Туда и обра... а нет, если б всё было так просто

      Ночь никаких свежих революционных решений не принесла. Миновав стадию депрессии, я перешёл сразу к принятию. Под лозунгом «разберёмся на месте». Сходил в душ, хрестоматийно постоял под водой, размышляя, чо я делаю со своей жизнью или она со мной. Отправился к пищевому автомату – скоро прожорливая орда подтянется… Резко развернулся, уловив движение боковым зрением.       – Бильбо!!!       Иногда, для разнообразия, я соображаю слишком быстро. Из спортзала он появиться не мог – к открытому проёму я стоял лицом. Из рубки тоже, во-первых не такой уж я глухой, чтоб шороха отъезжающих панелей не услышать, во-вторых, когда спускался, ни в рубке, ни где-то поблизости его не видел. Нет, могли, наверное, быть какие-то объяснения, кроме того, которое я немедленно озвучил, в конце концов, вторая душевая рядом… но я слишком охренел, чтоб суметь сдержаться. А Бильбо, видимо, в силу сходного охренения и не подумал отрицать. Простите-извините-помилуйте, не карайте слишком уж строго (кажется, к данному моменту в мою способность карать в отряде Дубощита не очень верят), ну видите ли, можно сказать, что это хорошую тогда идею-то подали, в тот первый разговор о кольце. Всё одно собирался сейчас кольцо это проклятое мне и вручить, для всеобщего успокоения определённостью, кто в гору эту проклятую идёт, вот и… Понимаете, шибко интересно было, как выглядят голые люди, правду ль говорят, что они ниже пояса прям именно ГОЛЫЕ, это ж не так-то легко представить – ноги без шерсти. Выше пояса вот мужчин человеческих видел – в Бри кулачные бойцы выступали… Ну да, за Ктулхой или Лавкрафтом попалить вчера не располагала обстановка – слишком людно тут было… гномно. Где он там тихарился, гад? Душевая-то небольшая, и не споткнулся ж я об него… Ладно, долго негодовать у меня просто не получилось бы, жизнь меня к подобному не готовила вот настолько, что никаких оформленных приемлемых реакций тупо нет. Земные моральные установки в меня впитались серединка-наполовинку, тем более они часто странные и противоречивые, наши тут тоже ничем не в помощь. Мы не раса нудистов, предпочитаем ходить одетыми, но и таких страстей вокруг обнажённого тела, как многие краткоживущие, не разводим. Ну увидел кто-то твою наготу, не ослеп от красоты великой да и слава богу, а твоя-то потеря в чём? Не, честно, научно-познавательный интерес заслуживает уважения…       Выставили первые несколько тарелок «спаржи», поржали о том о сём, потом Бильбо посерьёзнел, посмурнел даже.       – У всех на уме одно, даже у кого и не на языке – видно, согласны с теми, кто нет-нет да скажет чего… Как оно, мол, если не выйдет ничего, да сколько ждать надо будет, чтоб понять, будет ли толк. Хорошо хоть, вам никто душу мотать пока не пытается, без того тошно. Сейчас бы передатчик этот собрать, и чтоб работал, и довольно с нас. А что там дальше, кой смысл-то сейчас судить-рядить…       Я вздохнул. Это как-нибудь очевидно всем, включая меня – я не даю, да и не в силах, чётких долгосрочных ответов, слишком много в этой формуле неизвестных. Получится ли выйти на расчётную дальнобойность сигнала, поймают ли его, прилетят ли и как скоро, дождётся ли дракон, или придётся ещё погоняться за ним по округе, очень рассчитываю, что всё-таки не нам… Что там, я могу просто, добравшись до аркенстона, обнаружить, что я ошибался в своих предположениях с самого начала, никакого отношения к технологиям, в которых я копался последние три дня, он не имеет. Небольшая, но и такая вероятность есть.       – Ну, Бильбо, с тобой-то точно всё будет хорошо, вернёшься в свою уютную нору с солидным багажом увлекательных историй для соседей, на много лет хватит. У вас же там мало кто может похвастаться подобным опытом. Книгу, может, напишешь.       Спойлерить персонажам их будущее, вроде как, дурной тон, но в статусе благого пожелания это вправе быть. Бильбо вздохнул ещё угрюмее, пробормотав что-то в духе «где я и где нора», через пол-Средиземья протопал – это и осознавать до конца, если честно, не хочется, муторно так становится, как было последний раз в детстве, когда, выделываясь перед друзьями, слишком высоко на дерево залез. Вот сейчас дом так же далеко, как тогда была твердь земная.       Потихоньку стали подползать гномы, я со своей чашкой перебрался в рубку – запускал там нужные программы, параллельно размышляя о сложности и противоречивости Ктулхиной натуры в контексте поднятой темы. Нет, я не ожидал прямо непременно, что она в ближайшее время запросится домой к прежней серой обыденности. Очень серьёзно и взросло будет сказать, что реальному приключенцу-попаданцу достаточно быстро расхочется всяких приключений, а захочется домой, в скучные, зато привычные и сравнительно безопасные интерьеры. Но не всегда верно, потому что в жизни не всё происходит серьёзно и взросло, и новизна впечатлений, особенно дополненная чем-то романтическим, может сколько-то отодвигать во времени наступление этого «всё, хватит с меня приключений», и даже должна. На самом деле, как мне кажется, примерно 80% попаданцев должно отваливаться на стадии, когда они попаданцами и стать-то не успели, на пороге условной двери в Нарнию или чего-то подобного. Потому что хоть о чудесах, вроде как, и принято мечтать, но чудеса это штука страшная, разделяющая жизнь на до и после, переворачивающая все привычные представления. Да, большинство людей, если заглянут в себя честным беспристрастным взглядом, должны будут признать, что они именно тупо зассут. Ну а с оставшимися 20% может быть по-разному. Ктулха классической легкомысленной попаданкой и изначально не была, а после орков и бургомистра легкомыслия б по любому поубавилось, и что очутиться внутри реальных приключений с битвами и опасными тварями это не то же самое, что читать обо всём этом дома на диване, вроде понимает, и о том, что в отличие от меня запасных жизней не имеет, забыть не могла. Но вот не сидится же на жопе ровно, хотя лично от неё жизнь объективно не требовала нестись впереди войска с шашкой наголо. Ага, оказывается, это и плохо. Ну да, у неё тут стимул есть, голубоглазый и умеренно бородатый. Это всё-таки значимо. И поскольку пресловутой легкомысленной попаданкой она таки не является, просто вешаться на шею объекту своего интереса или ожидать, что он глубоко проникнется от одной встречи взглядами, не будет. В местном сеттинге, конечно, от баб в основном не требуется быть субъектами, но местных баб с функцией безынициативного приза доблестному герою и так навалом, и на их поле играть нечего даже и начинать, это надо для начала быть невъебенно прекрасной дочерью как минимум какого-нибудь князька, а лучше короля, а в идеале какого-нибудь майи, с этим не срослось, значит, придётся по-другому. Ну, как бы то ни было, посидеть на жопе ровно всё-таки сколько-то придётся, я их с Лавкрафтом в течение дня проинструктировал, чтоб оставить на приборах. Регистрировать все перемены в излучении и вообще следить за горой. И если вдруг ЧТО-ТО – съёбывать, прыжок километров на 10 с элементарным шагом должны осилить с подробно расписанной схемы. Уничтожить ТАРДИС не так-то легко, даже огнём, но бережёного бог бережёт, под шквал драконьего пламени мы до сих пор не попадали, нет у меня уверенности, что не повредит какие-то датчики слежения, что я смогу их быстро восстановить – тем более уверенности нет.       Если ещё не очевидно, то стоит, наверное, пояснить. Мои знания о Средиземье вообще и вот этом гномьем походе в частности делятся на следующие категории:       1. Знаю и даже помню. Всё то, что многократно обсуждалось с Ктулхой, то есть прежде всего – несравненность несравненного Торина Дубощита, основные характеристики гномов вообще, такие топонимы, как Эребор, Мория и Синие горы.       2. Знаю, но не помню. Не держу в активной памяти. Отдельные детали этого похода – названия локаций и чо там было, имена других персонажей (имена гномов я возможно с запинкой перечислил бы, но хер бы уверенно соотнёс, ху из ху, не говоря уж вспомнить всяких там Бардов и Беорнов и ху из них, опять же, ху). Что-то такое, чего я не вспомню автоматически сам, но могу вспомнить, если зайдёт разговор, если та же Ктулха упомянет, что когда-то об этом рассказывала.       3. Не вспомню, потому что не знаю, могу только вот прямо сейчас и узнать. Не слышал ни от Ктулхи, ни от Ани, сам не читал, а возможно, и никто не читал, потому что Толкин этого и не писал. Логично, того, о чём Толкин не писал, больше, чем того, о чём писал.       Так вот, например, я вспомнил, что мы уже обсуждали с Ктулхой, какая дичь вся эта история с потайным ходом в гору, когда здесь я снова сказал что-то вроде «как можно было проектировать город в горе с единственным, кроме главных ворот, выходом», одновременно Торин ответил «А кто сказал, что он единственный», а Бифур – «А кто сказал, что это выход». А Ктулха ещё довершила красоту момента, опровергнув моё представление, честно не скажу, откуда взявшееся, что через вот этот тайный ход гномы и эвакуировались – «они ж до расшифровки карты и не знали, как его открыть, и ключ им Гэндальф дал». То есть, кажется, широкие бородатые массы и не знали о таком способе проникнуть в гору до сравнительно недавнего времени. Да, не всегда почётная роль спиздануть чото, что не получится оставить без внимания, отведена мне, иногда и Ктулхе. Мне-то часто хорошая мысля приходит опосля, прям скажем, чаще, чем хотелось бы, и вот всё это время, полагая-то, что идти в гору точно не мне, я не задавался вопросом, а куда этот ход ведёт, прямо в тронную залу или какое-то соседнее с ней помещение, или сколько там ещё придётся телепать до сокровищницы, вряд ли там стрелочки-то нарисованы, ничо что Бильбо никогда в Эреборе не был, тут даже и гномы-то не все сразу сумели б определить, где это они оказались и в какую сторону дворец? А если ход таки до дворца, до, например, королевских покоев, то вопрос, чем это обосновано-то, великий Трор имел некие сомнения в лояльности подданных или чо?       Как я уже говорил, расхожее представление о гномах как о народе скрытном нуждается в некоторых корректировках. Смотря в чём, смотря с кем. Ну и тут раз уж сами оговорились – чего б не разъяснить до конца. У гномов есть свой аналог поговорки «сказал А – говори и Б», да и сроки давности, так сказать, у некоторых секретов вышли, и из причастных лиц одни почили в бозе, другие здесь же присутствуют… Забил, в общем, Бофур трубочку и повёл рассказ.       Перво-наперво – да, не бывало и не будет такого никогда, чтоб цельный гномий город одни только ворота имел, да даже и двое всего. Такого вы, кстати, и в человечьих городах не увидите. И не на тот только случай, чтоб бежать-спасаться от кого, а уж об этом гномы к тому времени кое-чего знали. А для того попросту, что по разным хозяйственным нуждам бывают нужны иные выходы, а иные из них и природные, те пещеры, с которых освоение-заселение горы начиналось. Самая большая из таковых в Одинокой горе была преобразована в Главные ворота – с ними известно как получилось. Были выходы в небольшие долины, залегающие между зубьями-уступами Одинокой горы вокруг главного её пика – гора-то, конечно, Одинокая, но это в том смысле, что не целый горный хребет, как другие места обитания гномов, а так-то размеров внушительных и структуры сложной. Там, в этих долинах, фураж для свиней выращивался, да и для себя зелень какая-то, так что развитая сеть природных пещер пришлась очень кстати, была упорядочена-достроена, ну и вот часть народа через них и бежала, кто не был отрезан завалами. Если есть Главные ворота – значит, есть и какие-то, ну, не главные, в данном случае – Северные, к Железным холмам обращённые. Но в ту злосчастную пору были закрыты на глобальную реконструкцию, надёжность природной части туннелей, к ним ведущих, с самого начала сомнения внушала, укрепили, конечно, но в дальнейшем и сразу планировалось доработать как подобает, ну и тут как раз Грор брату чего-то сказал, на тему недостаточной помпезности вторых, в его сторону обращённых врат, уж он умел, а Трору только скажи, что у него в дому что-то не превосходное… Так что большинство выбирались через террасы, восточную и западную. Комфортных спусков там, разумеется, оформлено не было, по западной стороне вообще довольно крутые склоны, а по восточной порядочно завалило обломками, но тут куда уже было деваться. Ну а этот потайной ход – он, как бы сказать, вообще на роль эвакуационного выхода не годился, даже если б и не тот факт, что не все знали о его существовании…       Так вот. Освоение Одинокой горы не было целиком обеспечено бегством из Мории, началось-то ранее, но буквально на несколько лет. Гномы и Морией вполне были довольны – а кто б не был, даже и окромя жил мифрильных хватало там и золота, и серебра, и рубинов, и алмазов, всего, чего душе потребно, и хватило б, верно, до скончания Арды. Но гном ведь существо пытливое – как может мимо какой ни есть каменюки пройти да не колупнуть, какова есть её суть, на что её применить возможно? Кто-то скажет – от жадности, ну, сложно это объяснить тому, кто не гном. Что не оттого оно, будто сапфиры и изумруды родных гор приелись, ровно мусор под ногами валяются, а хочется, мол, больше и лучше, хочется на все драгоценности Средиземья лапу мохнатую свою наложить. А оттого, что такова уж гномья натура, такой уж в основе своей народ – из тысячи хоть один найдётся такой, кому сон не идёт и кусок в горло не лезет, покуда не узнает он – а вот в той горе чего есть интересного, каково её нутро? А в Мории таковых целая артель набралась, у кого загорелось сердце первыми Одинокую гору разведать, благословил их на то Трор – чего ж нет? Проложили штольни, выправили первые мастерские и кузни, обустраиваться стали. Но это, конечно, никакой ещё не город был, так, посёлок. Главным у них там был славный малый Юр – неугомонный, работящий, хоть из простых рудокопов сам-то был… Гномья аристократия – это своеобразный предмет. Когда говорят, что, мол, такой-то из одного из Семи родов происходит – так это… нет в Средиземье гнома, что от тех же родов не происходил бы, разве только творец Ауле решил тряхнуть стариной да вздумал вот сейчас ещё кого вдогонку вытесать. Было семь праотцев, семь праматерей, от них весь род гномий и пошёл, какой был и есть. А вот дальше уж кому сколь при рождении той крови чистой, первозданной перепало, того духу великого. Младшие ветви обособлялись, звались уже, например, не Дуриновым родом, а как-то иначе… Ить откуда известно-то стало вот хоть про то, что детишек плодить без счёту не след? Оттого, что в одно время так и было, иные семьи прямо соревновались, у кого больше получится. И то ж верно, как узнаешь, что чего-то делать нельзя, как не через ошибки свои или собрата? Тем более вот казалось бы – у праотца Дурина семь сынов и семь дочерей было, все как на подбор красой и статью родителей не хуже, и у сынов и дочерей тех по многу детей