Это неправильно, это против его природы. — Ты мне помогаешь, развлекаешь меня разговорами и не подвергаешь свое здоровье большим испытаниям, — Маринетт мягко выскальзывает из его объятий и возвращается к уборке и раскладыванию по местам вещей. — Нужно было думать в тот миг, когда без костюма кинулся на человека с ножом. Я тебя, кстати, за всеми этими событиями так и не успела как следует поругать… — Маринетт вытаскивает из чемодана кипу футболок, перекладывает их на гардеробную и смотрит на Адриана таким неоднозначным взглядом, что он не может понять шутит она или серьезно. — Э, мяу? — предполагает смущенный Адриан, и Маринетт фыркает, отворачиваясь. Поняв, что ругать его сегодня не будут, Адриан с тяжелым вздохом сползает на диване и откидывает голову к потолку. — И все же, если Габриэль таким образом пытается вернуть меня обратно, это очень некрасиво и подло. Он воздействует на меня через женщину, которую я люблю. — Он помогает женщине, которую ты любишь, — спокойно поправляет его Маринетт. — Как сделал бы любой другой отец на его месте. Знаешь, лучше родитель, который оступился, но который тебя любит, чем никаких родителей… — Ты всегда на его стороне, — приподнимает брови Адриан, потому что ничего другого ему сказать нечего, ведь Маринетт права, а больше у него аргументов нет. Он чуть морщится сразу, как эти слова срываются с его губ — на нее и так со всех сторон теперь льются несправедливые обвинения, а он добавляет еще от себя. — Прости. — А ты ревнуешь? — фыркает Маринетт, а через мгновение ее лицо оказывается прямо перед Адрианом, потому что она заглядывает сверху со стороны его макушки. — Брось, Адриан, я ведь хочу как лучше и для тебя тоже. То, что ты злишься, совершенно нормально, но это не отменяет того факта, что он старается. — Я тоже стараюсь, — отвечает Адриан, и Маринетт улыбается. — Стараешься злиться на него? — Да, — он отворачивает голову, но Маринетт ловит его за щеки и поворачивает обратно к себе. — Ты слишком на меня влияешь, поэтому у меня не получается стараться. — Прости, — кается Маринетт и даже пытается сделать серьезное лицо, но Адриан, не выдержав, улыбается ей первым, глядя ей в глаза, в которых он неизменно тонет, как бы часто и долго не смотрел. — Когда я пытаюсь вас помирить, я на твоей стороне. Если я перестану, я предам тебя и свои к тебе чувства, это будет равносильно сказать, что мне на тебя и твое будущее стало все равно. Я не хочу, чтобы ты страдал. — Мне нужно еще немного времени, хорошо? Я хочу убедиться, что никто не будет представлять для тебя опасность, особенно Габриэль, — говорит Адриан и накрывает губами ее охотно приоткрывшиеся в ответ губы. Он целует ее, чуть приподнимая голову ей навстречу, целует как впервые — с тем же трепетом и желанием. Для него она больше, чем любовь, больше, чем человек, он правда сделает ради нее что угодно, хоть в Ад прыгнет, хоть закроет грудью, хоть пожертвует собой — для него нет разницы, чем пожертвовать ради нее. Она права, говоря, что и он тоже использовал бы талисманы, и почему-то именно это ранит его больше всего. Осознание, что он настолько похож на отца, что он почти зеркальное его отражение, и понимание, что именно испытал Габриэль, когда сделал выбор, не делает его чувства проще. — Тебе не нужно ему доверять, просто дать крошечный шанс самому себе, — Маринетт отстраняется, целует его в щеку и возвращается к разбору вещей. Адриан осторожно поворачивает голову, подкладывает под щеку руку и снова наблюдает за тем, как она плавно движется по комнате. Он думал, что эти три месяца будут самыми счастливыми в его жизни, а в итоге им пришлось поспешно вернуться в Париж, даже не зная, что их здесь ждет и как решать появившиеся очень серьезные проблемы. Крошечный шанс самому себе — об этом его постоянно просит Маринетт, и Адриан хорошо понимает, что она имеет в виду, но это-то и сложнее всего. Он чувствует очень много вины, от