Шастун, в ординаторскую!

— Ты! Ты, вместо того, чтобы за ребенком следить, с этой швалью переписывался! — Ты, я погляжу, сильно за ним следила! — ДА ЗАТКНИТЕСЬ! Нервы напряжены до предела, и парень срывается, потому что терпеть уже не может, но и уйти тоже, потому что дискомфорт при ходьбе не пропал — малейшая неровность под ногами причиняла боль. Но она не сравнилась бы с тем, что Антон чувствовал сейчас — забытые, оставленные в прошлом, в гипсовой института Турнера обжигающие, пронзающие каждую клеточку тела судороги, от которых из груди вырывается крик, который все равно звучал тише, чем знакомый до дрожи бархатистый голос в голове, шепчущий «А я говорил, не нервничай!» Таким голосом только Библию читать можно, впрочем, чем-то святым он для парня и стал, как и каждое воспоминание о его обладателе, таком же недосягаемом, как Бог для смертного. Шастун хотел избавиться от них, но они были глубже, чем оставленные Поповым шрамы, сидели, забравшись в его нутро корнями, вцепившись шипами, ранили, но уходить не хотели, пока Антон сам не начал держаться за них, как за спасательный круг, за единственное чистое и светлое, что было в его жизни за последние пару лет. Рука потянулась к прикроватному столику, нашарила баночку со спазмолитиком. Антон высыпал в ладонь две таблетки, выпил залпом, ожидая, пока подействует. Сонливость, головокружение, лёгкое удушье — это все он готов был перетерпеть, едва ли это не стало для него привычным. Помощи ждать было не от кого — на слова никто не отреагировал, на крик не вышел — у всех были дела поважнее, чем его состояние. Например, обсудить, почему никто раньше не контролировал это состояние. «Кроме Арсения.» — услужливо подсказала память. — «И пусть он просто выполнял свою работу, заботы от него было больше, чем от этой парочки». «Арсений, Арсений, Арсений…» — его в жизни парня стало едва ли не больше, чем когда он лежал в стационаре. И никакие его слова и поступки не могли очернить те воспоминания, тот образ, который сохранился в голове Шастуна. На который он молиться был готов. Который представлял рядом с собой, едва оставался один, в темноте и тишине — его руки на своих плечах, гладящие, в попытке успокоить, защитить, его мягкий шепот на ухо, его теплые сухие губы на виске, вкус которых он запомнил смутно — слишком редко он их касался. Срывающимся голосом он шептал в пустоту «Арсений Сергеевич, заберите меня отсюда», с его именем на губах засыпал, чтобы утром убеждать себя, что он не сходит с ума. Побочные от таблеток создавали обратное ощущение, как и нежелание выбираться из того омута, в который они его погружали. «Интересно, если я ещё одну выпью, я проснусь потом?» — подумал Антон. Эта мысль не вызвала испуга, только лёгкий интерес, но проверять парень не стал. Надо было переключиться на что-то более нормальное. «Подготовку к годовым, например.» — он твердил всем, что пропускает учебу, отлеживаясь по больницам, но когда вернулся в более-менее привычный ритм жизни и увидел размер долгов, желание что-то навёрстывать пропало. К ЕГЭ он готовился тщательнее, но тоже не слишком. Надо было дождаться, пока действие таблеток пройдет, и начать заниматься. Желательно, в тишине. Добиться которой можно было только перекричав всех остальных. Крик вызовет спазмы. Круг замкнулся. Антон откинулся на подушки. Прислушался. Стало как будто бы тише. Насилу поднялся и тихо подошёл к двери. — Он не дойдет! — строго заявила кому-то мать. — Донесу, значит. Так он вообще ничего не сдаст! Тишина, затем окрик. — Антон! Парень выглянул в коридор. На пороге квартиры стоял Сережа с буханкой хлеба подмышкой. — Собирайся, будем тебя к битве с боссом готовить, классуха от тебя мокрого места не оставит. Шастун молча вернулся