было, и у их сынов и дочерей, и не оскудела тогда ещё ни в ком сила родовая. Видать, так постановил создатель для первых гномов, чтоб сумел умножиться род их на земле, ну а дальше-то всё, меру знать надо. Ну и выходило так, ровно реку на множество ручьёв разбило – мелких таких, что сапогом ступишь и носка не замочишь. Не сказать, чтоб совсем слабые да дурные все были (хоть случалось и такое), однако ж и звать их сынами Дурина иль Фадина было совестно. Про таких у людей говорят – звёзд с неба не хватает, странное выражение, что-то неизвестно, чтоб хоть кто-то из людей, хоть самый даровитый, звёзды-то доставал, а у гномов лучше есть выражение – жилы золотой не найдёт, коль она ему под ноги не кинется. Стало быть, так вот и повелось, чьи деды-прадеды смекалистее оказались да силу родовую не разбавляли без ума – те и большими в государстве гномьем стали, потому как имели соображение в делах руководить, наперёд мыслить, а не только выполнять с усердием, чего велено. Однако ж кровь не водица и не всё в ней раз и насовсем определено, бывает такое, как бы река текла себе, текла, дурного не ведая, да и иссохла или заболотилась, а бывает, что множество малых ручьёв в реку полноценную, полноводную слились. Так и в издревле славном семействе рождаются порой дети, ровно ничем славу отцов и дедов не приумножающие, а среди гномов простых, из тех, что от шибко многодетных семейств пошли, блеснёт вдруг самородок. Таковым вот был Юр – и отец, и деды его ровно то и знали, что камень долбить да в тележки грузить, и мать, и бабки его ровно то и знали, что лебёдки крутить, а дети у них сызмальства беспокойством гномьим истинным, жадным отличались, всё им надо было изведать и понять, так и спровадили их к рудознатцам, науки набираться. Ещё старый король приметил Юра, хоть застал его мальцом совсем, сказал: «Из этого-то выйдет толк», а Трор и вовсе покровительствовать стал, и до самого конца при себе держал. А Грор Яру хотел в Железные холмы сманить, да не пошла она, с братом да мужем в Одинокую гору поехала… И вот, в первый же приезд свой в Морию доложился Юр, что мифрила-то, поди, в Одинокой горе ждать нечего, а вот золота – как не больше, чем во всей Мории окажется. А во второй как раз и случилося…       Орки к тому времени уж несколько лет донимали, поперву шибко это никого не беспокоило – как прибыли, так и убыли, которые уцелели-то. А тут прямо тьма-тьмущая их навалилась, только диву даваться, что вот их, оказывается, сколько на белом свете. И на что создания они, прямо скажем, не башковитые, а в прежние вылазки, выходит, собрали, составили себе представление о ходах-выходах, где какие дороги в горах, да за какими пещерами и туннелями меньше пригляду, где прорываться сподручнее. И прорвались – с трёх сторон сразу… Не держали, конечно, Трор с Грором мысли, что не отобьются, мыслимо ли дело – чтоб орки гномов из собственного дома выжили, однако напакостили они в первые же дни много – где своды обрушили, где газ подожгли, много дней потом пожар тушили, где склады разграбили. И это-то – в канун Дуринова дня, великого праздника! Ну, до праздника ль тут… Так что велел Трор Юру взять книги и реликвии, взять народ, кто всё одно домов и мастерских лишился, или кто к сражениям никак не годен, отвести пока что в Одинокую гору, чтоб там переждать, покуда всё успокоится да отстроится. Вот тогда-то да, Эребор уже начал быть. Однако не мог Юр уйти без невесты своей – и так долгие годы разлучала их работа, она-то из мастеров-кольчужников была, и особливо по мифрилу хорошо работала. А от мифрильных мастерских как раз недалече бои шли, и как разыскивал Юр свою Кату, как боялся в погибших её опознать или того хуже, что оказалась она в тех туннелях, что отрезаны пожаром или орочьими бандами – того нам не представить и не описать, разве только вспоминать, как бежали из Эребора… Наконец вспомнил он ещё место, где она могла быть – была в юго-восточной стороне долина небольшая, посреди её озеро, махонькое, что гномы его лужей звали, ветви деревьев по берегу над ним почти что шатром смыкались, только над центром окошко оставалось. Не прогревало его, стало быть, солнце, однако на дне били ключи горячие, так что вода была приятной, годилась освежиться после работы. А то сидела на берегу, в сени деревьев и трав, да под птичий щебет в ветвях, шибко хорошо ей новые узоры выдумывались. Не в такое бы время в озёрах прохлаждаться, но влюблённому какие соображения? За соломинку ухватится… Едва разума не порешился, как прибежал туда – оказалось, прежде его орки добрались, да ушли, потому как больше делать там уж нечего было. Прямо сказать, будто через дробилку какую всё пропустили, или мясорубку. Все деревья с корнем выворочены, переломанные, обгорелые, в воду накиданы… да какую воду? Все берега, всё дно перебуроблены, нет больше озера… Трупы всюду валяются – где гномьи, где и орочьи, видно, что врасплох застали тех, кто близ тех выходов работал, сражались чем попало, но стояли насмерть. Насмерть, то есть, и получилось. Однако ж нашёл он её, в озере и нашёл – в том, что от него осталось, посреди бревёшек обгорелых. Живую, невредимую, только без сознания – видать, оглушили да бросили, чтоб утопла, а она не утопла, кафтаном за корягу зацепилась, так и болталась в мутной воде по пояс. Чудо, иначе не скажешь. Да должны ж и чудеса случаться, посреди таких бед… Как очнулась – согласилась теперь-то в Эребор с ним уйти, да и сам Трор к тому уговаривал – это уж всяк гном, кто не без разума, понимает, как страшно любимую потерять, коль свезло, неча вдругорядь судьбу искушать. Не до мифрила тут-то теперь, а как отобьёмся да порушенное восстановим – как знать, сколько тут мастеров поляжет, может статься, без неё науку не восстановишь. Велел также и брата её забрать со всем семейством – а брат её Крут над всеми ювелирами придворными был старшой, а это, чтоб вы знали, не тот, кто серёжки для принцесс делает да безделицы гостям на диво, это большой учёный, в работе над драгоценными металлами и камнями иной раз больше самого короля знающий. И шкатулки с секретами, и тайники хитроумные в картинах и книжных окладах, и замки волшебные – это всё их работа… Одно условие у неё было – ну да Юр в тот момент на всё согласен был, хоть и подивился изрядно – ключ ему показала диковинный, какого никто прежде не видал, сказала, замок под этот ключ изготовить надобно, да поставить на дверь, где она укажет. Сказала – без разницы ей, где покои её будут, наверху ли или внизу (а это уже упоминалось, что чем ниже ярус в подгорном городе – тем ниже там потолки, толще стены, тем, соответственно, меньше помещения, ведь нагрузка больше приходится, ну и воздух, как ни бейся, хуже будет, чем повыше где), да хоть в пещерах со свиньями, только б оттуда прямой туннель был наружу, и лучше чтоб в западную сторону. По западному склону, не раз говорил Юр, когда в прежний свой приезд на родину про Одинокую гору рассказывал, обильно кустарника со всякими разными певчими птицами, может статься, ровно такими же, как в Мории. И вот там-то дверь потайную сделать, снаружи невидную, с замком под этот ключ, и чтоб никто никогда в том туннеле не бывал. Одна только она в годовщину сего дня будет ночь там проводить, и просит не чинить ей в том никаких препятствий, ничем до утра не беспокоить, и после не расспрашивать, чего она там делает. Да, любой тут скажет, что просьба донельзя странная…       – Не то слово, - хмыкнула Ктулха, - видимо, Юр этот совсем не ревнивый был.       Э, усмехнулся Дори, всяк гном хоть чуточку да ревнив, ино дело, что здравому гному ревность разума не затмевает. Женщины наши – красавицы, и нередко бывает, что одна двоим или более глянется, мы вот тут живые примеры сидим. Однако уж если женщина тебя выбрала – так поди, знала, что делала, когда из всех одного тебя достойным сочла, так и какого ж рожна тебе надо тогда? Коль разлюбит – редко, но бывало в истории и такое – то так и скажет, не люб ты мне более, к другому ухожу. Не в обычае оно у нас – тайком любиться, перед всеми о выборе своём не объявить, хоть и такое случалось, конечно, да наперечёт случаев. Да уж это видно, есть ли склонность сердечная у жены к мужу, как и наоборот… И это и сейчас кого спроси из стариков, заставших те времена – он и сам застал, но молод был, ему ль тогда, мальцу необородившемуся, о любви судить было – всяк скажет, крепко Ката Юра любила, ничем не меньше, чем он её. Нешто в Мории ещё мало к ней женихов сваталось? Даже и сам Грор, говорят, допрежь того, как Хина Долгобородая его к себе пригласила, на Кату засматривался. Опосля-то, конечно, ни на кого не засматривался… Нешто не своей волей за Юра шла? Да ежели б и представить, что был у неё полюбовник – перво-наперво вопрос, кто б это мог быть и откуда? Гном какой, может, и согласился б раз только в год любимую видеть, и раз в год лучше, чем ничего, да своему кому, эреборскому, для чего б было такой огород городить, а из Железных холмов и чаще нашёлся б предлог наведаться, а то так и совсем переселиться, и в любом случае зачем потайная дверь на запад, когда есть Северные врата? Их тогда наскоро закончить как раз успели, и бесперебойно работали, покуда Трор реконструкцию не затеял… Да, года не миновало, как и остальное морийское население разошлось кто в Эребор, кто в Железные холмы, потому как случилась напасть пострашнее орков. Да, балрог, огненный зверь недр, будь он проклят отныне и навек. Супротив балрога, как и дракона, хоть как ты будь отважен и боевит – всё одно не найдётся потом, чего похоронить. Что ж, погоревали и на новом месте зажили лучше прежнего, хоромы отстроили, детишек родили – у короля Трора Траин родился, у Яры дочь замуж вышла да внука ей подарила, а на другой год и у самой Яры сын родился, а там и у брата её с Катой пополнение подоспело. Душа в душу жили, Юр у Трора в милости ходил, Ката тоже без мифрила хоть и скучала, а и по иным же металлам работать умела, да она те хоть из чугуна такое бы сварганила – глаз не отведёшь. Учеников брала, из дейловских в том числе… Дом им Юр устроил в точности по её указаниям – как раз отыскался по западной стороне грот, снизу ежели смотреть – неприметный, он его продлил и довёл, значит, до малой комнатки близ спальни их супружеской, держала Ката в той келейке приблуды свои рукодельные, ну и вот, получается, одна дверь оттуда в спальню вела, другая – в мастерскую, где она ученикам плетение кольчужное преподавала, а третья, о которой никто не ведал, гобеленом прикрытая – в туннель тот. И каждый год на закате дня Дуринова скрывалась Ката за той дверью, и возвращалась наутро, как ни в чём не бывало, и за стол с семейством садилась, и к ученикам своим шла, и ни словом, ни полсловом не говорила, где была и чего делала. И держал Юр уговор, даже и не совался в келейку ту, не то чтоб в ход этот таинственный, но мысль как удержишь? Не в обычае оно у нас, чтоб тайны от супругов были, не в обычае и измены за жёнами подозревать… Лавкрафт, к тому времени незаметно оказавшийся среди нас, немедленно высказался, что странно подобное исключительно мелодраматическое направление мысли, разве не логично предположить, что Ката ещё в Мории с кем-то сговорилась, и тому, кто посещает её через эту таинственную дверь, передаёт какие-то важные сведенья… Неужто никому не показалось странным, что на поле жестокого побоища её одну нашли невредимой? Несколько пар злых глаз немедленно сверкнуло в его сторону, Двалин вовсе, кажется, чуть за топор не схватился, а Бофур, невозмутимо простукав трубку над утилизатором, только рассмеялся.       – Это кому, оркам что ли? Да ежели б они такие стратеги были, чтоб, не захватив ещё Морию, о захвате Эребора думать – так чего б год за годом ходили, получали чего-то и уходили, и следа никакого по себе не оставив? Чего ж в первую ж годовщину не вошли да не захватили? Это я не спрашиваю, из каких бы посулов – что орки б ей, золота предложили? У ней из того золота даже зубочистки были.       Уши у специалиста в происках враждебных держав малость покраснели, тем не менее, он предпринял ещё одну попытку – ведь, насколько он помнит, как раз на запад отсюда, между Морией и Одинокой горой, находится Лихолесье?       – Так тогда-то мы с королём Трандуилом не в ссоре были, - Двалин от изумления, кажется, раздумал Лавкрафта бить, - это ж когда было… до ожерелья того проклятого. Тогда-то Трандуил не возгордился ещё. Эльфы его помогали нашим беглецам через Лихолесье перейти, от орков отбивали… Да и опять же, коль был бы у Трандуила доступ в гору – чего б он нам с этим ожерельем голову морочил, пошёл бы да взял!       Бофур тем временем вынул из коробочки ёршик, принялся прочищать трубку.       – Ну, рассказ-то мой к концу идёт. Стало быть, на 13й-то год допекло Юра. Опять же, и Браз-каменотёс, друг его лучший и супруг Ярин, подначивал – нет ведь, в самом деле, никакого объяснения такого, чтоб себе сказать да успокоиться, а гном не такое существо, чтоб рядом с загадкой жить и разгадать её не мочь, да спать при том спокойно. Браз – он же дверь ту ладил, а брат Каты с женой – замок, то есть, в кругу семьи всё было, даже и Трор на тот момент не знал ничего, а и как бы знал – он-то ещё в Мории был, когда ход этот делался. Ну, так-сяк – в 13й год по исходу из Мории, мальцу их тогда 10 было, сломался Юр и решил подглядеть, чего жена там каждый год делает. Как стали расходиться после празднования (празднуют-то Дуринов день за большими столами, в самых больших дворцовых залах) – пошли они будто б с сыном в дом Яры, мальчишки погодками были, с пелёнок дружны, часто друг у дружки ночевали, судачили перед сном о своём, мальчишеском, а сам спрятался в келейке меж станками. Дождался, как Ката в туннель уйдёт, да и прокрался следом. Дверь-то из келейки в туннель и засова никакого не имела, ни с той стороны, ни с другой, уж не знаю, почему.       – Чтоб искушать, - проворчала Ктулха, - если б он там был, то и истории б не было, верно?       – Верно, - кивнул Бофур, - ежели б и сговорились Юр с Бразом, что вот зайдёт Юр в туннель, а Браз засов за ним задвинет, будто там и нет никого – так в туннеле сховаться негде, там только небольшой поворот и подъём в том месте, где искусственная часть в природный грот переходит, а в гроте том выступы совсем небольшие, и ребёнку не укрыться. Вот на подходе к тому повороту он фитиль-то у фонаря прикрутил, чтоб из грота не заметили, а потом увидел – не темно там, отсвет по стенам будто лазоревый. И шум непонятный – не то шуршит, не то журчит чего-то. Выглянул он – да и обмер, говорил потом, как ни описывай – не равно это тому, что он увидел. Почти что во весь грот – мало до потолка не достаёт, мало не достаёт и до пола, будто в воздухе неведомой силой висит – нечто… будто вода, супротив всяких законов природных в виде и положении таком пребывает, не по тверди течёт-разливается, а сама в себя струями перетекает, а будто и существо живое, вот и глаза обозначились – а нельзя сказать, велики или малы, и даже сколь их, два или более, всё как вода, течёт и переменяется, только и понятно, что цветом как вода синие с зелена, да выражение в них такое… сказать – грустное, или даже молящее, или даже боли полное – всё не то будет, что уж точно – так что нутро стынет от этого взгляда, даже если он и на тебя не обращён. Вот и руки из той же воды обозначились, только множество рук, тонкие, гибкие – как бы суставов у них во много раз больше, чем в наших-то руках, и держат те руки Кату, не то как ярмарочный кукловод марионетку свою на нитках, а не то как мать дитя баюкает, да Ката ль то? А больше-то кому? Её волосы и борода – только блеск свой смоляный утратили, ровно пакля намоченная висят, её лицо – только белое всё, в синеву даже, и глаза закрыты, её тело… всё в чёрных ранах что места живого нет, кое-где и кости проглядывают… Вскрикнул он – распахнула Ката глаза – распался кокон струйный, что её удерживал, рухнула она наземь, распалось и нечто это водное, глянуло этими зыркалами невозможными на Юра – не то с укором, не то с тоской, и утекло в открытую дверь, наружу-то, и захлопнулась дверь, и погрузился грот во мрак. Как ни тряслись руки, а засветил Юр фонарь, глядь – жива ещё Ката… грудь вздымается, губы шевелятся – так правильно сказать, а что жива – неправильно всё-таки. Понял и сам, а мал-мало и она ему сказать успела…       – Она умерла тогда, - подсказала Ктулха, пока Бофур прокашливался – похоже, давняя история всё ж и теперь приводила его в волнение, - тогда, при нападении орков, она вовсе не уцелела. Её не просто оглушило…       – Всю её кривыми орочьими ятаганами утыкали, - покачал головой Бофур, дрожащими руками вновь набивая трубку, - в озере она водой, смешанной с её же кровью, захлёбывалась, да туда ж сверху деревья горящие валились, и камни, и иные трупы… умерло всё в той долине, умерла и она.       – Не умирает любовь, и смерти противится! – важно изрёк Бифур.       – Озеро то, видите ли, не простое было, жил в нём мелкий майя – точнее, он и был озером, душой его. Орки и озеро уничтожили – майю, конечно, не убили, не так-то просто их убить, но разорвали связь его с озером, отрешили от вещественного вместилища. В его-то объятья упала умирающая Ката, которую он знал и любил много лет – майар, они как мы любить не умеют, однако есть своя любовь и у духов, своя к кому-либо особая сердечная склонность. Нравилось ему видеть её, слушать, как она поёт или насвистывает, будто подражая стрёкоту дроздовому, или сама с собой вполголоса рассуждает над своей работой, одного только и хотел – чтоб так было подольше, сколько уж смертный век позволит. Будто дважды его самого жизни порешили орки… Однако покуда не отошёл ещё дух от тела, возможно обратить смерть, задержать жизнь. Свою силу влил в Кату озёрный майя – и вернулась в неё кровь её, затянулись раны, будто их и не было, задышала она, только в глубоком сне пребывала, доколе не нашёл её Юр. В том сне и узнала она – лишь на год хватит силы той, нет у майар власти умерших воскрешать, только обратный ход дать – будто часы перевести… Каждый год, в годовщину дня того, точнее, ночи той, будет он приходить к ней и вновь отдавать ей силу свою, и ещё на год будет Ката живая среди живых, будет дышать, есть еду, плести кольчуги, любиться с любимым своим, смеяться с подружками, и детей родит и вынянчит, сколь захочет, только одно условие есть – чтоб ни одна живая душа тайну их не знала. Сказал он – где угодно тебя найду, где будет дверь с замком особым, волшебным, который с последним лучом уходящего дня, как прострекочет дрозд, я отворю и восполню жизнь твою истаивающую.       – И теперь, раз Юр узнал, застал их – магический договор нарушился, и она умерла окончательно? Да уж, отлично он должен был себя после этого чувствовать, сам, по своей глупости…       – Да уж невесело, - Бофур шумно затянулся, раскуривая, и так же шумно выдохнул серией быстрых мелких колечек, - иной бы на его месте и рассудка порешился. А может, и он порешился – нам теперь как понять? Папки наши о ту пору детьми были, а потом так себе решили и нам втолковали – сколь верёвочка ни вейся, а всё одно закончилось бы это однажды, не Юр так Браз бы не стерпел, а то так дед Крут, брат Катин. Да и Каты слова последние, как пересказал их Юр Бразу, такие были – не о чем жалеть, 13 лет смерть обманывала, счастье полной чашей пила, сама в мастерстве возрастала и учеников славных выпестовала, сыночка пригожего народила, пора уж и честь знать. Говорят, легко она ушла – а легко ль было тем, кто оставался? Старики говорят – Кату супротив обычая в закрытом гробу хоронили, одни только Яра с Ойной её обряжали, даже и сыну в последний раз взглянуть на мать не дали. А Юр опосля того год только жил – да как сказать, жил? Тенью себя прежнего, не более. Крепко он Кату любил, жизни без неё не мыслил, и нашёл его Браз однажды в келейке её, сжимающего её портрет, уже окоченевшего. Вот так 11ти лет сиротой наш папка остался. Растила его Яра вместе с сыном своим Бангуром, они за родных друг друга почитали. А ключ тот Юр отдал Трору, а тот не то Траину, а не то и сам сразу Гэндальфу, как повстречал его. Майарская это вещь, у них пусть и будет…       Провожать меня отправились Бильбо, всё ещё чувствующий себя виноватым, что не может пойти сам, и Торин, потому что ему просто необходимо всё контролировать лично. Величество по дороге едва ли пару слов проронило, созерцало свою удлиняющуюся тень в ореоле закатного света и привычно непроницаемо хмурило ебало, мы с Бильбо болтали о бытовой ерунде, что опять же логично, ситуацию-то чего обсуждать, и так всё ясно. Задача-минимум – не заблудиться в помпезных коридорах и залах древней гномьей цитадели. Ну да, если я считал, что хоббит запомнит эту чёртову схему, то мне запомнить дорогу с подробных и добросовестных объяснений короля вообще ничего не стоит, всё справедливо. Да что там, мне даже карту нарисовали. Чуть не передрались там во время этого процесса, бумаги кучу извели. Института геодезии и картографии за плечами тут ни у кого нет. Два послеобеденных часа в общей сложности на это и ушло. Если б больше времени и больше мозгов… портативную камеру на грудь, подсказки через наушник… Увы. Во-первых, с настройкой до нужного часа я б точно не успел, это-то в обычном течении времени пришлось бы делать, во-вторых, какой мне, с моими проблемами, наушник? Чтоб вообще ничего вне не слышать?       Ктулха ж не Ктулха б была, если б, улучив минутку, не вцепилась с каверзным вопросом, чо я думаю о рассказе Бофура. Типа, ну, считаю я, что он нам бестрепетно напиздел, или готов скорректировать свои убогие материалистические представления о реальности. Я ответил, что мне некогда об этом думать, мне о схеме надо. И о карте. О вариантах маршрута, хорошо, об этом думаю не я один… Почему я должен как-то трактовать рассказ о событиях, которым никто тут даже не очевидец, Бофура тогда в заводе не было, старшие из отряда были подростками, все немногочисленные посвящённые – а их упомянутых посчитать по пальцам можно – к данному моменту мертвы, последним Крут, брат Каты и вроде бы дед Дори с братьями, уже в Синих горах умер. Семейные предания – они дело такое, тут и в нашем мире вам порассказывают, только уши развесьте, кто про барабашек, кто про явление Пресвятой Богородицы. И если явление не самому рассказчику, а его родственнику, к данному моменту удачно усопшему, то с него самого и взятки гладки, за что купил, за то и продал. Вот и Бофур эту историю даже не от отца знает, по жизни неразговорчивого (не из-за этого, там другие проблемы были), а вот от этого Крута, который тоже самолично трагическую развязку не застал, ибо был в деловой поездке в Железных холмах, вернулся аккурат к похоронам. Пересказывал, то есть, то, что слышал от Браза, Яры, своей жены, самого Юра, состояние которого описывал как не вполне вменяемое. Видел того майю один Юр, который уже никому ничего не расскажет. Назовите, короче, хоть одну причину, почему мою голову щас должна занимать эта история, наряду с вопросом, как-то более важным, я считаю, не спалит ли нас дракон к чёртовой матери. На случай, если озёрный майя опять в очередную годовщину явится к волшебной двери? Так по всем гномьим выкладкам ему это уж триста лет как незачем. Если от меня тут какое-то заключение требуется, то я б сказал, что установление истины уже невозможно – за давностью лет и кончиной всех свидетелей. Мне сказали, что история о любви майи к смертной – это, прежде всего, очень романтично, а я неромантичный пидор.       Если б больше времени… Ржал сука в голосину, совершенно не стесняясь мрачного, как эта самая гора, гномьего короля. Что за непризнанный поэт, заблудшее дитя Серебряного века, ёбнулось не знаю уж каким образом в эту трещину, чтоб написать вам такую замечательную инструкцию к карте? «Когда прострекочет дрозд»… писали б сразу – когда свистнет рак, он на этой горе может обнаружиться с большей вероятностью, чем дрозд. Собственно, по этому поводу и королевская физиономия была угрюмее обычного – по мере приближения к цели подозрение переходило в безысходное осознание. Когда-то эту потайную дверь окружал густой кустарник, о котором теперь, наверное, на птичьем наречии сложены ещё более грустные песни, чем об этом вашем Эреборе – жилось тут многим поколениям дроздов привольно, безопасно, сытно, и точно так же всё рухнуло в один день. Что не пожёг дракон, то потоптали бегущие из горы гномы, дрозды улетали, говорят, огромной стаей, она струилась по небу промеж дымных клубов, но многие ль тогда смотрели ей вслед, многие ль из смотревших могли подумать тогда, что и через 50 лет они не вернутся? Птицы памятливы и осторожны, вздохнул Бильбо, малая пичужка, которой, казалось бы, и думать-то нечем, вот такусенькая головёнка-то, помнит, где её зёрнышками накормили, а где в силок поймать пытались или гнездо разорили. Нашли себе где-то новое пристанище, может, и не такое райское, да всё ж безопаснее оголённого склона, избегаемого зверем и птицей.       Избегаемого зверем и птицей… но ведь забрёл сюда носорог этот проклятый! Единожды-то может и дрозд, один, и одного довольно будет, ну, скажем, пропеть печальную песнь в поминовение утраченного?       – Погодите, но «когда прострекочет дрозд» - это ведь можно трактовать и так, что… ну, сам стрёкот это не обязательное условие? Типа, эта грешная замочная скважина станет видимой именно в тот час, когда тут имеют обыкновение стрекотать дрозды…       То есть, лично я был уверен до сей поры, что ключевое тут – те самые последние закатные лучи, неведомо как подсвечивающие замочную скважину (ну логично, дневные под другим углом падают), а стрёкот дроздов просто в это время случается, и для того, чтоб банально открыть дверь, банальным образом вставив в замочную скважину вот этот замысловатый ключ, который гномам, благо, за всё их сложное путешествие удалось не проебать, никоим образом не требуется. Торин, опустошённым взглядом провожая солнце, растекающееся по тёмной кромке Лихолесья, пробормотал, что не им и не при нём этот замок делался, но не первый это в гномьей истории замок, реагирующий на определённые звуки, так что очевидно, или мы где-то прямо сейчас берём дрозда (кажется, даже если бегом побежим до ТАРДИС и метнёмся до ближайшего лесного массива – не успеем), или разбиваем тут палаточный лагерь до следующего года.       – Как можно основываться на таком ненадёжном элементе, как щебет птички? Нахрена тому майе все эти усложнения вообще – дверь, замок, последний луч, стрёкот дрозда, не мог тут просто в какой-нибудь местной луже поселиться? Неромантично б было, наверное… Но без целей ритуального характера вообще не представить, зачем, на кого такой замок рассчитан был, блин. Который можно открыть раз в году, при определённом положении светила и участии местной фауны… а если небо в тучах, что тогда? Так, так. У меня всё-таки звуковое устройство. Дрозду оно, может, и не аналогично, но попробовать стоит.       И вот после этого я истерически ржал – ну, лучше проржаться сейчас, чем уже внутри. Идеальная кристаллическая решётка. Я мог открыть этот замок в любой момент. Безотносительно всех на свете дроздов и последних солнечных лучей. Я мог в неспешном темпе идеально высчитать эту конструкцию, мог провести обучающий тренинг для Бильбо и составить для него удобную инструкцию – сверстать, распечатать и сброшюровать, и всё равно мы успели бы. Ну, во-первых, возвращаться для этого всего сейчас, когда дверь открыта, точно тупо, во-вторых – тут все хотели бы, чтоб всё закончилось поскорее, и я не исключение…       И вот я, набивая себе синяки тяжеленным, что да, то да, кейсом, вступаю, если верить карте, в которую я периодически поглядываю (в голограмму у ручки, конечно, оцифровку, возиться в дороге с оригиналом, который гномы в последнюю буквально минуту перечертили набело, и занимал он формат А2, не улыбалось, на голограмме хоть можно увеличивать-прокручивать нужный фрагмент), в пределы королевского дворца. Дворец Трора расположен, как уже говорилось, примерно в сердце горы, то есть, середине надземной части освоенного гномами пространства. Настоящим волшебством следует считать не механизмы с реакцией на свет и звук, а то, что я до сих пор не заблудился. Этому, конечно, некоторое рациональное объяснение есть – западная часть города пострадала меньше всего, дракон фестивалил в противоположной стороне, так что описаниям и плану то, что я видел, более-менее соответствовало. Первую треть пути я прошёл вообще достаточно быстро, на энтузиазме со смыслом «раньше начну – раньше закончу и уберусь отсюда нахрен». В другое время, в других обстоятельствах я б, может, с интересом сходил в гномий город на познавательную экскурсию… Ну, в самом туннеле, как и обещалось, смотреть было не на что, особенно в природной его части. Обыкновенный грот, типичные минералы, и ни гнездовья летучих мышей, ни каких-нибудь наскальных рисунков или чего-то подобного. В искусственной части да, поверху карнизики, по стенам кое-где полуколонны с простейшей резьбой, потому что органически не способен гном делать какой-нибудь туннель и хоть как-нибудь его не украсить. Дальше да, дверь без засова вела в келейку, где луч света выхватывал из безраздельной много десятилетий тьмы очертания станков, о назначении которых я только со слов Бофура и мог судить. Их тут мало осталось – Бофур говорил, после смерти Каты большинство раздарили лучшим из её учеников, не в обычае у гномов, чтоб инструмент добрый без дела пылился, а сын-то единственный по отцу в рудознатцы пошёл, никому другому из семьи те станки, короче, не к месту. Несколько вот осталось – не то у учеников свои такие были, не то на случай, если, может, дети Богуровы мастерством бабки заинтересуются. Ну, это правда, Бифур-то плетением маленько увлекался (не из мифрила, ессна, где его нынче найдёшь)… Времени на то, чтоб рассматривать эти станки и прочий гномий жыт-быт, у