которой пытается откреститься, но это не мешает ей временами занимать все его мысли. Что, если это он виноват, что, если ему просто нужно было быть ближе к отцу, не отталкивать его, когда тепло и любовь нужны были ему больше всего, а попытаться помочь? Что, если бы они поговорили на любом этапе их жизней и позволили бы себе быть откровенными, а друг другу простили бы любые чувства, ничего этого не было бы? Адриан смотрит на Маринетт и жмурится. Если бы ничего не было, то могло и не быть ее в его жизни, а он ее ни на что не променяет, даже если бы это избавило бы его от другой боли. — И что ты теперь планируешь делать? — Адриан спрашивает первое, что приходит ему в голову, чтобы отвлечься от разрушительных мыслей. — А, самое главное, что делать мне, если я никак не могу тебе помочь? — Ты мне помогаешь, правда, — Маринетт откладывает вещи в сторону и подходит к нему, садясь рядом, потому что Адриан снова не очень довольно мотает головой в ответ на ее слова. — Ты рядом со мной, это мне очень-очень помогает. Если ты хочешь что-то для меня сделать, то ты можешь, ну, знаешь, побыть в безопасности, — она смотрит на него с прищуром и, когда Адриан закатывает глаза, наклоняется, коротко целуя в губы. — И лечиться, — Маринетт снова его целует, обнимая за руку. — Тогда я не буду так сильно волноваться о тебе. — Тебе придется, нет, ты будешь вынуждена целовать меня еще чаще, — бормочет Адриан, сгребая ее в охапку и прижимаясь носом к ее волосам. — За то, что я не лезу в неприятности. Это против моей кошачьей сути, между прочим, шерсть-то у меня черная. — У тебя нет шерсти, — фыркает очень довольно Маринетт, прижимаясь щекой к его шее. — Я образно. — Если это убережет тебя от глупостей, я буду целовать тебя столько, сколько потребуется, — обещает Маринетт, трогательно потираясь об его кожу. Адриан глубоко вдыхает ее запах, приятный, нежный аромат, который до сих пор кружит ему голову, закрывает глаза и замирает с решительным желанием остаться в такой позе навсегда. У него в голове не укладывается, как кто-то может не любить Маринетт, как кто-то может желать ей зла и почему именно ей досталась эта доля. Адриан ненавидит такие шутки судьбы. Маринетт защитила его отца от вполне логичного осуждения общества за то, что он делал с людьми, а в итоге сама страдает от человеческой злобы и глупости. В этом нет ничего справедливого. Он прижимает ее к себе крепче, игнорируя боль. — Постоянно? — тихо спрашивает Адриан немного сиплым голосом. Маринетт мягко и мелодично смеется, так легко, словно это не с ней все происходит, словно не на нее навалилось столько забот и хлопот. Из них двоих она намного лучше способна вынести любые превратности судьбы. — Постоянно, — подтверждает она и чуть отстраняется, касаясь пальцем носа Адриана. — Но если я еще раз увижу тебя на передовой, у нас будет очень серьезный разговор, месье. — Ты говоришь это каждый раз, когда я делаю глупости, — почти довольно говорит Адриан, опускает ладонь ей на шею сзади, чуть гладит, едва касаясь, нежно, как гладят лепестки лилии, проводя по ним пальцами, чтобы убрать ночную росу. Для него прикосновения к ней похожи на музыку, на тихую мелодию струны, на которой он научился играть, потому что она вздыхает, запускает руку в его волосы и касается его губ губами. — Тогда прекращай их делать, если не хочешь больше слышать нравоучения, — смеется ему в губы Маринетт, ведет другой рукой по его бедру вверх, по здоровому боку, сразу же проскальзывая под свободную футболку. Адриан удивленно распахивает глаза шире и усмехается, прижимая ее к себе крепче. Маринетт, к его неудовольствию, молча качает головой. — Этот бонус ты также получишь, когда будешь здоров. — Врач ничего не говорил про то, что нам нельзя заниматься сексом. — Я тебе говорю, — Маринетт снова быстро его целует и аккуратно утыкается носом в его шею, опуская голову. Адриан безмолвно соглашается с ее доводами — он никогда