в комнату, покидал в рюкзак учебники, сборники по ЕГЭ и всякую мелочь, и вышел, не переодеваясь — на улице было под тридцать. — Вы надолго? — Навсегда. — злобно хором ответили парни. Антон повернулся к другу — не ожидал от него такого, тот лишь плечами пожал. В подъезде было тихо и прохладно, Сережа вызвал лифт. — Ты что тут делаешь? — Шёл мимо, дай, думаю, зайду. — съязвил Матвиенко. — Не за что. — Ты ж на другом конце жилмассива живёшь! — А кто виноват, что единственный нормальный супермаркет в этой дыре напротив вашего дома?! А вашу семейку на первом этаже слышно. Вот и решил, что надо тебя вытаскивать, сам ведь не сбежишь. Как ты, кстати? Как свалил в свой Питер, так ни слуху, ни духу! На сообщения не отвечаешь почти, я уж думал, тебя там на органы продали. — Ну типа. Думал, уже не уеду. — Кто ж в тебя там так вцепился? — Да лечащий врач. Осложнения были. — Всё у тебя через одно место. Ты, кстати, варёный какой-то. От жары? — Наверное. — ни о препаратах, ни об Арсении Антон решил не распространяться. — Ладно, до меня кабанчиком метнемся, можешь даже ночевать остаться, мои на дачу уехали. — Посмотрим. Как там в школе? — Да как обычно. Устали все уже, так что особо нервы не треплют. Ну, кроме классухи и этой, по лит-ре. А! Историчка нас практикантке сдала, годовую тоже у неё писать будем, на параллели сказали, что на изи сдали, она вообще не палит, даже сама помогает, так что свезло тебе. Вариант контрольной по химии нам бэшки слили, там легкотня, по органике тебя немного погоняем и сдашь, с биологией сложнее, а английский все, почему-то, валят, даже отличники… — Английский я ей устно онлайн сдал на днях. Скрепя сердце четыре поставила. — Заебись тогда. С тобой точно все нормально? Шатаешься… — Нормально. Ты, главное, лови, если падать буду. — Если ты падать будешь, от меня толку будет мало. — хохотнул Сережа. — Пошли-ка, лучше, по теньку. — Мгм. — сознание медленно уплывало от Антона, но редкие прохладные порывы ветра удерживали его. С горем пополам, они добрели до дома Матвиенко. У подъезда резались в карты бабушки, одна из которых покачала головой, косясь на трость Шастуна, когда парни проходили мимо. Матвиенко крепче сжал локоть друга, затаскивая его в подъезд. Все окна были отрыты настежь, квартира продувалась сквозняком насквозь, и здесь Антону почти сразу стало легче. — Чаю, воды? Кофе не предлагаю, ты не пьешь. — Да вот от кофе я как раз бы сейчас не отказался. Сережа уставился на друга. — Точно тебя в этом Питере подменили. Сварить? — И растворимый пойдет. Бери кружки и пошли, чую, мы тут надолго. От кофе сонливость отступила, и вскоре Антон почувствовал себя совсем хорошо. Только голова побаливала от количества информации, которую требовалось в нее впихнуть. А вообще, Антон уж и забыл, как это — сидеть в трезвом уме в обществе друга и просто учиться, не забивая себе голову всякой чушью. Сережа иногда отвлекался, рассказывая всякие смешные случаи, произошедшие за этот месяц, Антон наоборот, больше отмалчивался, но болтовня обычно неразговорчивого Матвиенко помогала почувствовать себя живым. На ночь Антон всё же остался, и впервые уснул без мыслей о брюнете за тысячу километров от него. Тот о парне тоже старался не думать. Честно старался. Но всякий раз проносясь мимо его палаты замедлялся, иногда туда заглядывал, пытаясь привыкнуть, что его он там уже не увидит. И вечером будет просто делать обходы или сидеть за бумагами. Больше не было никакого предвкушения в конце рабочего дня. Воле он ничего не сказал, он и не спрашивал — просто пришел в ординаторскую и застал Арсения, наблюдающего из окна за уезжающим такси на проходной, положил руку ему на плечо, и так молча пошел к выходу. Для любопытного и энергичного