меня категорически нет. Из келейки вышел в мастерскую – этот путь на улицу короче. Если жилище гнома совмещено с его мастерской, а это бывает нередко, то дом имеет два входа, для учеников и заказчиков и для домашних и гостей, чтоб друг другу не мешаться. Мастерская – довольно большая зала – всей не обозришь, обзор перегорожен мощными колоннами, поддерживающими своды (они тут, кажется, довольно высокие), рабочими столами, наиболее громоздкими станками, которые эвакуировать физически невозможно было (что-то мелкое-то даже и вытащили, у гномов при эвакуации приоритеты распределяются следующим образом: первым делом собратьев, потому что руки и мозги наш главный капитал, были б живы гномы – а ожерелья, мечи, кубки да мудрёные механизмы снова своим чередом будут, вторым чередом, стало быть, книги и что получится из инструментов, тогда восстановление сокровищниц ещё бойчее пойдёт, ну и вот только в последнюю очередь – всякий скарб, без него, конечно, и грустно, и тягостно бывает, но дело это наживное). За мастерской небольшой предбанничек, чисто, видимо, чтоб не сразу с улицы влетать, ну и всё, выход. Если из келейки в другую дверь выходить, в спальню и далее, так там, с описаний Бофура, целый лабиринт, там же и гостиная, и детская, и кухня, и ещё какие-то комнаты, Юр квартирку строил в расчёте на большую семью, это обычное дело для гномов – если у самого и будет один только сын, так у того сына, может, и трое, и они своим чередом жениться захотят, и хоть которому-то удастся, ну и может, конечно, молодая семья пойти отдельно жить, но это ж поди где-то неблизко получится. А которые безбрачными остаются, тем более в родительском дому живут, и таким образом под одной крышей могут собраться: супружеская чета с парой спиногрызов, брат кого-то из супругов, родители кого-то из супругов, их братья, деды родной и двоюродный... Гномы с самого первоначала держались жизни кучной, семейной, клановой, осваивая толщу каменную, прорубая в ней коридоры и залы, на перспективу думали. Ведь потом коли захочешь расшириться – в какую-то сторону можешь ещё комнатушку вытесать, а в другую там уж соседи. Дома гномьи в силу этого устроены по-разному, какие-то протяжённые в длину, какие-то в высоту, ну или в глубину. Архитектура порой замысловатая. Ознакомлюсь я с ней, разумеется, уже во дворце, там-то придётся.       Градостроительное планирование тоже замысловатое… но, кстати, именно планирование, с самых так сказать первых азов, потому что тут не получится что-то снести и построить другое, нужно сразу размечать, где что будет, с наибольшим удобством. Даже если само здание появится стильно потом, место под него резервируется сразу. С дворцом вот Троровым частично так и было. Дворец, вообще – это не чисто жилище Трора с семейством и свитой плюс залы для пиров и важных приёмов. Это целый комплекс, действительно сердце города. Помимо обширной сокровищницы, полной золота, драгоценных камней и различных изделий из них, там сокровищница и духовная – самое большое хранилище гномьих книг, при этом часть фонда да, доступна только мастерам при регалиях (прочим, то есть, и не сильно доспелось, ибо понятно будет как Ктулхе матбиостатистика), а часть общедоступна, то есть приходить работать с ними могут вообще все. Там же и мастерские по изготовлению книг, там же, кстати, и школы. Общеобразовательных наук. Уметь читать, писать, считать, разбираться в металлах и камнях, в общих чертах, насколько уж возможно, знать географию мира за пределами горы должен каждый гном. Отчасти всему этому, как и азам семейных ремёсел, учат ещё в семье, но этого мало. Потому что нет такого правила, чтоб дети непременно по родительским стопам шли, нет и быть не может, эдак же никакого развития не будет, никаких новых техник не появится. Поэтому как гномёнок подрастает до какой ни есть самостоятельности – начинает бегать в школу, где специально отобранные старцы преподают всё то, что в обяз должен знать каждый, а также и знакомят с азами всех гномьих профессий, ну и дальше смотрят, к чему у мальца больше способностей выявляется. Да, чаще всего есть какое-то семейное направление, например, род ювелиров, и дальше уж разница в том, что один брат более по золоту, другой по серебру, или один кольца да серьги делает, другой оклады для книг, ну а потом женятся один, допустим, на кузине своей, что в той же мастерской работает, а другой на девушке из кузнецов, которой рукояти мечей да кинжалов помогал украшать, ну и дети которые-то полностью в породу отцову либо материну пойдут, а кто-то, может, вовсе в торговцы или свиноводы захочет, а что, дело тоже нужное. В общем, вот, дворец это центр образовательный и вообще культурный, помимо школ (которые есть приоритетное государственное дело, королю об успехах школотронов докладывались наряду с тем, сколько за отчётный период нарыто в закрома родины, одним из ранних признаков деградации Трора было, когда золотом он стал интересоваться заметно больше, чем школьными делами) это и ну, можно сказать, музеи. Выставочные залы всего, что гномий народ имеет показать и собственным новым поколениям, и гостям, от образцов всевозможных руд и минералов до самых искусных и замысловатых из когда-либо изготовленных изделий, и огромные залы для массовых собраний – оглашения какого-нибудь особо ценного королевского распоряжения или празднования самых важных праздников. Как Дуринов день, ага. Который положено праздновать как можно большей компанией, если кто лежачий – так или на закорках к общему столу вынесут, или к нему большой толпой завалятся. Чо именно Дурин в этот день отмочил – я чёткого объяснения пока не слышал, но вроде, это всё же не случайное совпадение, что это как раз самый длинный день в году. Этот факт гномы, живущие в горе при искусственном освещении, особенно подчёркивают и отмечают. В год исхода из Мории Дуринов день не праздновали – накануне напали орки… Ещё и потому, помимо массовости, их нападение было таким ударом под дых – кто ж мог ожидать тварей, боящихся солнца, в самые короткие ночи в году? Твари использовали эффект неожиданности на все сто – днями хоронились к ходах-гротах, в особо густых лесных зарослях, ну а как прорвались в гномий город, так им что день, что ночь… Ката и все, кто оказался отрезан в тех туннелях, сделали единственное что могли – выбежали наружу, в долину. Пока светило солнце, они были в безопасности. Но и самый длинный день в году кончается. С последним лучом заходящего солнца первые орки ринулись из туннелей добивать уцелевших…       От Главных ворот к дворцу идёт главная улица, широкая, помпезная, практически прямая, в двух местах там подъём по столько-то ступенек, третий – непосредственно перед входом во дворец, поскольку дворец по отношению к уровню земли находится на довольно приличной высоте. От этого главного входа во дворец и пройти к тронной зале проще всего… было, раньше. Сейчас на эту главную улицу лучше не соваться, у меня темы для ночных кошмаров и без того, свои есть. Большой ошибкой Трора было, когда он услышал о драконе, приказать запереть главные ворота. Дракону это не помешало, а несколько сот жертв, преимущественно женщины и дети, полегли именно там. Дори с полусотней своих мастеров и их семей чудом уцелели, когда обрушение сводов повредило запорный механизм и окончательно отрезало этот путь к бегству, они выбрались через западную террасу и вскоре влились в основной поток беженцев. Но поскольку дворец – это вот именно что огромный сложный комплекс, практически город в городе, то вход туда, по счастью, не один, вот к условно ближайшему, западному, я и шкандыбаю. Условно – потому что хоть он и западный, но тремя уровнями выше того места, где я вышел из мастерской Каты. Если б пошёл направо – то вышел бы на ту самую главную улицу, пришлось бы дать приличного кругаля, зато куда меньше восхождений. От этой главной улицы отходят боковые, опоясывающие гору на разных ярусах, и есть, ессна, улицы и выше, уже перекрёстков с главной не имеющие, между ними лестницы, кое-где и подъёмники – иногда с этажа на этаж надо попадать прямо очень быстро. Сейчас все они, конечно, не работают, ну и разница высот между потайным входом и западной террасой – а искомый вход во дворец прямо напротив неё – в переложении на привычные нам понятия наверное с пятиэтажку. Схема примерно такая – поднимаюсь на уровень выше, прохожу по улице в направлении от периферии к центру, поднимаюсь ещё выше и так далее, пока не окажусь на площадке, с которой в одну сторону – выход на эту самую западную террасу, в другую – вход во дворец, это место описано и Дори, и Бофуром довольно подробно, не спутаю. Тут может поджидать та проблема, что вход в дворцовый комплекс окажется закрыт – потому что по общим свидетельствам, никто из дворца не эвакуировался этим путём, только застигнутые катастрофой на западных улицах. Из дворца выводили руководившие эвакуацией по восточной стороне Торин и Двалин, по северной – их братья. В немалой степени благодаря их действиям удалось спасти достаточно много народу и при этом не увеличить количество жертв за счёт давки и паники. Судьба тех, кто оказался отрезан в нижних ярусах, особенно по восточной части, где лестничные пролёты рушились словно в пряничном домике, кто был в тот момент в шахтах, неизвестна детально, но понятна в принципе. Но если уж я справился с волшебным замком на потайной двери, то тут уж поди тем более… если, в смысле, проблема чисто плана «в суматохе не нашли ключ». Могло всё-таки и завалить чем-то… тогда придётся пилить до следующего, северного. Лишь бы не до восточного, вот там-то точно всё плохо, проблем с дверями не будет по отсутствию оных.       Короче, сколько можно оттягивать неприятное. Крадусь я предельно тихо, я для перестраховки на входе разулся (и ноги у меня, честно сказать, малость уже оледенели), но проблемы со слухом зафиксированы у меня, а не дракона. Ничего невозможного в том, что он почует вибрацию от ожившего дверного механизма, свежий ветерок, да и просто мои шаги, гораздо раньше, чем я – как он тихонько змеится навстречу незваному гостю, всё, что я могу сделать – это чтоб он не увидел меня раньше, чем я его.       Во вселенной не так много технологий невидимости, вот эта – самая мерзкая. Во-первых, дико холодно. Это не нормальный такой морозный холод, это именно то, наверное, что называют «прошибает холодным потом» – что-то липкое, противное, не то чтоб забирающее всё тепло, но затрудняющее его выработку. Мир словно погрузился в грязную воду, всё стало таким серым, что чёрно-белый фильм в сравнении с этим – просто наркоманический трип. На какой-то миг я испугался, что моё цветовосприятие теперь рухнуло, оставив в безнадёжной вышине и хоббитов, и гномов, в самый низ эволюционной лестницы. Но нет, скользнув взглядом по узорам на стенах, я убедился, что каким-то образом оттенки я всё же различаю. Каким-то образом даже не хуже прежнего…       Во-вторых, все движения как сквозь студень, выходят неловко, осознаются с запозданием, как во сне. Словно тонешь в ледяном, вязком болоте, нелепо дёргая руками и ногами и получая неадекватную отдачу от мироздания. Ну нет, надо как-то приноровиться, тут мосты над пропастью встречаются, лестницы довольно крутые, сверзиться сейчас только и не хватало…       Так что спрашивать меня о том, как мне показался великолепнейший эреборский дворец, как впечатлили его архитектура и дизайн, будет бессмысленным. Да, посмотрел я этот ваш дворец сколько-то, насколько это возможно при необходимости следовать кратчайшим путём от точки А до точки Б, и при очень умеренном освещении к тому же. Ну, могу сказать, что в большинстве коридоров и помещений очень высокие своды. Иногда просто пиздец высокие. Глазомер у меня никогда нормально не работал, но если пользоваться земными аналогами, то в мелких коридорах средних ярусов получается минимум метров 5, потому что точно выше потолков сталинок, в которых я бывал, а чем дальше и выше этажом (или полуэтажом, планировка тут не коробчатая, посложнее), тем сильнее растёт размах и вширь, и ввысь. Местами, наверное, 10 метров как нехер делать. Нахрена оно народу, у которого рост редко превышает мой? Ну, думаю, из соображений вентиляции, которая в подземных на большую часть сооружениях отдельный технический вызов. Естественной, как я понял с объяснений старших гномов, не ограничивалось, оно б и не получилось, какие-то системы нагнетания воздуха были разработаны ещё в Мории, в дальнейшем неуклонно совершенствовались. Сейчас всё это, разумеется, не работает, и на качестве воздуха это сказывается. А в нижние ярусы, наверное, лучше вообще не соваться без респиратора, там наверняка подтягивает газ из глубин, а помещения там скромнее параметрами. Всё опять же логично – на конструкции нижних ярусов приходится куда больший вес, там не размахнёшься, стены толще, потолки ниже. Какое счастье, что мне туда не надо.       Оценить вблизи те самые «вечные светильники» возможности не представилось – они в основном располагались высоко. Да, большинство из них угасли или на пути к тому. Балин объяснял – они основаны на веществе, способном запасать свет. Их заряжают в самый длинный день от зари до зари под солнцем, и большой, да по уму сделанный светильник после этого может работать сто лет, а какие помельче, похуже – те половину, или даже четверть, этого срока, после чего их нужно снова заряжать, и работают они так 10 циклов, то есть 1000 лет, после этого уж заряжай ни заряжай – кончилась, истаяла сила. Вещество, как водится, редкое, единственное месторождение в Мглистых горах выгребли полностью, возможно, есть ещё в северных областях, но их разведать не свезло ввиду орков и балрога. В Эребор привезены обширные запасы, но всё же они конечны. Так что да, однажды этих светильников не останется у гномов вовсе, а пока вот благодаря тем из них, что были изготовлены-заряжены незадолго до трагедии, я могу не прибегать к риску использования собственных осветительных приборов. Они встречались кое-где и по улицам и лестницам в моём пути до дворца – спасибо, чисто позволяли определить, в каком направлении двигаться, подсвечивать себе мобильником всё равно приходилось. В одной руке кейс, в другой мобильник, если надо свериться с картой – приходилось останавливаться. А во дворце с мобильником лучше не рисковать, тем более заряда у него одно деление осталось. Смешно сказать, одним из аргументов, почему идти надо мне, было мною же сдуру ранее упомянутое чуть лучшее, чем у людей, сумеречное зрение. Вы ж днём в тёмных очках ходите, вам мрак родная стихия… Ну блядь, в полной темноте не вижу и я, и никто вообще, кто не обладает какими-нибудь наворотами типа эхолоции! А вот тут уже было соображение за использование кольца – нет, способности видеть в полной темноте оно носителю не даёт, вроде бы… кажется, в полной темноте Бильбо в нём не бывал… но скудость освещения становится в значительно большей мере безразличной. Горлум вон неплохо к пещерному мраку за годы адаптировался, хоть кольцо и не носил постоянно, если заблужусь тут, получу возможность повторить его увлекательный путь. Рыбы тут, правда, нет, то есть, где-то в самом низу, в подземных реках, мож, чего-то и есть, а здесь нет даже крыс. Всё живое избегает соседства с драконом. Так что, наверное, даже рыба уплыла куда подальше. Ну, совокупными заслугами генетики, проклятого кольца и вечных светильников (могли б встречаться и почаще, сволочи, двумя другими факторами я всётки, боюсь, не вывезу) я всё ещё нигде не переебался. Даже мозаичные панно на стенах и всю эту резьбу-вязь по колоннам частично оценить можно б было… если б было до того. Во-первых, хоть останавливался немного передохнуть я регулярно, злоупотреблять этими паузами позволить себе не мог, во-вторых, музейным настроениям предаваться тупо не получилось бы вообще. Кольцо меняет ощущения, восприятие. Люди ощущают что-то подобное в состоянии сильной интоксикации – алкогольной или инфекционной. Может казаться, что скользишь, опрокидываешься, падаешь, стены и потолок то медленно, как части слишком тяжёлого, тугого механизма, движутся, то плавятся, размывая границы, и полумрак и дефицит кислорода этому только способствуют.       