не попросил бы ее ни о чем, что она не готова ему дать, — и касается ее волос губами, замирая. Некоторое время они молчат, просто наслаждаясь близостью и обществом друг друга. Адриан снова думает о том, как все это несправедливо и неправильно, с внутренним раздражением думая, что он и правда не может защитить свою любимую женщину с той же эффективностью, которая доступна Габриэлю. — Ты спрашивал, что я собираюсь делать, — нарушает тишину Маринетт, и Адриан тут же чуть приподнимает голову, показывая, что он весь внимание. — Встречусь с недовольными в образе Ледибаг для начала, может быть, смогу ответить на их вопросы и претензии и уменьшить количество активных участников мирных митингов. — Это так по-божьикоровски, прямо в твоем стиле, моя Леди, — бормочет Адриан, целуя ее в щеку, и Маринетт отстраняется, потрепав его по волосам. — Ну а теперь мне с тобой можно?.. — Нет, нельзя, как и пятнадцать минут назад, и пол часа, и сутки, — она касается пальцем его носа и отходит к пустым чемоданам, закрывая их и подпихивая к углу комнаты. — Со мной будет Габриэль и его охранник, он предложил, и я подумала, что это хорошая идея. Мэр пока непонятно, на чьей стороне, так что… — Хлоя точно с нами, она тебя обожает, — Адриан довольно фыркает, когда Маринетт падает рядом с ним на диван, закидывает руку на спинку и звонко чмокает его в щеку. — Она все уши мне проговорила о том, что она твоя главная фанатка и что за то, что ты молчала, ты должна будешь ей фотку. — Самое небольшое, что она могла попросить у Ледибаг, — улыбается Маринетт. — Я попросила Надью в прямом эфире сообщить, что буду на площади к трем. Они будут снимать, так что ты все увидишь. — Если тебе будет что-то угрожать, я… — Ты останешься дома, как хороший кот, потому что я буду в костюме и со мной будет твоей отец, — заканчивает за него Маринетт и приподнимает брови. — Почему ты так ему доверяешь? Он же может воспользоваться ситуацией и твоим доверием, чтобы забрать твой талисман, — Адриан недовольно хмурится и слышит, как Маринетт вздыхает. — Но твой талисман будет все еще у тебя, — Маринетт гладит его руку и снисходительно, устало улыбается, переплетая их пальцы и целуя его костяшки. — Он никогда так с тобой не поступит, Адриан, я верю. Адриан чуть крепче сжимает ее руку. Одна его часть очень хочет верить, что это действительно так, что Габриэль, каким бы он ни был, не тронет его семью, но, с другой стороны, он знает, что может совершить доведенный до отчаяния человек. Сейчас Габриэль наверняка в два раза сильнее хочет вернуть все, как было, и даже может верить, что это будет во благо — в глубине души, как бы ни желал Адриан сердиться на него за столько лет лжи, он не верит, что его отец плохой человек или что он злодей в том общепринятом смысле, каким Бражника считают. Адриан знает, что это не так. Но он же сам прыгнул перед Маринетт, чтобы защитить ее даже ценой своей жизни, и знает, что Габриэль способен на то же для своей семьи. — Уходи при первой же угрозе, — вздыхает Адриан и касается носом ее щеки. — Кто бы тебе не угрожал. Я знаю, ты очень сильная героиня, но толпа может быть безжалостной и совершенно безумной. Одна против всех… Страшно представить, что они могут сделать. — Обещаю, все будет хорошо, — Маринетт тянется, целует его в губы и почти сразу отстраняется обратно. — Мне уже пора. Разогреешь себе обед? — Я не встану с дивана, пока ты не вернешься обратно, и все время буду смотреть прямой эфир, — отвечает он на полном серьезе, и Маринетт, позвавшая Тикки, смотрит на него с иронией. — Тогда я приду и пообедаем, — говорит Маринетт и исчезает в волшебном розовом свечении. А в следующий миг перед ним оказывается Ледибаг. Адриан замирает с приоткрытым ртом, забывая, что собирался сказать. Он всегда чувствует трепет, когда она трансформируется, и это не меняется с годами. Когда он видит Маринетт, все внутри него замирает от восторга, это неизменное