Шастун, в ординаторскую!

Конец первой недели сентября выдался тёплым и солнечным, успевшие опасть листья уютно шуршали под ногами, а те, которые ещё держались на ветках выделялись на фоне ярко-синего неба жёлтыми пятнышками. Пушкинская осень во всей красе. Антон шёл в универ в приподнятом настроении, полный энтузиазма, хотя особой разницы между своим нынешним положением и тем, что было 2 месяца назад, он не видел — та же домашка, те же занятия, просто без лишних предметов. Ничего нового для себя Антон не открыл, кроме многочисленных возможностей для практики писательства. Потеря любопытства для журналиста равна профессиональной смерти, однако воодушевление не пропало целиком — было притуплено, что, с точки зрения Антона, наоборот, давало возможность трезво оценивать свои силы, а не хвататься за всё подряд на волне первичного энтузиазма, ведь критическое мышление тоже один из навыков, которыми журналист должен владеть. Размышляя о своей новой роли, парень дошёл до университета, на ходу выудил из кармана худи телефон, под чехлом которого хранил пластиковый пропуск, и, успешно пройдя испытание небольшой очередью перед турникетом, поднялся по лестнице на пол этажа, затормозив между пролётами, чтобы уточнить номер нужной аудитории. Сверившись, он хотел было убрать телефон, но тот завибрировал, оповещая о новом сообщении. Закатив глаза, Антон открыл WhatsApp: Маман Мы записались к Попову на середину октября. Сколько уроков? — Блять… — прошипел Антон, не обращая внимание на проходящих совсем рядом студентов и преподавателей. Желание идти на пары как-то поугасло. Но, поскольку его желания никто не учитывал, а пропускать занятия на первой неделе учёбы — это перебор, он просто чуть более уныло поплелся на историю. Однако даже после начала пары преподаватель не появился. Одногруппники ежеминутно поглядывали на часы, отсчитывая заветные 15 минут, но судьба, а точнее невысокий полноватый мужчина лет сорока в её лице, стремительно пронесшийся мимо них, ни сказав ни слова открывший дверь в аудиторию и столь же стремительно занявший место у кафедры, оказались не столь благосклонны к толпе новоиспеченных студентов, которые разбредались по поточной аудитории и оглядывали преподавателя, кто-то с интересом, кто-то — с опаской, кто-то — равнодушно оценивая. Антон, по своему обыкновению, забрался повыше, заняв место поближе к лестнице, и попытался оттуда рассмотреть преподавателя. На первый взгляд он был даже немного смешон, с ошалелыми большими глазами на красном овальном лице, торчащими во все стороны чёрными волосами и бородой-испаньолкой под Тони Старка. «Как будто с бодуна». — подумал парень, ухмыляясь собственной мысли. — Меня зовут Акимов Денис Валерьевич, хотя это вы должны уже знать, расписание у вас есть, глаза тоже. Если я не пришёл в 9:01, не надо обзванивать больницы и морги, в попытках меня найти. — зыркнул он на место двумя рядами ниже, где, предположительно, сидела староста, успевшая настрочить куратору. — Я приду неотвратимо, как ваша старость! По залу прокатился смешок, когда в аудиторию ввалился кто-то из одногруппников. Он попытался тихо прошмыгнуть вдоль стенки к одному из мест, но дверь за ним с грохотом захлопнулась от сквозняка в коридоре, на что обратили внимание все. — В следующий раз, молодой человек, дверью будете хлопать у декана. Что касается посещений: единственной уважительной причиной вашего отсутствия может быть смерть, и то на следующий день вы должны прийти и предоставить справку. Остаток пары прошёл также — преподавателю регулярно удавалось рассмешить студентов, и не было понятно, серьёзно он говорит или нет. Он был из тех историков, которые хорошо знают свой предмет не потому, что его учили, а потому что при всем описанном будто присутствовали — Акимов умудрялся сыпать малоизвестными и нелицеприятными фактами, которые делали историю России историей России, пополам с нескончаемым потоком сарказма, и в итоге из аудитории все выходили с улыбкой, немного омраченной громадным объёмом домашки.