Чтоб отвлечься, пытался упорядочить в голове то, что успел узнать о гномьих родственных связях. В голове оно упорядочивалось с трудом, тут бы ручку с бумажкой, но во-первых вот уж не до чего щас, во-вторых я и на бумажке б десять раз запутался, надо ведь не только нисходящие линии отмечать – отцы-дети-внуки, но и боковые – сёстры-братья-племянники. Ну, тут почти все обращаются друг к другу «кузен», а то и «брат», и это уже очень сильно напоминает восточное «кардешим». Не, родные братья тут действительно есть – например, Балин с Двалином совершенно точно родные, звучало между ними чото про «НАШУ маму». Оин с Глоином, кажется, родные тоже. И Бофур с Бифуром, а вот Бомбур им кузен… В нашей с Ктулхой культурной среде западное слово кузен пока мало используется, а ведь хорошо заменяет громоздкое «двоюродный брат» и «двоюродная сестра» (а уж как не хватает аналога немецкого geschwister, господи), а в каких-то языках есть, кажется, специальные слова для всех степеней -юродности… Лично как по мне, правда, двоюродные да, это ещё как-то значимо, а троюродные, четвероюродные и далее – это кто ваще такие? Ни с кем таких степеней родства своей земной семьи я тупо не знаком. Они где-то живут, но им до нас так же параллельно, как и нам до них. Тут-то, конечно, ситуация иная, компактно проживающая национальная (расовая, точнее) общность с сильными родоплеменными традициями, тут, наверное, и десятиюродные учитываются… или десятиюродные они тут уже все друг другу? Родители Торина, Траин и Дафф, оба были в семьях единственными детьми, так что именно двоюродных у него нет. У деда его Трора был младший брат Грор, а у того дети Наин и Гроин, соответственно, в Железных холмах у Торина есть троюродные – например, Даин Железностоп. Но есть и здесь – в смысле, в Эреборе, а потом Синих горах. Со слов сплетника Альфрида Дафф Огнебородая (вообще безбородая, по факту) Дузу Огнебороду была падчерицей, но формально-то родной дочерью. У Дуза того был родной младший брат – Браз-каменотёс, будучи много младше, лет на 15 минимум, женился-то он гораздо раньше брата, ещё в Мории, на одарённой простолюдинке Яре, их старшая дочь Блана была среди первых невест в свежепостроенном Эреборе. Внука, которого она на радость Бразу и Яре родила, назвали Балин. Да, а второго сына потом – Двалин. Таким вот образом спустя годы, когда подросший принц Траин женился на Дузовой дочке Дафф, и получились Балин с Двалином кузенами Торину. Такое и в человечьей жизни случается, что дядя и племянник одного возраста, или один кузен другому годится в папки, а у гномов это сплошь и рядом, потому что обычно шаг между детьми одних родителей – лет 9-10. Можно больше, вот у той Бланы с её младшим братом разница была лет 25, как-то так и у самой Яры с Юром. Юр от своей зомби-жёнушки родил только одного сына – Богура, папу Бофура и Бифура, а Яра с Бразом кроме Бланы, мамы Балина и Двалина, родили ещё Бангура – папу Бомбура. То есть, Бофур и Бифур с Бомбуром – троюродные, но поскольку их отцы росли вместе, да и у матерей какая-то такая же ситуация была, то все трое друг другу как родные, их семейства и жили-то то ли по соседству, то ли даже в одном доме. А как там звали брата Каты и его жену? Дори, Нори и Ори – кажется, их внуки. Осталось разобраться, с которой стороны к этому чудовищному конгломерату прирастают Оин с Глоином…       Не, так жить нельзя. Я остановился, поставил кейс, сделал несколько шагов туда-сюда и махов руками, приноравливаясь к новой физике и вводя некие внутренние корректировки. Теперь движения получались скользяще-танцующими, размышлять, действительно они таковы или это искажение восприятия, мешал ещё один фактор.       Бильбо упоминал, что иногда он словно чувствовал на себе чей-то взгляд. Распространённое выражение, которое я никогда не понимал. Как ты можешь чувствовать взгляд, если ты только не плачущий ангел? Ты можешь ЗНАТЬ, что на тебя смотрят сейчас, можешь по различным признакам понимать, что поблизости кто-то находится – слышать шорохи, дыхание, быть может, даже ощущать тепло, если кто-то спрятавшийся совсем близко, но чувствовать взгляд – невозможно! И однако, сейчас я именно чувствовал взгляд, так же несомненно, как чувствовал бы упирающийся в грудь перст. Этого взгляда было как-то слишком много, и он был не неприязненным, как описывал Бильбо, что-то гораздо более тяжёлое. Нечто на другом конце канала связи, коим является кольцо, обнаружило смену носителя и несомненно, как-то реагирует на это.       КТО ТЫ.       Это было не голосом в голове, этот вопрос не звучал, а проявился как мысль, чужая мысль в моей голове, серия импульсов извне, достигшая моего сознания – телепатия, в общем и целом, примерно так и выглядит. Ой, прости, ну некогда мне пускаться в объяснения, в конце концов, ты тут сверхъестественное существо с нереальным могуществом (сейчас, правда, здорово урезанным), ищи ответы сам, ломай свою призрачную голову, как раз будет чем заняться до возрождения… Морок сгустился, почти обратившись наброшенной на шею удавкой. Я остановился, чтоб выровнять дыхание.       «Саурон, будь столь милостив, отвали. Я взял это кольцо ровно на один день, чтоб сделать ровно одно дело, потом верну тому, кто мне его дал. Мы друг для друга – не более чем прохожие, случайно встретившиеся взглядами…»       Взгляд впивался ещё острее, злее – словно ледяные острые зубы проходятся, только не по коже, по душе.       «Ты не человек, жизненной силы в тебе много больше. Но ты не эльф, в тебе нет их света. И ты не маг… Ты вообще не творение Эру!»       В этом беззвучном голосе даже своего рода интонации появились. Такое… удивительное злобное восхищение.       «Представь себе, вашей Ардой вселенная не ограничивается. Не бери в голову, как тебя это касается? Да, я не отсюда, поэтому я вообще ничем тебе не полезен, я уйду так же, как пришёл, править этим миром мне в кошмарном сне не снилось, мне здесь в принципе не климат. Так что проводник злодейской воли из меня худший из возможных, не в силу моральных качеств, конечно, а в силу обстоятельств».       За очередным поворотом замаячил неверный, сумеречный свет, и через минуту я оказался именно там, где предпочёл бы не оказаться – на небольшой площадке над бездной, расходящейся в стороны монументальными лестницами. Лестницы были, по счастью, довольно пологими, но, увы – без каких-либо перил. И почему, будьте любезны объяснить, гномы и эльфы считают себя такими уж разными? Понятия о технике безопасности у них, к примеру, одинаковые.       «Тебе страшно».       «Конечно, страшно! Где-то там, внизу, в сокровищнице, спит дракон. Прямо на голову я ему, если что, не свалюсь, там пара перекрытий уровней должно быть, но если чуткий сон этого создания нарушится, плохо, боюсь, будет всем. Ну то есть, тебе-то, конечно, не плохо, ты глобально не здесь… но колечко, кстати, будет похерено на хрен знает сколько времени, оно тебе точно надо? Вот и не зуди под руку… под ногу…»       Кого я обманываю… никого я, понятно, не обманываю, да и цели такой не ставлю. Просто беседу поддерживаю. Мои сложные отношения с высотой никуда не делись, при всём понимании основательности гномьих подходов к строительству. Всё же и о том, что это место стояло заброшенным много лет, без ухода, без ремонта, предварительно во многих местах шарахнутое драконьими тыгыдыками, немало было сказано. И чёртовы эти лестницы хоть и широкие, но без перил. Жмусь к стенам, как к родным, чем дальше я от края, тем спокойнее. Что в этом состоянии сонного кошмара наяву хорошего – притупляется и страх, он ощущается так же, как всё сущее вокруг – видится, словно сквозь тёмную пелену. Потому что это словами не описать, как я боюсь высоты, особенно большой высоты, а здесь она и думать не хочется, какая. Беглого взгляда в сторону пропасти, её противоположных стен, выходящих туда галерей уровнями выше и ниже, хватает. Да, штормит меня, вроде, не настолько сильно, но мало ли… Но только ли об этом страхе речь. Спрашивать, боюсь ли я Саурона, бессмысленно в самой постановке вопроса. Это чувство страха – часть того тоскливого серого морока, которым оборачивается невидимость. Страх этот безадресный, размытый – самый паршивый из всех видов страха, самый гнетущий и отвратительный. Когда ты боишься чего-то конкретного, ты хотя бы как-то с этим можешь работать. А это – состояние…       Бильбо о подобном не рассказывал. Просто говорил «иногда не по себе». То ли скромничал, то ли в том дело, что к нему внимание с той стороны кольца было меньше. Если это понимать – что это не моё, это наведённое, как и обнимающий со всех сторон липкий холод, и колышущаяся перед глазами тоскливая серость – то и абстрагироваться от этого, пустить фоном легче. Или говорить себе, что страх этот более обыденный, связан со специфической гномьей архитектурой или почивающим внизу своенравным ящером, а тут хоть найдётся, какие уговоры себе говорить. Два пролёта уже преодолел, так-сяк, совсем скоро достигну следующего уровня…       Так что если речь о том, боюсь ли я тебя, Саурон, то давай отвечу, что да, потому что бояться существо неизвестной, явно превосходящей природы, отнюдь не преисполненное к миру любви и доброты – это, в общем-то, нормально. Ты ведь примерно это и стараешься внушать – страх, отвращение, ну, некоторым ещё рабское подобострастие, основанное опять же на страхе… Вот и вся палитра, вроде бы. В том и дело, что я понимаю, что эта серая липкая тоска, этот глубокий, противоречащий самой жизни холод, этот давящий, тянущий жилы страх – это ТВОИ чувства, ввиду несколько иного соотношения сил не только ты смотришь в меня, но и я в тебя.       На площадке очередного уровня – ну как площадке, такой же узкой опоясывающей пропасть галерее, и так же без перил – я остановился перевести дух. Интересно, что вес чемоданчика в этом состоянии ощущается иначе, словно в самом деле движешься в более плотной среде (и это логично, потому что я сам теперь, получается, менее плотный), но пальцы мне его ручка надавила прилично. Легко ли даже просто двигаться под грузом таких ощущений, под пристальным, недобрым взглядом, с шорохом беззвучного голоса в голове – так должны шевелиться на ветру лёгкие, истончённые тлением кости? Ничерта не легко. И в то же время, двигаться это единственно возможное, движение (трение, сопротивление) даёт хоть каплю тепла, если остановиться – эти ледяные зубы, со всех сторон втыкающиеся, сомкнутся. Что ж, в каких только условиях не приходилось работать. Всех не помню сейчас, только и знаю, что зачастую – в ужасных…       «Ты говоришь, что не принадлежишь этому миру, но это я знаю и так – я чувствую, как бьются оба твоих сердца. Тебе не нравится то, на что тебе пришлось пойти. Так ради чего? Разве кто-то из них тебе так дорог?»       Вот и следующий уровень. Здесь, наверное, покои всякой придворной челяди. Ну, тех, кто должен был готовить тронную залу к торжественным приёмам. …Нормальная тронная зала вообще, с глубокой дырой в центре. Это чтоб, если визитёр не был достаточно почтителен, решить эту проблему быстро и кардинально?       «Нет. Просто я это могу. И это лучше, чем оставить всё как есть. Драконы вернутся под крыло своих опекунов, им придётся, конечно, повозиться с исправлением огрехов социализации, но как-то справятся, гномы получат своё драгоценное родовое гнездо обратно… Чем плохо? В противном случае – дракон рано или поздно проснётся, подпортит этот культурный памятник, натворит разрушений и смертей ещё где-нибудь, потом его самого в конце концов убьют… Что хорошего? Я не люблю бессмысленных разрушений и смертей, Саурон».       Намёк, надеюсь, понят.       «Но ты не держишь мысли о том, чтоб уничтожить меня, главного автора бессмысленных разрушений и смертей здесь? Не потому же, что не считаешь себя в силах?»       А потому, что это было б честолюбивым замыслом, а это уязвимость для твоего влияния, ага. Хохмить на тему коммунизма в Средиземье можно сколько угодно, а вот что с героями, возмечтавшими избавить мир от главной угрозы, делать, у тебя явно ступора не будет. И с чего б мне считать, что я могу тебя уничтожить? С чего б считать, что силы хотя бы равны? Это будет натуральное сравнение тёплого с длинным.       «А зачем? Чтоб местным воинам света не к чему было стремиться? Если у тебя сильно чешутся твои бесплотные кулаки, Саурон, то просто наберись терпения, оно у тебя по любому должно быть на зависть, у вас тут короткие временные отрезки вообще не в моде. По вашим меркам, твоё пробуждение буквально завтра, там и покуролесишь, и полагающихся лещей получишь, всё по законам жанра… Нет, мне это не нравится, мне это совсем не нравится. Ни пытки и убийства, ни поджоги и разрушения, ни вырубка деревьев. Но я не твой противник так же, как и не твой соратник».       