и очень яркое чувство, потому что он так сильно ее любит, что ему порой страшно. Но к Ледибаг у него особое отношение. Он смотрит на нее, и его сердце трепещет от восхищения, это как привычка, рефлекс, и это, он уверен, будет с ним всегда. — Обожаю, когда ты так смотришь. — М-м… — многозначительно тянет Адриан, потому что в его голове от усилившегося волнения и восхищения не остается ни единой разумной мысли. Ледибаг склоняется к нему, коротко целует в губы и крепко обхватывает его лицо ладонями. Адриан покорно смотрит в ее удивительные глаза. — Мне точно не нужно о тебе волноваться? — Все в порядке, я не буду делать глупостей, — говорит Адриан и действительно собирается выполнить это обещание, если только не увидит на экране что-то из ряда вон выходящее. Плагг, сидящий на низком столике у дивана в коробке с сыром, насмешливо хмыкает и смотрит на Ледибаг с прищуром. — Советую тебе его связать, сырочек, если хочешь быть уверенной, что так и будет, — говорит Плагг, и Адриан возмущенно втягивает носом воздух. — О таких играх будем позже разговаривать, а пока я уповаю на доверие, — Ледибаг приглаживает его распущенные волосы, улыбается, пропуская пальцы сквозь его пряди. — Ты умница, мой котик. Я скоро вернусь. Не успевает Адриан даже толком ответить, как Ледибаг отходит от него к окну, снимает с пояса йо-йо и исчезает за крышами домов. Он моментально подскакивает, игнорируя боль в боку, и включает телевизор. Адриан вперивается взглядом в экран, садясь обратно, и цепляется пальцами за обивку дивана. Как бы Маринетт не уверяла, что все будет в порядке, что она будет в безопасности, его все равно не оставляет тревога. Кто-то пытался на нее напасть, кто-то едва не причинил ей вред. Могли ли они знать, кто она? Не то чтобы это очень умно — идти на супергероев с ножом, но вряд ли они представляли, как на самом деле происходит превращение. И уж точно едва ли ожидали, что Адриан кинется на них в гражданском обличии. Пока он лежал в больнице, ему в голову приходили самые разные мысли: он доходил до того, что думал, не было ли это спланированным нападением Габриэля, но Маринетт очень быстро вправила ему мозг на место. Сейчас это кажется ему дикостью даже при всем его недоверии. Но даже если никто не пытался раскрыть их или убить нарочно, все уже случилось, и Маринетт в куда большей опасности, чем она пытается его убедить. И Адриан просто не может позволить Габриэлю разруливать эту ситуацию, пока он сидит, сложа руки. На экране появляется Ледибаг в сопровождении Габриэля. Адриан придвигается к телевизору ближе. Отец выглядит еще более изможденным, чем он помнил. Сердце коротко сжимается от укола боли, но Адриан тут же отбрасывает жалость в сторону. На это еще будет время. — Рады приветствовать Ледибаг снова в Париже, надеемся, вы в порядке после того несчастного случая в Лондоне, — начинает один из журналистов — его лицо и имя высвечиваются снизу экрана, — и Адриан зарекается хоть когда-нибудь назвать хомячка Жаком. — Спасибо за беспокойство, — ровно улыбается Ледибаг. Адриан смотрит в ее безмятежное лицо, пытаясь представить, каких усилий ей стоит так себя подавать, когда вокруг столько ненависти. Он очень хочет сейчас быть рядом и держать за руку, так и ему самому было бы спокойнее, но может лишь сжимать в пальцах фенечку на своем запястье, которую она ему сделала в самолете, и ближе придвинуться к телевизору. Камера сдвигается на толпу перед ней. Большая часть настроена дружелюбно, Адриан выцепляет взглядом несколько поддерживающих плакатов — его сердце наполняется невероятной благодарностью к этим незнакомцам, — но тут же замечает несколько очень злых надписей. — Идиоты, — бурчит он, до боли сжимая челюсть. — Она вас столько раз спасала… — Чего ты ждал от людей? — замечает Плагг, тоже внимательно смотрящий в экран. Несмотря на попытку показать безразличие, он даже не смотрит на свою тарелку с сыром. — Толпа не