***

Антон, сидя вечером на расстеленной кровати, сосредоточенно поглаживал последние шрамы подушечками пальцев. Спустя полтора года они стали почти незаметны, даже чувствительность на месте разрезов вернулась, хоть и далеко не полностью. Но они иногда болели, напоминая о своём существовании, и Антон понимал, что Попов умудрился оставить их не только на его ногах. Парня бесила собственная сентиментальность, он проклинал себя, его, свои чувства и его поступки, но он осознавал, что именно за них он держался все это время, держался до последнего, и они его отчасти погубили, но без этой поддержки, которую он оказывал сам себе, плавая в практически единственных счастливых воспоминаниях в обозримом прошлом, рука, держащая открытую банку с таблетками, дрогнула бы намного раньше. Антон злился на то, что скорее всего придётся выпасть из учебного процесса на неопределённый срок, и хотя он ещё не успел в него влиться и настроить планов, его раздражало само отсутствие возможности их настроить. Раздражало, что маячившая перед самым носом перспектива пожить не дергаясь, нормальным студентом, рассыпалась прахом, стоило только её коснуться. — Я не хочу… — прошептал в потолок парень три слова вместо трёх тысяч, которые были на уме. «Я не хочу выходить из зоны комфорта, я не хочу бросать учёбу, брать академический отпуск, падать в ноги преподавателям со словами «ну войдите в положение», если встанет вопрос об исключении, догонять пропущенный материал, работать на пределе возможностей, не хочу быть беспомощным после операции, если она будет, не хочу, чтобы обо мне заботились и жалели, я не хочу… не хочу его видеть…» Осознание простой истины, перекрывающей все остальные. Он не сможет посмотреть ему в глаза после того, что произошло. Или он боится того, что в них увидит? Отрешенность и холодность, равнодушие, какие были в прошлый раз? Снисхождение? Не столь важно. Так или иначе, парень чувствовал, что стены, которые он старательно возводил эти полтора года, рухнут, стоит ему перешагнуть порог кабинета Попова, и это пугало больше всего. Отец уже предлагал сменить врача, и сейчас сын был с ним согласен. После прошлого отказа это было бы логично, но с другой стороны, нужного эффекта они так и не достигли, а возьмётся ли другой врач доделывать работу коллеги — вопрос. — Попробовать стоит… — решил Антон, направляясь в комнату родителей. — Мам, пап. — позвал он, просунувшись в приоткрытую дверь. — Тут это, насчет Питера… Может, не к Попову съездим? Мне кажется, мы его за столько лет уже зае… кхм, задолбали. — А я не сказала? Я к двум сразу записалась, на всякий случай. — не отрываясь от ноутбука ответила Майя. — А, ну… ладно. И ещё, мы в эти выходные потоком поедем на оздоровительную базу универа на День первокурсника, можно? — Мгм. — продолжила что-то быстро печатать мать. — Только не пейте там. — Ага. — кивнул Антон и уже собрался закрыть дверь, когда женщина как бы невзначай спросила: — А ты что так к Арсению Сергеевичу не хочешь? — Да так. — прошептал парень так, что мама его вряд ли услышала. Да ему это и не было нужно.