заведующего это было несвойственно, и Арсений был ему благодарен. Он стал хранителем этой тайны, не корил, даже будто бы способствовал их с Антоном связи, может, потому, что в этом они были похожи — Попов знал об истории Павла и его жены, Ляйсан, которая тоже была его пациенткой — в этом была причина его лояльности, хотя Арсений сначала об этом не подумал — когда все произошло, он сам был интерном Паши. Павлу хватило тогда терпения, и он боролся за свое счастье до победного. А Арсений? — Если любишь — отпусти, так, кажется, говорят? — окликнул мужчину у самого порога Арсений. — Так будет лучше. — Но ты ведь не отпустил. — У меня было чуть проще. — грустно улыбнулся Воля. — Где именно? Она тоже была несовершеннолетней, когда к нам попала… — Да вот именно, Арс, что «она»! А в остальном ситуации идентичны. Но ему ты помочь не сможешь, пока в себе не разберёшься. А там уже, может, и он остынет. Ему нужна была твоя помощь, нужна именно сейчас, а потом он о тебе и не вспомнит, когда все устаканится. — Какой смысл теперь об этом думать?.. Павел пожал плечами. — Черт его знает. Судьба — та ещё сволочь. — Что ты имеешь в виду? — Да так… — поиграл пальцами в воздухе Воля. — Ничего… Иди, тебе оперировать скоро. — Иду. — неслышно прошептал Арсений, приникая к прохладному стеклу. А перед глазами стояло одно единственное лицо — бледное, с опущенными веками лицо Шастуна на операционном столе. Лицо, которое он будет вспоминать ещё долго. «Всё-таки навредил». Но не только физически. И это было ещё хуже.

***

Он всё сдал даже лучше, чем предполагал. Хотя была мысль, что его просто пожалели. — Все хорошо справились, но учтите, что в следующем году поблажек не будет. Хорошо вам отдохнуть, завтра можете не приходить. — закончила пламенную речь классный руководитель. — Вдохновляюще. — стёр невидимую слезу Матвиенко. — Эй, Шаст! — окликнул он уже собравшего вещи друга. — Какие планы? Антон поставил рюкзак обратно на парту, достал стопку решебников, которые с трудом можно было удержать в одной руке, и красноречиво помахал ими перед носом Сережи. — Мощно. Но малоэффективно. — В смысле? — Антоша, а ты помнишь, какое сегодня число? — поиграл бровями Сережа. — Ну двадцать пятое, и что? — А ты видел сегодня утром одиннадцатиклассников в красных ленточках? Ни о чем не говорит? — Бля-я-я-я… — Журналист, етить его. На начало их тусовки, мы с этой сдачей учебников и прочей фигнёй, конечно же, не успели, но на концерт успеем. — Сережа вытащил из громадного рюкзака, с которым не расставался, кейс с фотоаппаратом. Антон не удивился бы, если бы у него там палатка завалялась, причем в собранном виде. — Я уже поговорил с завучем, нам дали полосу. К выпускному номер должен быть готов. Может, успеем интервью взять у кого — географию, литературу и химию они пишут уже завтра, с корабля на бал, только наоборот. Что ты встал? — Иду я. — Антон закинул сумку на плечо и они отправились в актовый зал. Там для них оставили два места на первом ряду. Свет уже был приглушен, с речью выступал директор, Антон особо не вслушивался — классные руководители выдавали мысли поинтереснее, чем просто «вы отправляетесь в свободное плавание в океан под названием "Самостоятельная жизнь"», их можно было взять для цитаты. Но самым интересным были номера без пяти минут выпускников — каждый класс подготовил песню: ашки положили свои слова на «Улыбайся» IOWA, бэшки пошли по проторенной дорожке и исполнили сопливую «Здесь были». За их спинами с проектора плыло звёздное небо, и весь актовый зал стал его отражением — не сговариваясь все включили фонарики на смартфонах и покачивали или на вытянутых руках в такт. Вот так себе Антон последний звонок и представлял — кто-нибудь обязательно слезу