умеет быть благодарной. Адриан раздраженно ведет плечом, потому что не хочет с ним соглашаться. Ледибаг с экрана вещает о том, что будет как и прежде защищать город и что они готовы возместить ущерб, который она нанесла когда-то своими действиями и не смогла восстановить, если таковой имеется. Адриану хочется что-нибудь разбить от безысходности — она не должна извиняться, ей не за что просить перед ними прощение. Это полная глупость, что они требует этого от нее. Габриэль берет слово. Адриан замирает, крепче сжимая фенечку. Отец говорит о том, что нападавшие ожидают суда в английской тюрьме, что по факту нападения ведется расследование. Говорит, что Ледибаг всегда стояла на стороне правосудия, что она никогда не была несправедлива — конечно, кому как не ему это знать, — и что обвинения в ее сторону почти безумие. У Адриана от этих слов начинают подрагивать губы. Отец кажется таким искренним — он никогда в жизни не видел его таким. — И где же Кот Нуар? — вдруг спрашивает кто-то из толпы очень громким, недовольным голосом, и Ледибаг, уже собирающаяся развернуться, потому что крики толпы все больше перестают в недовольство, замирает, напряженно глядя куда-то в сторону. — Разве вы не напарники, неужели ему все равно, что вашу личность раскрыли? — Кот Нуар делает все возможное, чтобы помочь мне, — отвечает она спокойно, хотя толпа начинает волноваться все сильнее, и под конец ее фразы Габриэль касается ее плеча, отводя дальше от края сцены. — Как помочь? — кричит кто-то словно из-за другой стороны камеры, настолько громко звучит этот голос. У Адриана темнеет перед глазами, он не может сделать вдох, словно зажатый паникой со всех сторон, будто в тиски. Он не может ослушаться Маринетт, не может, потому что знает, что подведет ее, но ему хочется оказаться сейчас рядом с ней и сказать всем, кто считает, что он ее бросил, что он думает о таких словах. Адриан предпочитает открыться, чем слушать такое, но Маринетт верит, что это небезопасно, особенно сейчас, и он остается сидеть, крепко сжимая подлокотник и дергая фенечку с таким остервенением, что ткань трещит. Адриан видит на экране, что Ледибаг пытается найти взглядом говорящего, недовольная, но не злая, и про себя очень просит ее расслабиться, не принимать на свой счет, потому что никто из этих людей не должен решить, что она не достойна талисмана, раз испытывает чувства. Адриан ненавидит их лицемерие, ненавидит их пустые глаза и лица, лишенные рассудка. Они все здесь, потому что им нужен кто-то, кто будет в ответе за зло — они придумывают теории о них и о Бражнике, и многие даже верят, что никакого Бражника не было и они просто зарабатывали себе на жизнь, как некоторые недалекие снимают на видео пранки. Эти люди, по отдельности, может, неплохие, в толпе превращаются в монстров, у которых нет жалости. Адриан знает, что если бросить им на растерзание человека, то от него ничего не останется, и это самое ужасное, что он когда-либо в своей жизни понимал — даже с учётом того, что его отец — Бражник. Тем временем на экране разворачивается действие. Где-то в толпе кричат «долой лгунью», и начинаются беспорядки. Толпа теснится ближе к сцене, но не размыкает ряды. На экране появляется лицо Ледибаг крупным планом — она с сожалением смотрит на возникшее волнение, которое, видимо, достаточно быстро пытается успокоить полиция. — Он поддерживает меня, мы близкие друзья, — спокойно и даже приветливо говорит Ледибаг. — Никто из нас не бросит другого и никогда не оставит Париж, что бы ни случилось. — Сколько вам было, когда напал Бражник? — внезапно снова спрашивает тот же голос, и камера вдруг смещается. Начинается очередная возня, Адриан теряет Ледибаг из виду — кажется, она что-то отвечает, но он ничего не слышит за гулом толпы. — Неужели вы считаете, что можете брать ответственность за людей, которые об этом не просили? — Кто выбирает, кому дать талисманы? Вы достойны? Проходили