Наконец-то. Я на месте. Удостоился собственными очами видеть знаменитый, в песнях воспетый, гномий трон. Пока что получается, зарисовал Торин его весьма точно, практически чертёж. Ну, хоть одна гора с плеч. Теперь главное не думать… никаких лишних мыслей не думать. Например, о том, что ещё обратно, какое обратно, когда дело не сделано. Не осознавать, что я, действительно, в самом сердце чёртовой горы, какая ж она, блядь, огромная, при всей своей одинокости. Я это и снаружи оценил, мегалофобией не страдаю, просто понимаю, что это выше любой хренадцатиэтажки, до которой дошёл строительный маразм в моём городе. И да, это заставляет понервничать, когда ты понимаешь, что находишься в самой сердцевине такой дуры, и тебе ещё нужно выйти обратно, это только в какой-то мере легче, чем дойти сюда. Да, по лестницам вниз, а не вверх, да, и кейс порожняком… а вот помню я, на сколько пролётов поднимался, где она, та галерея, от которой кратчайший путь к западной террасе? Этого в моих инструкциях не было, как бы предполагалось, выйдя к лифтовой шахте, я и сам увижу-пойму, куда мне подыматься… Не время щас для подобных мыслей. И для того, чтоб мозги сверлила та фраза Бифура «А кто сказал, что это выход?». Дверь Каты никогда не открывалась изнутри, Бофур допускал даже, что это невозможно. Что будет, если она закроется? Этого, конечно, не допустят, нет… Не может же её, блин, ветром захлопнуть, здоровенную каменную дуру. Дверь открывалась лишь этой ночью после Дуринова дня – а что мы знаем об этой ночи, кроме того, что произошло в эту дату в истории семьи ушанки и топора? Что это самая короткая ночь в году. В подгорном городе сложно засекать рассветы, может, это Бофурово поэтическое преувеличение, что возвращалась Ката с первым лучом рассвета… Или, если к первому лучу рассвета я не успею покинуть сие гостеприимное место тем же путём, каким вошёл, мне придётся искать другой выход? Я кое-как дополз оставшиеся метры и привалился к каменному подножию. Вот у владельцев кольца постоянно зудит его надеть, а у меня – снять. Различать провода и индикаторы мне эта паскудная хмарь полностью, конечно, не помешает, но так хочется без этого вот! Кто тут на меня смотрит, в конце концов? Дракон если и приоткроет глаз, сквозь перекрытия меня не увидит…       «Твоё нежелание решать проблемы Арды входит в некое противоречие с тем, что ты здесь, не правда ли?»       Я заполз на сиденье, отвлекая себя размышлениями, записывать теперь в список достижений «сидел на троне Трора» или как. Надо по завершении миссии предложить Торину поупражняться в сквернословии на эту тему. Так-то выражений для неких бесплотных уродов, пытающихся в троллинг, у меня и своих навалом, но мало ли, что новое подскажет?       Просто снять кольцо, господи, ну нахрена оно мне, это ж смешно. Я один в этом огромном тронном зале, не от кого прятаться. Просто снять, и не смотреть в сторону тёмного провала в стене – гораздо больше, чем занимали б самые помпезные двери, кажется, это всё-таки часть стены обрушилась… Не думать, что эта дыра дракону, поди, вполне по размеру (а если и нет – расширит, блин), что ему там делать, он внизу, среди своего обожаемого золота… Не думать о том, что перекрытия – они вот тут, подо мной. Под троном и так далее. А в нескольких метрах от меня никаких перекрытий нет, эта скважина – шахта огромного, с гномьим размахом лифта, Торин же говорил что-то такое, про лифт во дворце, просто я не понял, что он аж в тронном зале, она сквозной дырой соединяет все уровни дворца, включая и сокровищницу, много ль времени надо Смаугу высунуть башку из этой дыры, а что дальнобойность его пламени раз так в 10 больше расстояния от края до трона, я понимаю слишком хорошо…       «Как говорил великий Карлин, планета в порядке, это людям пиздец. С одной стороны ты, соглашусь, проблема Арды, с другой – кажется, ты в местном пантеоне единственный, кому в настоящее время есть до неё дело? Да, мне несимпатичны миры, в которых есть специальная вакансия концентрированного и при том абсолютного зла, существующего для того, чтоб добру было, чем заняться, так что можно, всё это будет происходить как-то без меня? В конце концов, если б ты действительно был такой уж проблемой, у вашего всемогущего создателя не нашлось бы и для этого какого-то подходящего слова? Как сотворил – так и… растворил. Скорее верно то, что все твои выебоны вполне согласуются с планами Эру».       Ручка выпала из моих рук – счастье, что не скатилась с трона, не упала в пропасть, но в тот момент я об этом не думал. Я скрючился на сиденьи, изо всех сил пытаясь не орать. Хотя смысл уже бояться, не глянул бы на тебя ехидно из тьмы внизу огромный жёлтый глаз. Когда из тьмы вверху смотрит огромный красный глаз – не ехидно, пульсируя шоком и яростью.       «ЧТО?»       Я нашарил ручку, сжал покрепче. Только два угла шестигранника закрепил… такими темпами, через сколько дней гномы начнут обсуждение, снаряжать за мной спасательную экспедицию или как? Самое время вспомнить, что показывать тебя планировалось слегка не мне, и Лавкрафту даже не пришлось бы отвлекаться на инженерные извращения, сидел бы себе на каком-нибудь мордорском камушке, пырился в багровое око, стишки замысловатые сочинял… Ну, для этого надо было попасть в другой исторический период, а для этого кое-кому унять свои буйные фантазии вовремя…       «Ну, согласись, это логично. Функция как у сатаны в верованиях того мира, из которого я пришёл. Искушать, сбивать с пути истинного, всячески портить совершенное, чтоб в борьбе с тобой оно возвращало утраченное совершенство… То есть, в моём понимании совершенство в любом случае какое-то невнятное, но кто меня-то спрашивает. Сама мысль в общем понятна, ты уравновешиваешь систему. Мы тут как раз недавно говорили о важности конфликта в произведении, ну и вот поскольку ты, как бы сказать, живёшь в книжке… Не вникай. Я о том, как появился ваш мир, рассуждать не собираюсь – не знаю и знать не хочу, главное что ты веришь, что и мир, и ты сам создан валар согласно плана Эру. Вот натворили они прекрасных и мудрых эльфов, смешных и деловитых хоббитов, суровых и тоже деловитых гномов, людей, которые тоже какими-то достоинствами отличаются, прочей разной шушеры… Понятно, на микроуровне всем им есть чем заняться – трудиться, любиться, песенки петь, детишек растить, которые один другого краше, но для самих создателей такой совершенный и преисполненный благодати мир – это как законченное произведение, в котором уже ничего не нужно дописывать и редактировать, положил на полочку и сиди, лечи глинтвейном депрессию от наступившего творческого вакуума. Чтоб наблюдать, как развивается сотворённый мир, в нём должно хоть что-то происходить, разве нет? Кому интересно б было читать книгу, в которой нет проблем и соответственно простора для подвига? Правда, ты тут не один отдуваешься, даже и после Морготовой отставки, эти все тоже не дураки ж войну какую-нибудь развести…»       Серый сумрак закручивался всё быстрее, плотнее, превращаясь в смерч, почти отрывая меня своим психованным танцем от окружающей каменной реальности полностью. Я вцепился в широкий подлокотник, выпрямляясь, почти утыкаясь носом в расшиперенный пучок проводов. Да почему нельзя дать мне нормально работать, блядь?!       «Ты хочешь сказать, мои действия Его устраивают?!»       Ёб твою мать. Да откуда я знаю-то. Вы сами этого вашего создателя когда последний раз видели? А я ни разу, и не горю желанием.       «Это просто предположение, на основании аналогии… Согласно официальной доктрине, сатана – князь мира сего и всё такое, но без воли божьей ни один волос с головы человечьей не упадёт, именно бог попускает случиться искушению, всякого рода проводники дьявольских идей нужны были для того, чтоб на небе святых прибавилось, одержимые – для того, чтоб верующие продемонстрировали посредством чудес крепость своей веры. Правда, когда перестали жрать хлеб со спорыньёй, и одержимых поубавилось, и всяких явлений делегатов что свыше, что сниже, но это совсем другая история…»       Каким-то неимоверным усилием, наполовину наощупь, мне удалось закрепить ещё один угол. Если сейчас очнусь и окажусь в сегодняшнем утре – пошлю вместо себя Лавкрафта. Ну да, кто ж знал, что колечко таким разговорчивым окажется…       «Я действую по Его воле?!»       Несмотря на весь спектр мерзких ощущений, я едва не расхохотался. Кто-то из нас тут тупой, и вовсе не факт, что Саурон. Всё это время я подразумевал нечто вроде того, что антагонизм весьма условный, что своевольные дети, так сказать, хоть головняков и дают, но и радуют наличием своей воли и смекалки, но кажется, подростковый бунт пока далёк от стадии возможного примирения с родителем.       «Ну в конце концов, он же создал тебя таким? Способным перечить… Это, кстати, один из моих любимых вопросов верующим – откуда взялась изначально эта противная сторона. Не в смысле историй со змеем и яблоком, и даже не в смысле любопытства одних и гордыни другого. Откуда сама мотивация к проявлению именно непослушания, именно гордыни? Свобода воли означает возможность выбора не только того, что тебе хотелось бы видеть выбранным, но – почему непременно должно возникнуть желание употребить эту свободу к чему-то предосудительному? Прежде действия возникает желание всё-таки… Я это к чему – тебя в принципе можно же назвать верующим? Может, ты ответишь?»       Серый морок вдруг распался, растаял, словно втянулся в тонкие щели между камнями, словно дым над догоревшим костром развеялся. От неожиданности я едва не выронил ручку вновь. На всякий случай проверил кольцо, хотя лёгкая дрожь изображения, словно я смотрю сквозь воду, свидетельствовала, что оно всё ещё на мне. Ну, видимо, в глюках пока технический перерыв, не жаловаться же на это. Стало быть, надо заканчивать следующий угол…       Он вернулся, когда я замерял угол прямоугольной панели. Хорошо, что я не успел слишком-то отвыкнуть от клубящегося перед глазами мрака и цепкой хватки его взгляда, и хоть и хотелось, как амёбе, попавшей в неблагоприятные условия, максимально втянуться, я сумел не скосить угол.       «Слушай меня, пришелец. Я позволю тебе закончить твою работу. Я не буду смотреть в тебя, ты не будешь смотреть в меня. При одном условии – ты поклянёшься надеть кольцо ещё хотя бы один раз».       Снаружи, естественно, была уже кромешная тьма. Тут и кольца никакого не надо, я б споткнулся о беднягу Бильбо, если б его местоположение не обозначалось огоньком трубки.       – Э? Ты что, так тут и сидел?       – Ну да. Вот-вот уже Фили должен на смену придти, как раз по дороге, поди, его и встретим. Торин и пошёл сказать, чтоб сменили меня часа через три, да взяли фонари. Как тут идти-то, в такой темнотище.       Я покачал головой. Очень, очень во многом мы задним умом крепки. Шли хоть на закате, но ещё посветлу, о фонарях в обратную дорогу не подумали – все мысли были о текущих задачах. Идти-то всего ничего – чисто по расстоянию, но местность очень пересечённая, драконье пламя тут выжгло все кусты, на сучках которых можно глаза оставить, всю траву, в которой могли б запутаться ноги, но камни и рытвины-то, большие и малые, остались. Ну ладно, у меня многофункциональная ручка, не пропадём.       – Держи, возвращаю твой трофей.       О финальном разговоре с Сауроном решил говорить как дойдём, опять же всему честному собранию. Пока вот обуюсь, закурю… три часа не курил, ссука, просто на всякий случай, хотя если ящер незнакомые запахи может почуять, вот аж настолько издали, то никотин тут уже ровным счётом ничего не изменит. Кратко заверю, помахав почти пустым кейсом, что всё пучком, миссия прошла успешно и то, чего я опасался больше всего – что экранирующие свойства стен преодолеть не удастся и придётся перемонтировать всю байду где-нибудь в том, что осталось от восточной террасы – преодолено, усилитель работает даже лучше, чем я рассчитывал, потери за одной стеной не фиксируются вообще, настолько малая величина, за двумя уже фиксируются, но совершенно ничтожны, дальше я шароёбиться уже не решился, завтра при свете дня сгуляем к восточному склону и оценим, чо как там. Ну или с пульта ТАРДИС попробуем, теоретически возможно, местоположение разлома она определяет. Теоретически можно даже продублировать призыв и от нас, но это если я разберусь, как.       Спустились практически благополучно, хватаясь друг за друга и зубами за воздух, когда камни под ногами съезжали и проворачивались, постояли, приглядываясь-прислушиваясь. Когда там пройдут эти три часа, нашим товарищам определить явно легче, чем нам, пока, во всяком случае, шагов Фили не слышно, да и свет из открывающихся дверей мы б увидели. Пока что света, кроме переведённой в режим фонаря ручки – только звёзды над головой. Луне-то ещё расти и расти, и она сейчас, видимо, где-то там, за горой. То есть, темень почти совершенная – какая и должна быть в безлюдных на много километров вокруг местах (огни Озёрного отсюда опять же не увидать – загораживает ближайшая каменистая гряда, отрог или как это называется, ну и то, что осталось от Дейла, в какой-то мере. Чёрное на чёрном очень сложно различать – вот слева метрах в трёх отрог этот, справа разрозненные каменюки разного калибра, некоторые в наш рост примерно, впереди, вдали на горизонте – тоже холмы, а за ними тёмная полоса Лихолесья… Короче, этот пейзаж с удовольствием взял бы кто-нибудь религиозный как иллюстрацию к стиху «земля же была безвидна и пуста». Бильбо ёжился неприязненно – всё понятно про оставшегося без пригляду и воспитания бедного чешуйчатого ребёнка, чего уж, но порядку для стоило б всыпать ему по чешуйчатой заднице. Гномы говорят, раньше красиво тут было, вот же, превратил, гад, хорошее место в пустыню. Дроздов распугал, да и прочую живность, какая тут наверняка была. Испортить-то, уничтожить – недолго… Иной раз, бывает, сидишь у камина, смотришь, как огонь полешками лакомится, грустно немного – сколько лет это дерево росло, а сгорает за одну ночь. Но благо, леса вокруг Шира покуда не оскудевали, почти исключительно сухостой на дрова и идёт, а срубишь и крепкое, хорошее дерево – амбар обновить или мост через реку – так видишь при этом, как мал-мала-меньше вокруг смена ему подрастает, знаешь, что не нанёс великого ущерба. А здесь что же? Там, на востоке и на юге, и так, говорят, пустынь хватает. Тёмный враг, говорят, накуролесил, ненавидит он деревья… Ну хз, пожал плечами я, может, и накуролесил, но так-то пустыни и естественным путём образуются и существуют, не только антропогенное (или как в данном случае? Майягенное?) опустынивание бывает. Засушливый климат, мало подземных вод, мало ветровых заслонов… Пустыни на жителей более зелёных и комфортных краёв наводят уныние, но и в пустынях есть жизнь, есть виды, адаптированные именно к таким условиям. Оно так, вздохнул Бильбо, всяк кулик своё болото хвалит, думается, вполне искренне – потому как дом родной, где всё его, всё под него подстроено… Потому ли, что это цель их путешествия, крайняя точка, после которой уже обратный путь предстоит, или потому, что такое тоскливое это место, тёмное, безжизненное, носящее печать разрушений и смерти – так щемит сердце при мысли о доме, как думаете? Не мысль это даже, а некая дрожь малодушная в голове: сейчас закрыть бы глаза (от этого не много изменится-то, всё одно с открытыми не много б мы видели, кабы не фонарь, только и понятно, где небо, а где земля), открыть – и стоишь ты в родной гостиной, и темно и холодно только оттого, что камин прогорел, но ничего, растопишь заново, зажжёшь свечу ещё, нальёшь чаю душистого, да сядешь слушать, как трещат дрова, шелестят кусты за окном, часы на стене тикают… Дома ни темноты, ни тишины такой не бывает, там спокойно, мирно, а тут – мёртво, жутко. Тогда только, верно, и познаешь в полной мере любовь к родине, когда достаточно надолго её