***

— Я присяду? — услышал Сережа голос над ухом, и пришлось поднять глаза от экрана. У его стола стоял полноватый очкарик с подносом. — Да, конечно. — бросил тот, вздрагивая от грохота, с которым из подмышки подошедшего на пол шлёпнулась увесистая книга. Серёжа нагнулся под стол, поднимая предмет и пробегаясь по нему взглядом. «Анестезиология и реаниматология. Базовый курс». — Медик? — Ага. — Далековато от Пирогова. — Сегодня из Питера должен приехать один довольно известный ортопед, будет вести лекцию, почему-то, в конференц-зале МГУ, а не у нас. — На ортопеда учишься? — Нет, на педиатра. Шестой курс. Из Воронежа перевелся в этом году. — Какой?! Сколько вы учитесь вообще? — Всю жизнь. — хохотнул парень. — А так, шесть лет в вузе, два — в ординатуре. — Пиздец. Работаешь? — Да. Фельдшером на скорой. — Ого. — Сережа придвинулся ближе. — И как? Вы ж там каждый день людей спасаете, стрессово? — Да не спасал я никого. Мне единственный раз пациент сложный попался, там счёт на минуты шёл, а так всё по мелочи. — Расскажешь? — заинтересованно спросил Матвиенко. — Да что рассказывать? Был вызов, пацан с передозом препарата, таблеток нажрался, чуть в кому не впал. Ну, мы ему промывание и в стационар, под капельницу. Зачем так собственной жизнью распоряжаться — не понимаю. — Разочаровался в профессии? — И да, и нет. Спасать нужно всех, даже если они этого не хотят… Ты что, записываешь? — Сорян. Я на журналиста учусь, а в универах много интересного народу. Хотел цикл статей сделать, как студенты совмещают работу с учебой, а ты удачно подвернулся… — Ясно. — тихо отозвался парень, и, поправив очки, начал собираться. — Эй, ну ты куда? Ну извини, надо было сказать. Подожди-и-и. — заныл Матвиенко, но парень отправился к выходу, оставив поднос и забрав с него кофе. — Чёрт. — цокнул языком первокурсник, но тут же просиял, цепляясь за идею и набирая сообщение профоргу — уж он должен был знать всё о предстоящих мероприятиях в универе. В своих расчётах он не ошибся — через пару минут у него были на руках номер аудитории, время и фамилия спикера, до боли знакомая, но он не потрудился вспомнить, где он её слышал. Куда важнее было то, что вход на этот сейшн был свободный, а значит, материалов на свой проект он накопает, так или иначе. Вечером, в назначенное время, предварительно отпросившись с последней пары, Серёжа вошёл в просторную поточную аудиторию, и, на его счастье, почти сразу заметил своего знакомого, сидящего на первом ряду, прямо перед кафедрой. — Здорово. — поприветствовал его Матвиенко, плюхаясь рядом. — Опять ты? Чё ты за мной бегаешь, хвостатый? — Ты теперь — моя звезда, я по долгу службы обязан за тобой бегать. — Чего?! На трибуну поднялся организатор встречи, и, оглядев собравшихся, объявил: — Дамы и господа, поприветствуйте нашего сегодняшнего гостя — руководителя отделения патологии стопы, нейроортопедии, системных заболеваний института травматологии и ортопедии имени Генриха Турнера, врача травматолога-ортопеда, нейрохирурга, доктора медицинских наук, автора трех изобретений в области детской травматологии — Павла Алексеевича Волю! Раздались аплодисменты и на трибуну поднялся высокий худощавый мужчина в белом халате. — В следующий раз подсократите список званий, иначе мы тут до следующего вторника сидеть будем. По залу прокатился смех и началась лекция. Серёжа не понимал ни слова, его сосед слушал внимательно настолько, что Матвиенко постеснялся лезть к нему. Он постоянно посматривал на часы, отсчитывая минуты до конца пары, и перерывая интернет в поисках информации об этом Воле. Об этом институте он слышал от Антона, и что-то подсказывало, что они с ним знакомы с вероятностью девяносто процентов. Через сорок минут после начала пары спикер предложил сделать перерыв, и Матвиенко воспользовался возможностью, пододвигаясь ближе к очкарику. — Ну прости меня… — Да отстань ты! — Ну мне правда интересно, что ты рассказываешь. — парень задумался и, наконец, повернулся к журналисту лицом. — Если хочешь, я даже имён писать не буду, только слова. И готовый фрагмент интервью с тобой принесу, до того как в редакцию текст отправить. — Учебный год только начался, а ты уже успел в газету университета пристроиться? — Ещё не успел, но планирую. — усмехнулся Матвиенко. — Ладно. — сдался медик. — Тебя как зовут-то, журналюга? — Серёга. Серж. Матвиеныч. Зови, как хочешь. — Дима. Можно «Поз». И меня так ещё не добивались. — Журфак МГУ — заебём кого угодно. Парни засмеялись, лекция продолжилась, и Серёжа начал внимательнее приглядываться к Павлу. С Димой же можно было поговорить после лекции, или, по крайней мере, обменяться контактами. Его первое интервью! Матвиенко сидел с довольной лыбой оставшуюся половину пары, даже не вслушиваясь в речь Воли, но вот она подошла к концу, посыпались вопросы: — А Вы правда в Германии учились? — А Вам ординаторы не нужны? — Почему артродез считается травматичнее остеотомии? Мужчина на что-то отвечал серьёзно, на что-то — отшучивался, но встреча затянулась ещё минут на тридцать — Серёжа такой активности не ожидал, но когда народ потянулся к выходу, а сам доктор спустился с кафедры, Матвиенко кинулся к нему, а его новый знакомый, шипя «Журналист, ты что творишь?!» — за ним. — Извините! — Да, молодые люди? — А Вы Антона Шастуна знаете? Павел схватился за край трибуны, за которой только что вёл лекцию, но ответил твёрдо: — Знаю. А что? — Шастуна? — подал голос Дима, и Серёжа обернулся к нему. — Ты его знаешь? — Что происходит вообще? — Нет-нет, ничего. — стушевался Позов. — Колись давай, медик! — начал нападать Матвиенко. Парень весь сжался, но заговорил: — Помнишь, я тебе говорил на обеде про пациента, который таблеток нажрался? — Н-ну? — голос Серёжи дрогнул. — Его звали Антон Шастун. — В смысле «нажрался»? Что он принимал? — голос врача стал резким, взгляд — сосредоточенным. — Не помню. На «Б» как-то. Павел Алексеевич схватился за телефон, параллельно задавая вопросы: — Что он в Москве делал? Он же домой должен был поехать! — Он и поехал, это в Воронеже было… Я же звонил ему неделю назад, с ним всё в порядке! — Конечно в порядке! Я ж сказал — промывание сделали — и в стационар. Через пару дней выписали. — Фельдшер? — спросил Воля. — Да. — Молодец. — вздохнул Павел. — Баклофен. Он назначил ему баклофен. — Кто? — Его лечащий врач. Попов? — скривился Серёжа. — Да… Знакомы? — Лично — нет. — нахмурился парень. — Можете втащить ему за меня? — Обязательно. — губы Воли дрогнули в улыбке. — Сука, неужели он настолько в него втрескался? — прошептал Серёжа, закрыв лицо рукой. — Ой, извините… — Чего? — вытаращил глаза Дима. — А-а-а, то есть мне не показалось! — засмеялся Воля. — У тебя друг — гей?! — Братан, ничё не предвещало. — заверил Позова Сергей. — Хоть стоит он того? — с мольбой глядя на врача спросил он. — Никто не стоит того, чтобы ради него счёты с жизнью сводить, даже Попов. — отрезал Павел. — В психушку хоть его не отправили? — Замяли. — Ну и молодцы. Пропадёт пацан. — тяжко вздохнул мужчина, оборачиваясь к окну. — Темно совсем. Расходитесь по домам. А этого разговора — никогда не было. Ясно? — Ясно. — хором отчеканили парни. — Хорошо. А ты, фельдшер, освежи в памяти составляющие врачебной тайны. — Так я же не… — Тшшш… — приложил палец к губам Воля и бесшумно вышел из аудитории.