какие-то тесты? Почему они все ещё у вас? — Это нечестно, что у вас есть силы, вы должны быть такими же, как и все! — Кота Нуара и Ледибаг из Парижа! У Адриана начинает кружиться от злости голова. Люди кричат все эти слова, какие-то другие, и снова эти же — по кругу, бесконечному, очень тяжёлому, длинному, громкому кругу, полному их недовольных, высоких голосов. Неблагодарные, злые, жестокие, завистливые — Адриан не понимает, как все эти годы они могли их спасать, не понимает, как они могут быть настолько глупы, что считают, что кто-то вообще мог платить героям за то, что они спасают гражданских, не понимает, как эти же люди, которых неоднократно спасала сила Ледибаг, могут стоять сейчас перед ней, смотреть ей в лицо и говорить, что она не достойна. Адриана начинает тошнить. — Отдайте талисман мэрии, вы не имеете права его носить! — Пусть Кот Нуар раскроет свою личность! — Если вы за простых людей, то почему все это время скрывались?! Ледибаг делает несколько шагов назад неожиданно даже для Адриана, потому что со стороны толпы в сцену летит какая-то ткань — он округляет глаза, когда видит, что это порванные плакаты, на которых до этого были написаны слова поддержки Ледибаг, — Габриэль берет ее за плечо и уводит другим путем. Начинается давка, камера снова вертится, люди кричат громче — и прежде, чем он теряет отца и Ледибаг из виду, замечает, как она испуганно оборачивается назад. Адриан опускает голову на руки и сжимает волосы в пальцах, стараясь не расплакаться. Ему давно не было настолько горько и больно, с тех пор, как он узнал про отца, но даже тогда это не было настолько… Адриан будто знал подспудно, что так и будет, что у отца была тайна, к которой он не мог приблизиться — это чувство сопровождало, кажется, всю его жизнь, поэтому он был будто бы готов. Сейчас он не готов совершенно. Эта злоба, искренняя ярость толпы, людей, которые ничего не понимают, ничего не умеют, кроме как ломать, которые никогда не были бы достойны талисманом, даже если бы их оставили в мэрии и устроили конкурс, которые подняли бунт лишь когда узнали, что за маской непобедимой Ледибаг молодая и хрупкая девушка. В этот миг Адриан чувствует благодарность к отцу за то, что он был с Маринетт, что он не бросил ее на растерзание всех этих людей — и пусть это его не оправдывает, ему немного легче дышать от мысли, что Маринетт не была одна. Он поднимается на ноги и недовольно морщится от боли в ране. — Что будете делать теперь? — спрашивает Плагг задумчиво, гладя кусочек сыра, и Адриан смотрит на него, нахмурившись. — Ну что ты так смотришь? — Ты меня провоцируешь, — мрачно говорит Адриан и сжимает руки в кулаки, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания. У него никогда не получалось быть разумным и спокойным, а их паре за это всегда отвечает Маринетт — и в их гражданском облике, и в облике героев. Ему стыдно, но по-другому не выходит. — А ты и не против, я смотрю. — Я обещал Маринетт, что ничего не буду делать, тем более, она сейчас вернется, — Адриан начинает нервно мерить шагами комнату, не зная, куда податься, не способный сидеть на одном месте. Он пытается придумать, что ему делать, как помочь Маринетт, но паника накатывает все сильнее — уже не столько от ненависти, которая на нее вылилось, сколько от осознания, что он действительно ничего не может сделать. Даже будь он здоров, даже если бы открыл свою личность — это ровным счетом ничего бы им не дало. Может, чуть больше поддержки, да и только. — Это сводит меня с ума, — он останавливается и так сильно дергает за воротник, что футболка трещит по швам. — Я вижу, парень, — встревоженно замечает Плагг. — Не могу поверить, что скажу это, но не делай глупостей. В этом маленьком квадратике, — Плагг указывает лапкой на телефон, — тысячи людей вас поддерживают. Не понимаю, почему вы просто не можете забить — какая разница, кто и что говорит? — Плагг, я не могу забить, пока