покинешь. Когда которое уже утро просыпаешься не в своей постели, знаешь, что не увидишь ни умывальника своего, ни любимой фарфоровой чашки (бабушки из Туков наследство), не выйдешь с трубкой на крыльцо, у которого каждую щербинку, каждый камешек в идущей от него дорожке знаешь, и как ноги по этой дорожке ходить привычные, ни за какой выступ не запнутся, так и взгляд по этим узорам, как по родным дорогам, ходит – узоры ли это ковра на полу, росписи на тарелке, трещин в доске или камне, плетей вьюна, ветвей дерева, и рука знает, какова наощупь и по весу рукоять кочерги, и кольцо дверное, и ветка старой яблони со всеми её изгибами, и ухо знает, какая половица как скрипит, какой чайник, какая кастрюлька на огне какую песню поёт. Где-то далеко-далеко сейчас кусты роз качают крупными тугими бутонами, когда ветви деревьев, по которым прыгают ночные птицы, роняют на глянцевитые листья и нежные лепестки капли росы, в плотно сжатых венчиках маков и петуний шебуршатся во сне устроившиеся на ночлег насекомые, тихо шелестит гравий под лапками совершающих ночной променад лягушек. Когда, бывало, не спится – выйдешь в ночной сад или просто окно отворишь, и эта прохлада с запахом цветов, земли, трав, со стрёкотом сверчков и теньканьем птичек словно по голове так ласково погладят, и какие тут тревоги... Если б побывали вы в наших краях в ту пору, когда цветут яблони! Яблонь у нас много, в редком саду нет ни одной, а есть целые сады великих, крепких деревьев, ветви которых, верно, и весь мир бы на себе удержали, раз не ломаются под грузом спелых плодов. Во всяком времени есть своя красота, но особая – эти дни и ночи цветения, такие короткие, такие сладкие… Сперва, видишь, на одной только особо пригретой солнышком ветке распустились, развернулись бусины-бутончики – а к вечеру уже словно белый пожар охватил все сады. Днём кажется, будто небо опустилось на землю, самые пышные белоснежные облака, какие только бывают, в ветвях запутались и аж светятся на солнце, а у иных сортов цветочки не чисто белые, а с рыжим или розовым – словно лучи в них заблудились рассветные или закатные. И сколько б ни было тебе лет, и какой бы работой ни был занят, хоть на миг да остановишься, замрёшь, любуясь, полной грудью вдыхая этот несравненный аромат, улыбаясь от счастья, которое можно описать только одним словом – встреча с волшебством. Но ночью – ночью это волшебство ощущается особенным, иным образом, может, потому, что весенние ночи так коротки. Ещё не так коротки, как летние, и ещё не такие тёплые, но кажется, пролетают как короткий сказочный сон, как хорошая песня – душа ещё поёт, а слова-то уже кончились, или как кружка медового пива – и оглянуться не успеешь, как пуста она, а ведь вот только оседала в ней пенная шапка, а теперь почти истаяла, вот так же быстротечен и яблоневый цвет…       Да, я могу это представить, яблоневый цвет я обожаю, пожалуй, больше всякого иного, и тоже грустно, что цветение чего-либо длится так недолго. У нас, правда, яблони по преимуществу такие… ранетки, мелкие и кислые, пытаться их есть можно только в силу детского упорства, в основном это еда для птиц. И эстетика, да. Некоторые цветут так, что листьев на ветке совсем не видать, она в белом кружеве вся. На фоне неба смотрится просто охуенно. Как кораллы. Или взбитые сливки на торте. Не, у меня своей яблони нет. Есть черёмуха, за которую я веду почти безнадёжную борьбу с тлёй, вишня (в ту зиму вымерзла что ли сучка, даже листьев хрен да маленько, не то чтоб какое-то там плодоносить, причём такая проблема не у нас одних, многие жаловались), слива – ещё молодой саженец, за всю пока недолгую жизнь принесла два плодика, с ними как в анекдоте, один сломал, другой потерял… В смысле, одну сливку нашли потом опавшую на земле, а другая исчезла бесследно, насекомые какие-нибудь схарчили, что ли. Но где-нибудь на улице яблоневый цвет фотографировать я люблю. Плоды уже не столь интересны, максимум могу съесть половину яблока, если вдруг какое-то вкусное. Бильбо, кажется, едва не споткнулся от шока.       – Это вы серьёзно? Да как так? Как можно яблоки-то не любить? Ну понимаю, что не всякие, мне вот «Зоренька» эта, к примеру, ну совсем не по душе, вкус невнятный, что повидло, что варенье из неё пресное какое-то, а кому и нормально. «Рубинчик» тоже – какие яблочки больше на солнце были, так те ничего, а какие в тени, так вроде и зрелые, а не то уже… Так ведь сортов-то много. Это вы, должно быть, хороших яблок не пробовали.       – Ну, у нас ещё климат не слишком благоприятствует – большая часть страны к зоне рискованного земледелия относится, а Сибирь особенно. Самое крупное, что у нас вырастает в смысле яблок – примерно вот такие, жёлтые, не знаю, как назывались, набрали однажды на заброшенной даче, неплохое варенье вышло. А в основном – во…       Бильбо посмотрел на мои сомкнутые в круг пальцы и только головой удручённо покачал. Яблоки такие, серьёзно, это яблоками у вас называется? А вишня тогда какая же? Нешто с лупой её на ветках ищете? Да как вы выживаете-то там? Чего уж, понятно, почему едите мало и худые такие, есть-то нечего… Я усмехнулся. Хоббитов принято представлять колобками на мохнатых ножках, но Бильбо точно не назовёшь толстым, то ли поход уже так сказался, то ли… сколько, интересно, был рост у Толкина? У особо любимых им эльфов рост начинается от 1,70, люди, насколько я мог судить по Озёрному, если ниже, то как правило не намного. У коротышек вроде нас с Бильбо каждый лишний килограмм смотрится куда заметнее, чем на каланче вроде Трандуила или Барда.       Я рассказывал про Сибирь, Бильбо удивлялся и ужасался. Толкин Шир, считается, не совсем таки с Англии списывал, такая улучшенная Англия, приближенная к Эдемскому саду. По факту, кажется, примерно Краснодар. Нет, зимой снег бывает, честно, каждую зиму на месяц так уж точно устанавливается приличный снежный покров, в особо «урожайные» зимы ребятня даже горки устраивает, а уж в снежки играть это святое. Даже день есть специальный, когда вся деревня выходит на большую снежную битву, веселятся до упаду, потом отогреваются обильным ужином с глинтвейном. Ртутных термометров в Средиземье нет, какие-то хитроумные приспособы для измерения температуры есть у гномов, но там понятно, под нужды рабочих процессов, температуры кипения и плавления всяких металлов и минералов их интересует как-то больше, чем погода снаружи горы. Кристаллы, меняющие цвет в зависимости от температуры воздуха, используют и хоббиты, но в основном у них индикаторы попроще, пузырьки с какими-нибудь жидкостями, маслами, это дело вешается за окошко и очень примерно по виду кристалла или пузырька определяется, похолодало сегодня или потеплело. Но, в общем, кажется, исходя из рассказов, ниже -10 там бывает редко. Как в точности формируется климат, я и в случае Земли не в полной мере понимаю, ну, знаю, что имеет значение не только географическая широта, но и рельеф – горы, водоёмы, и воздушные течения всякие, но без глубокого понимания деталей. А если верить толкинистам, в Средиземье буквально всё работает не сугубо по физическим закономерностям, а с примесью всякой эзотерики. Здесь вот у нас Тёмный Враг распространил влияние – здесь всё загибается к чертям собачьим, а тут благословенный край, и благословенность легко может быть не исключительно комплиментом.       – Что же думаете, господин Автор, неужели и здесь однажды снова зацветут сады? Если уж не такие, как у нас в Хоббитоне, так хоть какие-нибудь?       – Не знаю, Бильбо, экология и для нашего мира больное место. Разрушить всегда проще, чем воссоздать. Вернутся гномы, вернутся люди – восстановят… В нашей вселенной есть опыт выращивания садов и в более безнадёжных, изначально неплодородных местах. Для этого даже не надо обращаться ни к какой магии.       – Да, может быть, сделать реки снова полноводными-то можно – ежели, как вы говорите, где-то там на горе из-за буйства дракона какой-то завал или провал образовался, и есть способ это исправить. Но ведь на песке и камне что вырастет-то…       – Землю на первое время, вероятно, придётся привезти…       – Привезти?!       – Ну да, везти дохера придётся, но нереального в этом нет, некоторый опыт дальних перевозок чего-то крупногабаритного у вас тут вроде имеется – вон, строевого леса, камня… Семена всяких трав вообще не проблема, их и в земле сколько-то будет, и набрать в ближайших полях можно. С саженцами сложнее, чтоб не посохли в пути, но так-то леса в масштабах Средиземья отсюда недалеко. А дальше отжившая растительность перегнивать будет, ну и пойдёт всё естественным порядком. Насадить что-то быстрорастущее в качестве ветровых заслонов…       – Да, оно, конечно, не в один день сделается… С землёй особенно, это и помыслить страшно. Это ж вот просто это место покрыть, от тех камней до тех, сколько надо – а сколько на одну подводу уместиться может? Так ведь где она, земля, лишняя-то? В Бри хозяйки цветы домашние в горшках на окошках держат – у иных, видал, по нескольку стоит, прямо маленький садик получается, но чаще-то по одному, по два. На горшок-то набрать – это не много…       – Да, самый сложный пункт задачи. Тут же ещё, как бы сказать, вопрос минимизации вреда для экосистемы. Насекомые, мелкие животные, это всё тоже очень важно. Думаю, на этот счёт надо толковать с эльфами. Если они в этом не шарят, то я не знаю вообще, кто шарит.       Так мы беседовали, прокручивая на голограмме карту Средиземья – при таком масштабе, конечно, только и прикидывать возможные маршруты и фронты работ, но так-то это и вообще не нам делать, а рассуждать нам кто запретит, вот кто? Вреда от наших фантазий, в конце концов, тоже нет никакого, - пока на нас внезапно не обрушился ослепительный свет из открывшихся дверей ТАРДИС, а вслед за светом – звуки тройного охуевания Фили, Торина и Ктулхи. Фили при этом только и пробормотал что-то вроде «о, так вы уже здесь», а эти двое, осознав, что стояли базарили у дверей мы около получаса, были многословнее. И нецензурнее. Если кратко – не забыли ли мы вообще, где находимся, куда и откуда шли, который час и так далее. Ктулха поинтересовалась, чем плохо нам пиздится внутри корабля, а если на прогулки по живописным окрестностям потянуло так, что сил до утра дотерпеть категорически никаких, то не чересчур ли напряжно нам было сначала доложиться, чо-как в горе-то прошло? А то мы тут, конечно, по приборам следили, видим, что апокалиптец в ближайшее время не ожидается, рады нереально, но хотелось бы подробностей. Величество развило дальше мысль о прогулках, напомнив, что помимо спящего в горе дракона тут могут случиться орки, да вот ещё тот самый носорог, после лечения, наверное, ожихрившийся и проголодавшийся… Я имел неосторожность напомнить, что этих мест вроде как старается избегать всё живое, даже орки. Зря я это, теперь оба за легкомыслие выхватим, и я, и Бильбо, который рта раскрыть не успел… Ничего, вот сейчас я пройду, гляну сам, чо там на мониторах, а потом качественно, с гарантией переменю тему разговора!       Как я и предполагал, речь Торина на тему «так стращал, так показательно брезговал, а теперь надо же, во вкус вошёл» была богатой. Я не засекал, но минут 5 она точно длилась, а если не исключать некоторые повторы, то и больше. Я терпеливо ждал (да и что ещё делать, пока пищевой автомат синтез не закончит). Пару раз в паузах коротко вставил-напомнил, что у меня так-то и после первого сеанса впечатления отнюдь не восторженные, и второго я жажду уже в силу этого понятно как, и на первый вообще напомнить, как меня всем благородным собранием уговаривали? Тот факт, что сразу по возвращении я вернул кольцо Бильбо, что-нибудь значит, надеюсь?       – Я считаю, нечего, - изрёк Двалин, когда король наконец выдохся, - мало ли, что эта зараза задумала. Может, убьёт. Крепко, видать, его взнозило.       – Ой, а то ли сможет? – задиристо фыркнул Фили, когда-то успевший поверить в мою необычайную крутость.       – Чего убить-то, - пробормотал Бифур, - коли он во властители всех тёмных сил метит, а не просто там разбойники с большой дороги, то я считаю, тут господин Лавкрафт прав, сведёт с ума всякими кошмарными виденьями.       Я повернулся в его сторону в лёгком обалдении. Кажется, на моей памяти обладатель звезды во лбу впервые так длинно и обстоятельно высказался. Ну то есть, я уже некоторое время знал-понимал, что он в принципе говорящий, просто речи его не слышал. А тут сразу аж так.       – Свести с ума можно только того, кто изначально нормален, - пробурчала Ктулха, но тихо, не в порядке контраргумента. Я отошёл забрать тарелки и запросить чай. Взять ещё что ли брикет белковый? Жрать-то, оказывается, пиздец как хочется, думаю, не только мне, но и Бильбо тоже.       – Ясно одно – хорошего не жди, - физиономия у Балина была практически похоронной, - не скажу, что не стоило ему дерзить, я б, может, и сам не сдержался, но что поизгаляется он за это – тут и младенцу очевидно.       – Да уж обрадовался, поди, такой удаче – сильного мага себе в рабы заиметь, - с Фили, кажется, оптимистичный настрой не так легко сбить, - да только нашёл наивных!       – Оно уж точно. Ладно б не знали, в чём секрет колечка этого, а зная, кто сам голову в петлю сунет?       – Совсем он нас, видать, за пустое место считает. Так мы прямо ему и позволим…       – И всё же мы это позволим, - тихо, но твёрдо проговорил Бильбо, когда гномий галдёж различных гипотез о Сауроновых намереньях стих, - потому что ещё совсем недавно мы не знали, что у нас есть, оказывается, такой вот великий и по-настоящему страшный враг… Не следует ли знать о нём больше прежде того, как он нанесёт по нам удар?       – Ты смотри-ка, каков военный стратег проснулся! – добродушно изумился Глоин.       Ктулха начала было, что о Сауроне вроде чо ещё знать надо, а если чото и надо, так мы и так, без дополнительных психотравм расскажем, но решила, что нет у неё настроения определять, что тут будет недопустимым спойлером, что нет. Один хрен до событий ВК времени навалом же, чо щас гоношиться больше чем надо.       – Помимо того, что Бильбо прав, - я наконец дождался, когда и мне позволят высказаться, - вы, конечно, можете мне не позволить, а силой отбирать кольцо я в любом случае не стал бы… Я дал слово – и после этого он действительно позволил мне спокойно закончить работу. Если зло будет держать данное слово, а мы нет – вам не кажется, что всё в этой жизни рухнет без всяких Сауронов?       Ори, который был на моей стороне из соображений, кажется, в основном научного любопытства, истово закивал. Его старшие братья мрачнели по ходу ненахождения благовидных способов увильнуть от выполнения данного слова. То, что дано оно персонифицированному злу и под нехилым моральным давлением – аргумент, конечно, но какой-то недостаточный.       – Ладно, - как бы сам с собой спорил Нори, - если с первого раза он на Автора не повлиял как-то значительно, так с чего бы со второго вдруг? Это, если мы правильно поняли, процесс небыстрый. Он что сказал – хотя бы один раз? Вот одного раза с него и достаточно.       – А там и на ещё раз уболтает, - хмыкнул Дори, - вот же казалось нам, что нет печали пуще дракона…       Глоин попытался обрабатывать Бильбо в ключе «да ты просто не давай кольцо и всё, твоё оно всё-таки. Вот и не сможет Автор исполнить обещание, вот и закрыт вопрос». Бильбо с набитым ртом промычал, что мысль интересная и он сам её думал, но не. Раз Автор пообещал, то знал, что делал. Был ведь другой вариант – послать Саурона в места далёкие, в каких он ещё не бывал, снять кольцо, продолжать работу в видимом состоянии. Рискованно? Рискованно, но едва ли больше, чем соглашаться. Если б я в самом деле что-то там взвешивал, угу. Я просто боялся отступать от утверждённой схемы. Да, дракон так и не показался, вообще признаков жизни никаких не подал, но оснований полагать, что будет именно так, мне вообще-то никто не давал.       Одни находили что-то радостное в том, что о точных сроках мы не условились, другие наоборот. В чём был согласен Торин со мной и Бильбо – что лучше с этим крайне сомнительным долгом расплеваться поскорее, не затягивать. Оно да, скрёб лысую макушку Двалин, с одной-то стороны – подобающе подготовиться не получится… а с другой – ведь не только нам. Поди, и Саурон каверзу свою продумать не успеет, уж поди, брал в расчёт, что Автору общаться с ним не шибко-то понравилось. Да куда там, ворчал Балин, этот-то не успеет продумать? У него уж тысячи лет голова ничем иным, кроме каверз, не занята. У него, будьте покойны, уж всё рассчитано-просчитано. А вот Автору только гадать, к чему ему готовиться.       – И ведь если чего случится, мы как поймём-то? Он же невидимым будет!       Галдёж поднялся пуще прежнего.       – Ну, невидимым, но не бесплотным всё-таки, - удалось мне вклиниться в долгожданную паузу, - можно предварительно связать меня и окружить тесным дружеским кольцом…       Примерно на том и порешили.       Под мудрым лозунгом «перед смертью не надышишься» осуществить авантюру решено было сразу после завтрака. Удивительно, но кому-то в эту ночь уснуть всё же удалось. Я лично даже не пытался. Сидел размышлял о произошедшем и грядущем. Толку с этого, в смысле каких-то чётких представлений, конечно, немного – я маловато знаю об этом мире, того, что рассказывали хоть Ктулха, хоть прочие, тоже не дохера. Но видится более-менее однозначным, что убивать меня как раз не собираются, да вроде, никакой способности убивать на расстоянии за Сауроном замечено и не было (иначе б местным тут ещё веселее пришлось). Да и ему, ещё в большей мере, чем Трандуилу, на кой бы это просто было надо. Не, тот аргумент, что он же тёмный враг, преисполненный зла и коварства, в принципе канает, не то чтоб не встречал я прежде существ, которым разрушать и убивать то, что им не нравится, просто приятно, и они это делают из любви к искусству. В количестве встречал. Но тогда бы он сделал это сразу, не?       В общем, это для начала очень, очень обнадёживающая мысль – умирать тут, тем более по таким дурацким поводам, я точно не собираюсь, а всё вот это прочее, порабощение, безумие – с этим как-нибудь разберёмся по ходу вальса. Не хочу преждевременно легкомысленно изображать какую-то особую моральную стойкость, но думаю, должно как-то сказываться то, что я не отсюда. К местным у Саурона более-менее подход наработан, а я хуйня новая, и не всё в моих мыслях и побуждениях ему привычно и понятно…       К задаче гномы подошли ответственно – из кокона верёвок только моя голова и торчала. Потом всё же сообразили, что хотя бы одна конечность, хотя бы самый её краешек, мне снаружи нужна. Королевские племяннички вызвались помочь мне сочинить извиняющуюся речь, даже вынули листок, который затем планируется держать перед моим лицом, однако далеко дело не пошло, потому что то один, то другой норовил ввернуть какое-нибудь словцо, с уважением и покаянием ничего общего не имеющее. После чего весело мутузили друг друга по вопросу, кто здесь, дурная порода, всё дело портит. Торин раздал молодёжи подзатыльники и перепоручил творческую задачу Лавкрафту, потом ходил и приговаривал, что «там что-то на языке Древних, неужто ваша божественная машина и эти каракули перевести сможет».       Тот случай, когда проводить эксперимент под открытым небом – безопаснее. Если я правильно понял, что эта сволота видит глазами окольцованного – то вот пусть любуется родным небушком Арды, и так достаточно в моих мыслях насмотрелся для его душевного спокойствия лишнего. Небушко как раз красивое – яркое, безмятежное, пара птичек парит где-то на периферии зрения, тоненько протяжно повякивает. И лежать даже комфортно, не жёстко – гномы сдобрили мшистый камень меховыми одёжами. Ктулха с 20 раза донесла до собак запрет использовать такое моё беспомощное положение – облизывать мою физиономию, ложиться сверху всеми 25-35 кг. Отошли доёбываться до мрачно пыхтящего трубкой Торина. Бильбо с лицом химика, несущего нитроглицерин, вынул кольцо и под неодобрительными и в то же время нетерпеливыми взглядами товарищей надел его на мой палец…       И голубизну неба, и лёгкий, ласковый даже ветерок, и смешное ворчание Милисы словно выключили. Нет, я продолжал понимать, что небо голубое, чувствовать движение воздуха вокруг, слышать и идентифицировать звуки. Но всё это стало не столько ощущениями, сколько информацией, имеющей не больно-то много значения. Примерно как было и во дворце, только здесь этот эффект полнее за счёт отличий обстановки. Вот было небо голубым, да и осталось, было ясное, тёплое утро, обещающее стать достаточно жарким днём, были остроумные, полные похабства шуточки гномьей молоди, они стихли по мере приближения рокового момента, сменившись понятным напряжением, но эта гнетущая тревога, которая сгустилась в окружающем меня собрании, во все глаза впившемся в мою неподвижную последние мгновения видимую фигуру, была чувством гораздо более живым и позитивным, чем то, что отгородило дрожащей завесой и небо, и гномов, и запахи, и звуки. Всё как будто всё ещё цветное, но цвета лишены своего смысла и содержания, и солнце никуда не делось, но не даёт тепла. Всё плывёт перед глазами и тебе похуй, куда оно плывёт. Где-то скребёт когтями Лина, выкапывая из мусора очередной потрясающий камень, где-то встревоженно бормочут гномы – не разобрать, что, да и надо ли. А на меня спускается тьма – надо мной нависает инфернальное существо, и тьма стекает вокруг, как шатёр густых волос, тяжёлый взгляд – тлеющие угли смертоносного огня – придавливает, как могильная плита.       «Кто ты, какого мира дитя? Ты помогаешь вернуться в свой дом драконам и гномам, но где твой дом? Откуда ты?»       Ну, вот уж сам решай, что из найденных картин считать ответом – мой мебельный комплекс и фотообои с подводным миром, или нежно сплетающиеся голубоватыми сполохами переменные звёзды на экране, или какой-либо из тех миров, где я задерживался долее, чем лет на 5. И зачем тебе это вообще. Знаешь, Саурон, такую загадку – кто на себе свой дом носит? Саурон листает изображения звёзд, туманностей, газопылевых облаков, разновеликих лун в разноцветных небесах с жадным восторгом, которому даже не нужно лицо, чтоб на нём отражаться. Если б книга или фотоальбом могли чувствовать, с какими эмоциями их смотрят, вот это примерно оно и было б. Прямо вытаскивать из головы собеседника всё что надо он всё-таки не может (тогда б опять же местным ещё веселее пришлось), он требует ответов – можно сформулировать и дать их, так проще всего обеим сторонам, можно не сопротивляться получению их из образов, всплывающих так или иначе в голове, а можно сопротивляться, это несколько ухудшает самочувствие, но не сказать, чтоб это было нереально.       «Я хочу увидеть это».       Вот проблемы у существ. Да, в Средиземье нет ни ТВ, ни интернета, но тебя-то эти печали касаются в наименьшей степени, ты с такими вот девайсами на что жалуешься вообще? Всё интересное уже пересмотрел?       Лавкрафт ночью тихонько подбирался с вопросами в ключе испытал ли я те ощущения, над описаниями которых так глумился, и как оно мне, но ночью было не до долгих разговоров, нужно было сколько-то поспать, у кого оно, конечно, получится. Придётся доебаться уже по итогам двух сеансов. Ну чо я мог бы сказать, как нелюбитель прибегать в сложных случаях к слову «неописуемо»? Тяжело, мерзко, страшно? Я и прежде испытывал холод, перегрузки, нехватку кислорода, плохую видимость, психологическое давление, наконец. Не то чтоб выработал привычку (а и выработал бы – 38 лет человеческой жизни от многого позволяют отвыкнуть), да и сравнение условное – рисков переохлаждения и гипоксии как таковых нет, вижу и понимаю на самом деле всё прекрасно… Просто есть некоторый опыт, необходимой физической и моральной устойчивости, конечно, не дающий, так, чисто образы для крайне условных сравнений. А насчёт трепета перед превосходящим, сверхъестественным существом и осознания своей ничтожности… Ну неоднозначно. Понимание, что собеседник может размазать тебя как масло по бутерброду, как таковое не основание для реверансов и придыханий. Тем более что он и не может. В данный момент уж точно.       «Я хочу УВИДЕТЬ это, - существо явно садистски любуется, как до меня доходит смысл, - я обдумал сказанное тобой и решил, что отправлюсь с тобой, когда ты вновь пересечёшь границу миров».       Он решил, вы только послушайте!.. Страдать тут над подбором слов или пустить всё на самотёк, позволяя ему самому читать, что я думаю по этому поводу? Нет, правда, я должен был ожидать именно чего-то подобного. То, что я из внешней вселенной – главное, что должно его заинтересовать, вкупе с тем, что я не как дракон случайно в трещину провалился, у меня есть возможность пересекать границы миров произвольно, управляемо, ради наблюдения за моими возможностями он позволил мне закончить передатчик, и логично, что он не ограничивается мыслью о применении их сугубо в местных пределах. Тут-то как раз какой от меня толк, пресловутый попаданец с чертежами танков и истребителей из меня так себе, военный стратег ещё хуже, поиграть в антиутопию в соответствии с представлениями Ктулхи, может, и можно б было, но в таком раскладе уже зачем. О существовании этой самой Морготовой трещины Саурон получше меня знал, но, во-первых, считал, что за ней пустота, граница бытия, то есть место, в котором ничего интересного и ничего комфортного, во-вторых – будучи в данный момент бесплотным, обессиленным духом, он и по Арде путешествовать не слишком способен, преодолеть разлом тем более нечего и мечтать.       «Тебе разонравилась Арда?»       В беззвучном голосе появляется интонация счастливого смеха – наверное, свойство почти невозможное для этого существа, что-то едва ли не забытое им самим.       «Точно. Моментально после твоих слов. Я отдал ей тысячи лет, не жалея об этом, но больше не хочу отдать ни одного года. Этот мир стал слишком тесен для меня. Я миллион раз видел звёзды, но ни разу – так, как видел их ты. Ты свободнее, чем я, и мне нужна эта свобода».       И даже уточняющих вопросов задавать не хочется. Ну, кроме одного…       «И почему я должен на это согласиться? Потому что в противном случае ты испытаешь на мне все свои возможности?»       «Ты сам сказал. Потому что ты не любишь бессмысленных разрушений и смертей. А всё то, что я совершу здесь, всё, что сейчас ещё зреет в моих замыслах – будет бессмысленно, раз согласуется с планами Эру и уравновесится действиями преданных Ему. Если Он всё до начала времён решил за нас, что я могу сделать против Его плана, вне Его плана?»       Только одно, тут логика Саурона безупречна. Следовать воле создателя для него хуже ножа, а единственная гарантия не следовать – это выйти туда, куда его план уже не распространяется, покинуть этот мир, который в действительности никогда не будет ему принадлежать.       «Ты не любишь предопределённости, - смеётся дух, - не боишься нарушать правила. Тебе по силам такое – забрать меня к звёздам, найти для меня другой мир, где я буду действительно свободным».       Ой да ладно, не такой уж прямо я бунтарь. Смотря какие правила, блин. К правилам техники безопасности и решения уравнений у меня претензий нет, например. Ну, такое правило, как самому создавать вредоносного духа и потом самоутверждаться за счёт его поражений, мне реально непонятно, это правда... Да, пенять, что этот финт немношк ставит крест на грядущих событиях ВК, как-то не после миссии по спасению дракона. То есть, масштаб, конечно, разный… Тлеющие угли вспыхивают, словно на них дунули, желая разжечь.       «Ты нарушал правила. Нарушал по своей воле, не по указаниям твоего умершего не раскаявшимся наставника. У тебя на груди, возле твоих сердец, напоминание о том, что не важно, что написано в книгах».       Вот это уже прямо удар ниже пояса. Тебе не кажется, собака, что это не сопоставимые вещи? О, разумеется, он почти согласен. Почти. И то и другое может быть фиксированной точкой во времени, а может не быть, и толку с понимания, насколько чревато их нарушение, если отличать их от остальных, не фиксированных, не умеешь. Но я совершенно точно не кажусь одним из тех, кто ставит книжки некоего умного, талантливого британского профессора, блин, филологии вровень с учебниками истории. Откуда мы знаем, что события ВК действительно должны произойти, что они не вымышлены от начала до конца на основании легенды о создании великих колец? Саурону вот неоткуда это знать, майар будущее не предвидят. Не я ли при всяком обсуждении особо унылых сюжетов с путешествиями во времени, где герои либо дрожат, абы не наступить на какую-нибудь ебучую бабочку, либо сполна огребают за своеволие, повторяю, что предопределённости истории нет, а если б была – то предопределён бы был и придурок с машиной времени? В жизни крайне редко в действительности даётся возможность предотвратить что-то глобально ужасное, чем ужасное глобальнее, тем сложнее это предотвратить, больше задействовано сил, которые остановить так же реально, как усмирить цунами, топнув на него ногой. В жизни почти никогда не бывает, чтоб нити, приводящие в движение разрозненные механизмы общественных процессов, которые собираются слиться в один большой жирный пиздец, сходились к одной конкретной личности. Возможно, это вообще единственный такой случай.       «Есть вроде как одна проблема, Саурон. Ты ж в настоящее время бесплотный. Обратная, так сказать, конденсация у тебя может занять время, которое есть у тебя, меня, но не у моих спутников».       Собеседник дал понять, что ему не столь принципиально, где конденсироваться, должны быть способы и для бесплотного взойти на борт и пересечь границу миров, и я такие способы наверняка должен знать. Нет, он вовсе не имеет в виду вселиться в кого-то из нас, хотя это был бы интересный экзистенциальный опыт. Думай, Автор, думай…       «Способ действительно есть».