Пятьдесят дней до счастья или смерти

      — Чуя, ты должен хотя бы немного поесть! — возмущается Дазай, которому уже правда больно смотреть на худощавого парня.       — Да не хочу я есть! И каши я не люблю! — в ответ говорил Чуя, даже не глядя на тарелку с рисовой кашей.       — Ну что ты как ребёнок? Ты понимаешь, что если не будешь есть, то у тебя будет болеть желудок? — Осаму поставил руки в бока, хмурясь.       — Я не маленький уже! — всплеснул он руками, — Но я не хочу есть!       — Что мне нужно сделать, чтобы ты поел? Я приготовил тебе вкусную кашу с ягодами, нежную, без комочков. И то не хочешь.       Накахара развернулся и направился в комнату, громко торая ногами.       — Ну и куда ты пошёл? — Осаму пошлёпал босыми ногами за ним.       — Курить! — Чуя шмыгнул на балкон, а Осаму быстро успел ща ним.       — На одном никотине ты долго не протянешь! Хватит курить уже! — злился шатен, забирая пачку сигарет из тонких пальчиков и поднимая её над головой.       — Меня это успокаивает. Отдай мои сигареты! — Накахара подпрыгнул, схватил запястье Дазая и потянул вниз, потом вырывая пачку из крепкой хватки.       — Запястья только не прижигай больше, пожалуйста. Шрамы останутся.       — У меня их и так много. Парой больше, парой меньше. Какая разница?       — Большая. Я понимаю, зачем ты это сделал тогда. Меня не было рядом в этот момент, и я виноват. Но сейчас я с тобой, и если тебя что-то беспокоит, то расскажи мне.       — И откуда же ты знаешь, зачем я прижигал себе руки? — он уже поджёг сигарету, затянулся и выдохнул дым в лицо Осаму, от чего тот зажмурился и закашлялся.       — Ты прекрасно знаешь, что я занимался таким. И не только. Это успокаивает, я понимаю, лучше, чем кто-либо другой. Я даже могу объяснить, почему это успокаивает.       — Ну? — Накахара поднял бровь.       — Всё проще некуда: боль вызывает адреналин, а адреналин притупляет эмоции. Поэтому становится проще.       — Зачем тебе это было вообще нужно? Ты же говорил, что тебе было легко убивать.       — Ты уже не помнишь? — горько усмехнулся Осаму.       Чуя опустил голову и тихо вздохнул, виновато покачав головой.       — Что ж… печально. Это был важный эпизод моей жизни.       — Расскажешь? — Накахара поднял взгляд и коснулся руки Осаму, медленно съезжая вниз и сжимая его ладонь.       — Хорошо. — Дазай заторможенно кивнул и тоже сжал руку Чуи. — Это всё из-за Огая.       «— Дазай, зайди ко мне. — в телефонной трубке раздаётся шипящий голос Мори, и у Осаму всё сжалось внутри от страха.       — Хорошо… — Дазай положил телефон и медленно встал, выходя из кабинета. Все его движения были аккуратными и даже слегка заторможенными. Он на подсознательном уровне хотел отложить встречу со своим боссом.       Ребёнок тринадцати лет тяжелыми шагами поднимается по лестнице на два этажа выше. Да, в тринадцать лет он уже метил в исполком, и ему дали кабинет не далеко от самой верхушки Мафии. Все говорили, что он был рождён для того, чтобы стать незаменимой частью этой организации: не по годам жестокий и умный, он был только ребёнком.       — Вы звали меня, босс? — он открывает массивные двери и боязливо заходит внутрь.       — Да, Осаму. — Мори резко поворачивается на каблуках и отходит от французского окна к Дазаю, слишком мягко ступая по ковру для того, что сейчас будет происходить.       Он крепко хватает Дазая за руку, сжимая до боли, от чего мальчик сдавленно пищит и горбится, невольно следуя за тем, кто его тащит в скрытый другой дверью кабинет. Кабинет, о котором знают только они, кабинет, которого Дазай боится больше всего на свете.       Дверь открывается по отпечатку пальца, и Осаму затаскивают внутрь. Тело обдаёт холодом. На сколько Дазай помнил, здесь всегда было холодно: что летом, что зимой всегда одинаковая, леденящая кожу и душу температура.       Дазая толкают в центр, и он еле удерживает равновесие, чтобы не упасть на бетонный пол.       — Раздевайся! — рявкает Мори и отходит к стене, подсвеченной тусклой светодиодной лентой. На стены мальчик старался никогда не смотреть: на них было страшно смотреть.       Дазай медленно, дрожащими пальцами, которые перестали сгибаться, начинает расстёгивать пиджачок и рубашку.       — Ты можешь быстрее? Я жду. — кроваво-красные глаза горели в полутьме, а руки были заложены за спину, пряча очередное орудие пыток.       Осаму кивает и, чтобы не злить босса, старается раздеваться быстрее, хотя получалось это очень неуклюже.       Вскоре Дазай остался почти обнажённым: Мори разрешал не снимать с себя нижнее бельё.       Стало ещё холоднее.       — Ты знаешь, почему ты здесь? — хищно тянет Огай, подходя ближе и резко поднимая голову мальчика за подбородок. Он вглядывается в испуганные глаза, смотрит на дрожащие губы. — Ничтожество.       