мою любимую называют лгуньей и кричат ей «долой», — Адриан проводит рукой по волосам и поднимает голову, чтобы успокоиться и подышать, как учила его Маринетт. — Это как если бы камамбер так ненавидели бы, что убрали бы его из производства. — Тогда я уничтожил бы весь мир, — спокойно говорит Плагг. — Нет камамбера — нет мира. Можем пригрозить этим людям тем же — они станут нас бояться и отстанут. — Вряд ли Маринетт обрадуется такой перспективе. — Зато это подействует, — фыркает Плагг и отворачивается, когда Адриан смотрит на него с недовольством. — В конце концов, так и так будут люди, которым вы не будете нравиться. — Есть разница между тем, чтобы не нравиться кому-то и быть на самом деле злодеем, — говорит Адриан, тоже отворачиваясь, с негодованием глядя на слишком безоблачное и голубое небо. Обычно он совершенно не привередлив и любит любую погоду, во всем находя хорошее, особенно, когда Маринетт рядом, но теперь ему кажется, что красота — это насмешка над болью, которую ему причиняет ненависть тех, кому они не сделали ничего плохого, только хорошее. Одно он знает точно — он не хочет творить зло ради собственной выгоды, он хочет оставаться героем, даже если не в глазах людей, то в своих собственных, до самого конца. Можно отдать талисманы, можно лишиться силы, можно на худой конец все же сдаться и проиграть общественному порицанию, но не потерять совесть — единственное, что у них никто не сможет отнять. Маринетт права, она всегда права, но теперь Адриан на самом деле это чувствует. Он смотрит на Плагга, занятого своим сыром, и понимает, что тот специально его спровоцировал. — Спасибо, — говорит он. Квами на мгновение замирает. — Ты хороший Кот, — говорит Плагг, не поворачиваясь. — Ты все делаешь наперекор и приносишь хаос, так что это не было сложно. Но я все равно за идею поставить людей на их место парочкой ударов Катаклизма. — Думаю, рано или поздно они сами примут, что за масками супергероев такие же люди, как они, и этого не нужно бояться, — замечает Адриан устало, опускаясь обратно на диван, и Плагг перемещается ему на макушку, путая лапами волосы. Адриан приподнимает голову, и Плагг сползает ему на лоб. — В любом случае, Маринетт что-нибудь придумает. У неё всегда есть план. И я ей помогу. — Ты крутой напарник, — хвалит Плагг, довольно патетично опуская лапу ему на переносицу. — И тебе нужно вылечить руку, чтобы ты мог использовать свои силы на всех неблагодарных. — Плагг… — Что? Ты слишком правильный для Кота, это неправильно, — он тыкает ему в нос и хихикает, когда Адриан чихает. Почему-то от этой маленькой перепалки Адриану становится намного легче выносить реальность. Да, сейчас он ничего не сможет сделать, но он безоговорочно, невероятно верит в свою Ледибаг и знает, что она найдет выход — он находила выход из такого, что он воспринимал как катастрофу, а это все пока на катастрофу не похоже. Ведь большая часть жителей их поддерживают. И отец не даст Маринетт в обиду, что даже больше не кажется странным — возможно, он и правда просто хочет загладить вину, Адриан уже ничего не понимает и ни в чем не уверен. Он открывает рот, чтобы ответить Плаггу, но тут слышит в коридоре шорох и резко поднимается, отчего раны неприятно начинают ныть. Но он не успевает даже подумать о том, чем будет обороняться, — почему-то ему панически кажется, что прямо сейчас к ним в квартиру взорвется разъяренная толпа, — как в комнату входит Маринетт, растрепанная и с покрасневшими глазами. Адриан тут же устремляется к ней и крепко обнимает за шею. Ему просто необходимо было увидеть ее, прижать к себе и убедиться, что она невредима, что никто, начиная от его отца и заканчивая последним человеком в той толпе не причинил ей вред. Адриан уничтожил бы за нее весь мир, если бы пришлось, и не пожалел бы ни мгновения — только бы с ней все было в порядке. — Все будет хорошо, — почему-то тут же лепечет Маринетт, обнимая его