***

В субботу утром Антон как штык был в заказном автобусе, и, проявив верх коммуникабельности, просидел всю дорогу в наушниках, наблюдая за проплывающим мимо пейзажем, потому что двухчасовой трёп девочек из другой группы по поводу того, какой у них куратор душка было тяжело и морально, и физически. В целом, ему идея с этой базой перестала нравиться примерно с первым порывом ветра с реки, и он уже начал всерьёз рассматривать вариант поучаствовать в веселых стартах, лишь бы согреться, но пронесло — их покормили теплой сносной едой в помещении, похожем на столовку пионерского лагеря, а впрочем, наверное, когда-то это она и была, и начался движ поувлекательнее — квест по поиску хрустального кубка университета, с музыкальной и кино-викториной. Его группа не выиграла, но хотя бы было весело. День должен был завершиться речью декана, и до неё ещё было время, поэтому Антон просто присел на ступень одного из жилых домиков и закурил — благо, смотритель этой богадельни относился с пониманием к таким вещам. Бездумное созерцание горизонта прервал звонок матери. Антон поднес трубку к уху — солнце слепило глаза, слышно было плохо, и Антону понадобилось время, чтобы понять — она плачет. — Тоша… Тош…- всхлипывала она. — Я… я папу машиной сбила. Он… его нет…

Don't cry mercy,

There's too much pain to come,

Don't cry mercy,

M.E.R.C.Y