Осаму шумно сглатывает.       — Нет…       Резкий шлепок пощёчины отзывается гулом в тишине, а Дазай жмурится от обжигающей боли, но не позволяет себе коснуться щеки, ибо за этим сразу последует наказание.       — А кто ослушался приказа? Благодаря кому мафия потеряла семнадцать человек? — раздражённо шипит взрослый в лицо Осаму.       — Я… — мальчик снова сглатывает ком в горле, — но я не хотел, правда! Это вышло случайно! — в жалких попытках себя оправдать, он трясётся, осознавая, что это ничем ему не поможет.       — Чтобы больше не было таких случайностей, ты находишься здесь, — мужчина обходит Дазая со спины и останавливается.       Замах мягкого хлыста с металлическим наконечником со свистом разрезает воздух, а в следующее мгновение за громким секущим ударом раздаётся ещё более громкий крик нестерпимой боли.       — Будь тихим, ты же знаешь правила, — Мори замахивается для следующего удара и опускает его на дрожащую спину.       Мальчик выгибается и стискивает кулаки, из глаз брызгают слёзы, и он чувствует, как по спине медленно текут капельки крови.       За что мне это… за что?!»       Чуя с ужасом слушал рассказ, холодящий душу даже самого заядлого якудза.       — Боже, Осаму… — он подходит ближе и стискивает парня в крепких объятиях. — Я… я… прости.       — За что ты извиняешься? — Дазай усмехается и мягко гладит спину Чуи.       — Я не понимаю, как мог забыть такое… прости, что заставил это вспомнить.       — Всё нормально, ничего страшного.       — Это очень страшно. Я бы не выдержал… — Накахара зажмурился, только крепче прижимая Дазая к себе.       — А я и не справился, Чу. Я искал смерти от этого всего. Но никто не знал, кроме тебя. — он покачал головой и вздохнул, целуя Чую в макушку, — Я каждый раз пытался умереть, зная, что ты спасёшь меня.       Накахара ничего не отвечает. Он лишь тянет руки к щекам Осаму и мягко гладит их, смотря ему в глаза. Чуя тянет его на себя и встаёт на цыпочки. Секунда размышлений и их губы встречаются в мягком поцелуе.       Осаму немного мешкается, но спускает ладони на талию рыжего, прижимая его к себе, и отвечает на поцелуй, прикрывая глаза.       Немного неуклюже, будто они подростки, немного скомкано, будто первый раз… но именно так это сейчас и ощущается. В этих касаниях губ нет ни капли страсти, они нежные, они аккуратные, словно пробующие друг друга на вкус.       Они вспоминают те ощущения, они вспоминают, каково это — целовать друг друга, так осторожно, так головокружительно.       Мир для них остановился, больше нет ничего кроме ощущения чужого тепла на губах, кроме приятных поглаживаний. Есть только они: здесь и сейчас, и больше им никто не нужен.       Чуя нехотя отстраняется и снова обнимает Осаму. Дазай же складывает подбородок на его макушку и тихо вздыхает.       — Я очень давно этого хотел, — шепчет Чуя.       — Я тоже… — Осаму довольно улыбается, — Теперь давай кушать. — он усмехается и отстраняется.       — Ладно-ладно, — Накахара взялся за ручку балкона и вышел, а за ним и Дазай, — пойдём кушать.

***

      В квартире Чуи были широкие подоконники, и он их очень любил. На них можно было положить подушки и удобно устроиться на них, смотря в окошко.       Сейчас был именно такой уютный вечер, когда Осаму сидел на диване и смотрел какой-то сериал, а Накахара расположился на подоконнике с дневником.       Добрый вечер, дневник. Сегодня был действительно неплохой день, на удивление. Давно мне не было так спокойно.       Наверно, Осаму правда оказывает на меня хорошее действие. С ним мне правда хорошо.       Представляешь, я забыл одну очень важную вещь. Не знаю, может, это сработала защитная реакция от плохих воспоминаний… так вот, о чём я забыл. Мори пытал Осаму. Дазай был самым преданным псом Мафии, но какими жертвами это далось, просто ужас.       Сейчас Огай стал адекватнее что ли… только после рассказа Осаму я вспоминаю те жуткие моменты, когда он приходил в нашу квартиру, дрожащий, сгорбленный. Он выглядел так жалко в эти моменты. Но это не противная жалость, нет. Его хотелось обнять и приласкать, но этого делать было нельзя, потому что вся его спина была в побоях и кровавых ранах. Его наказывали так за любой, даже самый маленький проступок.       Я обрабатывал ему раны, стараясь делать это очень аккуратно, потому что ему и так было больно. Я ужасался этим ранам. Иногда на его спине не было живого места, она была разбита просто в мясо. Он вздрагивал от любого прикосновения к этим местам, и у меня всё сжималось внутри.       