в ответ осторожно, но достаточно крепко, чтобы Адриан понял, как ей тяжело. — Мы все исправим, всегда исправляли, верно? — Конечно, моя Леди, разумеется, — мягко произносит он, прижимаясь к ее волосам щекой. — Просто подкинем вверх еще одно метафорическое йо-йо. — Ты прав, мы справлялись прежде, справимся и теперь, — она словно и правда успокаивается, потому что объятия ее чуть расслабляются и становятся скорее нежными, чем отчаянными. — Никто из них на самом деле так не думает, я уверена. Они просто хотят быть частью группы, хотят чувствовать себя в безопасности. Я не хочу верить, что в мире так много злых людей… — И не надо, — Адриан успокаивающе гладит Маринетт по спине и, чуть отстранившись, покрывает поцелуями ее лицо, волосы, губы, глаза, пока она не начинает улыбаться. — Мы с тобой не впервые сражаемся вдвоем, справлялись с вещами и похуже. Пока мы вместе, ничего не случится. — Я верю тебе, — выдыхает Маринетт и гладит его в ответ по щеке. Адриан жмурится, трется об ее пальцы и мысленно повторяет слова «я люблю тебя, Маринетт, больше всего на свете, и моя любовь защитит тебя от их ненависти», пока они не становятся его сутью. — Что мы будем делать? — Честно? Я не знаю, — Маринетт слабо улыбается. — Стыдно признать, но я никогда не ела черничный пирог, а ты? — Черничный пирог?.. — Адриан отстраняется и смотрит на нее с удивлением. — О чем это ты? — Ну, знаешь, вещь, которую я хотела бы сделать перед концом света, запасной план. Однажды я подумала, что если в моей жизни все будет так плохо, у меня будет что-то, за что я смогу уцепиться, что-то простое и доступное, но особенное, — говорит Маринетт и целует его в уголок губ. — У меня нет идей, что делать дальше, но по крайней мере сейчас мы можем съесть черничный пирог. Адриан гладит ее по волосам, улыбаясь в ответ от чувства, распирающего его изнутри. Он будет сражаться ради того, чтобы конец света для нее никогда не наступил, и добудет все черничные пироги мира, и даже больше — пересечет всю галактику, чтобы найти то, что ей нужно. Его чувство такое огромное, что он никогда не смог бы его описать. Именно оно заставляет его жертвовать собой раз за разом и именно оно придает смысл его сложной жизни. Адриан ни разу не пожалел, что родился, пока она рядом. — Это замечательный план, — Адриан прижимается щекой к ее щеке и улыбается. — А знаешь, где продают самые вкусные пироги в мире? — Слушаю вас, гурман-любитель, — смеется Маринетт и лохматит его волосы. Фыркнув, он отстраняется и смотрит ей в глаза, пытаясь понять, правда ли ей стало легче или она притворяется ради него, зная, что из них двоих он намного сложнее переживает ненависть, направленную на Маринетт — на человека, который для него важнее жизни. Он смотрит так долго, что забывается, что тонет в собственных мыслях, но она не торопит его, она знает все, что он может ей сказать. И все, что не осмелится произнести вслух. Ему кажется, она и правда теперь больше с ним, чем с болью, которую причиняет ей все происходящее. — Я не любитель, я профессионал, — отвечает Адриан наконец и касается ее носа указательным пальцем. Она смешно косит на него глаза. — А лучший в мире пирог в пекарне твоих родителей. — Да ты просто хочешь, чтобы они тебя пообнимали на год вперед и поохали, как ты похудел, — смеется Маринетт, и Адриан возмущенно проводит языком по ее губам, быстро отстраняясь. — Ты меня лизнул! — Ну я же Кот, — Адриан подмигивает ей в нуаровской манере и склоняет голову на бок. — Так что насчет пирога? — Собирайся, я-то уже одета, — Маринетт быстро целует ее в щеку и Адриан поспешно, споткнувшись о ковер, бежит к шкафу под звонкий смех Маринетт. Он продаст душу, лишь бы всегда слышать этот смех — что уж говорить о том, чтобы найти самый вкусный черничный пирог на Земле? В этот миг Адриан верит, что они и правда все решат, и что ничего не сломит и не разлучит их, даже если весь мир поднимется против.

***