пустит, кто-то уйдет, ни о чём не жалея, кто-то весь вечер будет трястись из-за завтрашнего экзамена, но эту атмосферу единения поймают все. Поймал её и Антон, но в полной мере прочувствовать это ему предстояло только через год, когда на его месте будет сидеть и писать кто-то другой. Пока же в душе был только складывающийся текст и лёгкий страх за свое будущее, потому что плачущих в коридоре после неудачно написанного пробника он видел чаще, чем хотелось бы. Рука с телефоном начала затекать, и он опустил ее на колено. Год. У него был год, чтобы не опозориться, выжать из себя все силы и уехать отсюда подальше. В Питер, где проходные баллы были заоблачными. Антон взглянул на полупустой лист гугл-документа. «Но ведь все в моих руках?» — Серёг? — Ше? — запыхавшийся Матвиенко плюхнулся на соседний стул, рассматривая фотографии с видоискателя. — У нас летом нет никаких… лагерей или курсов по подготовке к ДВИ? — Если только ГУЛАГ. — хохотнул Сережа. — В октябре наш ВГУ набирает школьников, готовит к вступительным по воскресеньям. Бесплатно, кстати. — А летом? — допытывался Антон. — Да угомонись ты! Отдыхай, пока можно, готовься к литературе потихоньку, если хочешь. Тебя же твои в Питер не потащат? — Не должны. — Ну и всё. Пошли отсюда, я все снял, сейчас они повалят дерево сажать у крыльца, там будет толпа, выцепим кого-нибудь из гуманитарного класса, спросишь про ощущения перед экзаменом, и по домам. Или в пиццерию. А то на тебя это мероприятие плохо влияет, надо неприятные мысли заесть. — Ты ж на ПП, вроде. — дёрнул щекой Антон. — На что только не пойдешь ради твоего хорошего настроения… — улыбнулся Сережа, и Шастун невольно улыбнулся в ответ. Вечер парни встретили в кафе в центре города. Стеклянная стена зала открывала вид на дорогу и новостройки, пурпурные от закатного солнца, выглядывающего из-под сгущающихся туч. — Ливанёт. — Не должно. Не обещали, по крайней мере. — Знаешь, я когда из долгих поездок возвращаюсь, такое ощущение, как будто я во сне. Вроде и дома, а вроде так противно от этого, что опять всё как обычно, и ничего вокруг не меняется. Как будто с карусели спрыгнул — земля под ногами, а в голове всё по инерции кружится. — внезапно признался Антон, наблюдая за проезжающими мимо машинами. — М-да… Братан, у тебя либо пост-экзаменационная депрессия, либо тебя в Питере точно чем-то обдолбали. Ты, как приехал, ходишь, как в воду опущенный. Тебе что-то сказали там? — Ага, сказали… — пробормотал Антон, и сказал уже громче: — Да я на обезболивающих сижу, сильных. Может, в этом дело. Хотя я их уже не принимаю давно. — Я-я-ясно. Ну ты это, не увлекайся. Больше ничего не произошло? — Да нет. — ответил Антон. И лицо такое честное сделал. Хотя, в полумраке Матвиенко всё равно бы не разглядел его — свет в зале зажигать не торопились. — Побежим на автобус или переждём? — Ты тему не переводи. — отрезал Сережа. — Серый, если ты правду узнаешь, я отсюда живым не выйду. — взгляд пустой на улицу, затихшей перед бурей. — Что-то серьезное? Это с твоим врачом связано? Антон перевел взгляд на друга. — Как ты понял? — Ну, ты часто писал о нём, и я подумал, что это… ну, немного странно. То, как ты о нем говоришь. С восхищением таким, напоминаешь всякие мелочи, вплоть до каждого слова. Так говорят только… о дорогих людях. — И какие выводы ты сделал? — Ну, я долго не мог признать этого, а теперь оказывается, что я, вроде как и прав оказался… Антон, ты… — Что? — Ты… Да блять, ты гей? — сорвался парень. Антон краем глаза просканировал помещение, словил несколько повернутых к их столику голов, дёрнул щекой. — Да нет, вроде. — Да в смысле?! — хлопнул ладонью по столу Матвиенко. — Не знаю я. Мне он нравился, я его, даже, наверное, люблю. Но я никогда не думал о… нём в таком ключе. — Прям никогда? — хохотнул Матвиенко. — Тело не обманешь. Шастун зло посмотрел на друга. — Ну ладно-ладно. Раз у вас там такие высокие чувства… Ну я, конечно, в шоке с тебя, братан… — Сережа всплеснул руками, отвернулся. — Что, даже бить не будешь? — Шаст? — М? — Ты дурак? — Я просто более явной реакции ожидал. — Тоха, ты — мой лучший друг, а это… Мы с тобой девчонок никогда не обсуждали, а коль такое дело… Бля, мысли в кучу не могу собрать. Короче, знай, что это ничего не поменяет. И моё отношение к тебе, и нашу дружбу, и всё остальное. — Спасибо. — взгляд Антона перестал быть стеклянным. — Мне… мне прямо легче стало. Я… Мы с ним поругались перед моим отъездом. Я его люблю, а он не знал, как намекнуть, что я ему не нужен. Я и так это знал, так что это всё не важно. — Шастун резко схватился за стакан с газировкой. «Кому нужны такие, как я?» — горько усмехаясь подумал Антон. Он смирился с тем, что к нему никто и близко не подойдёт, не говоря уже об отношениях, лет так в тринадцать. А потом Попов нарисовался, чтобы дать надежду, а потом отнять. — Пиздец у вас сериал… Как у вас вообще это всё… Ай, не важно. Ты как вообще? — Да нормально. — Ну по тебе видно, да. Короче, сопли не разводи из-за какого-то гандона, потому что если всё так, как ты рассказываешь, он реально гандон. И не стоит того, чтобы ты по нему так убивался. Ходишь с кислой рожей с самого приезда, оно тебе надо? — Нет. — Ну и всё. Поехали, дождь, вроде, кончился. Антон постарался следовать совету Матвиенко и забить, но он постоянно наталкивался на какие-то вещи, служившие спусковым крючком для того, чтобы его ментально унесло на месяц назад, в Царское село, и боль наполняла сердце, душу, всё тело. Он видел его во всем — в кружке, привезенной из Питера, такой же серо-голубой, как небо над Северной столицей. И как его глаза. В пакетике чая с мятой, к которому он пристрастился, замещая им сигареты — после приезда он так и не смог к ним притронуться. В треках в плейлисте, который давно не обновлял, и которые ассоциировались с одним единственным человеком. Это всё тяжёлым грузом ложилось на него, а мозг, как заевшая пластинка, которую некому поменять, прогонял в памяти одни и те же моменты, слова, прикосновения. Он погряз в этом, как в трясине, но выбираться не хотел. Хотел остаться в том времени, за день до того, как все начало рушиться. А может, и не было ничего? Одни лишь воздушные замки, фантазии, которым Арсений подыгрывал. «Да даже если и так — всё равно». — подумал Антон. Он был тогда счастлив. Даже если всё было ложью. Ложью… Русая голова медленно опустилась на стол, уткнулась в мягкие листы решебника из второсортной бумаги. Снова боль, пустота и жжение в глазах. Руки, кажется, дрожат, и он зажимает их коленями, приподнимает голову — на бумаге темное пятно и буква поплыла. Антона трясет. Хлесткий удар по щеке — легче не стало. Тишина — плохо. Музыка — ещё хуже. Нет места, где он мог бы спрятаться от этого, ведь от себя не уйдешь. Он сжимает до боли собственное запястье и дышит. Медленно, спокойно, пока эта буря не уйдет обратно, внутрь него. По оконному стеклу криво стекают капли, сквозь открытую форточку проникает сырой холодный воздух. Таким дышать легко. Антон встаёт, высовывает нос на улицу, набирает полные лёгкие и успокаивается окончательно. Заниматься не хочется, но он знает — если сейчас залезет под одеяло и попытается уснуть, его накроет по новой. И так каждый вечер. Парень вытаскивает карандаш из-за уха — его истерики никому не нужны, включая его самого, и он будет корпеть над этими чертовыми КИМами, пока не отрубится.

Кап-капают слёзы.

На полном серьёзе

Мы выпускаемся в осень.

И мне вообще все равно, что будет дальше.