Потом мы уходили в спальню, я садился к подушкам, а он ложился мне на ноги и тихо плакал, пока я гладил его по голове. Я не могу представить, на сколько он сильный человек, чтобы так держаться. То есть, на работе он держался прямо после пыток, только я знал, что под рубашкой и пиджаком скрываются жуткие побои. Но приходя домой… он сжимался, горбился и поскуливал от боли, он открывался только мне.       В шестнадцать лет Осаму сломался. Он не выдержал, хотя держался четыре года. Я не знаю, что тогда случилось, но нужно спросить. Я понимаю, что с такой жизнью каждый захотел бы умереть. И он тоже.       Мне очень больно это вспоминать, но он резал вены, он прыгал с моста и вешался. Я шёл, даже бежал, домой каждый раз со страхом, что сегодня я не успею, что найду его тело не еле тёплым, а уже давно ледяным и закоченелым.       Потом, ближе к семнадцати, он стал баловаться наркотиками. Доступ у нас, конечно, был неограниченный, ибо Мафия — главный поставщик запрещёнки более мелким дилерам. Ох, находил я его в агониях, пытался отговаривать от новых доз, капал физраствором, когда он принимал слишком много. Он ловил кайф, а я боялся за него.       Но сейчас он уже не принимает, сейчас он не пытается умереть. Наверно, люди всё же меняются, если им это нужно, и они этого хотят. Он захотел. Он изменился в лучшую сторону, не упал на дно этой жизни.       И сейчас Осаму помогает измениться мне. Я стремительно падал, а он меня словно поднял и вознёс. С ним хорошо и приятно.       Я уже достаточно давно писал, что хочу его поцеловать, но не мог себе позволить. А сегодня на меня, не знаю, нашло какое-то озарение. Я не смог противиться своему желанию, и мы, наконец, поцеловались.       Всё, как я помню. Он по прежнему кусает губы, от чего они немного шершавые. Но тёплые и мягкие. Я хочу ещё целовать, целовать и целовать его и только его.       Господи, я до сих пор не могу поверить, что мы с ним встречаемся спустя столько лет. Может быть сказки о родственных душах вовсе не сказки? Сколько у нас было трудностей, сколько препятствий, сколько мы не общались, но всё равно вернулись друг к другу.       И самое главное это то, что нам хорошо вместе. Мы любим друг друга той самой любовью, которую я хотел. Мы нашли друг в друге то самое агапе, которое искали.       Ладно, Осаму зовёт. До завтра дневник.       — Что такое? — Чуя откладывает дневник к окну и спрыгивает с подоконника.       — Иди сюда, нужно поговорить. — Осаму отодвигается с середины дивана и ставит сериал на паузу.       — Да? — рыжий приземляется рядышком с Дазаем и облокачивается головой на его плечо.       — Чу, я очень волнуюсь за твоё состояние… — он поглаживает его плечо, иногда чуть сжимая.       — Осаму, ну ты чего… — тянет Накахара, — я сегодня даже поел два раза. Всё налаживается, правда.       — И всё же. Мне кажется, что тебе нужна помощь.       — Ты мне помогаешь. — уверенно ответил Чуя, — К чему ты это говоришь?       — Я думаю… нет, я уверен, что тебе нужна профессиональная помощь. Я буд…       — Нет! — резко прервал Дазая Чуя, — Мне хватает того, что ты мне даёшь.       — Послушай меня, пожалуйста. — спокойно проговорил шатен.       — Ладно… — Накахара тихо вздохнул и пристыжено затих.       — Я буду тебя поддерживать, но вряд ли мы сможем справиться окончательно. Я не врач, Чу, понимаешь? — Чуя медленно кивнул, — Но даже я вижу, что твоё состояние слишком похоже на депрессию.       — Да нет, что ты… всё не настолько серьёзно. У меня просто тяжёлый эпизод в жизни был, но с тобой всё налаживается!       — У тебя был очень долгий тяжёлый эпизод… с таким сложно, а зачастую даже невозможно, справиться самостоятельно. Тебе нужна терапия, может даже медикаментозная… — неуверенно проговорил он последние слова.       — Я не буду пить таблетки! Я не хочу быть зависимым от препаратов! — воскликнул Чуя, вскакивая с дивана.       — Ну Чуя… — Осаму ловит его запястье и чуть сжимает.       — Никаких таблеток! Никаких терапий! — дрожащим голосом произносит он.       — Почему ты так этого боишься? Расскажи и ничего никогда не терпи, не держи в себе. — Дазай тянет парня на себя, и он садится ему на колени, тихо вздыхая и утыкаясь лбом в плечо.       — Я помню, как ты принимал наркотики… я помню твою зависимость. Это, по сути, то же самое. Я буду постоянно их пить, их нельзя будет пропускать, а без них мне будет плохо.       — Депрессия лечится. Но она лечится в комплексе терапии и таблеток. Через какое-то время ты сможешь выйти в стойкую ремиссию и отменить их.       — Я не хочу, правда. — жалобно произносит Накахара.       — Тебе станет легче ведь, ты чего. — Осаму поднимает его за щёки и аккуратно чмокает сначала в кончик носа, а потом в мягкие губы.       — Я буду разговаривать с тобой, буду рассказывать всё тебе.       — Ты не ел на нервной почве, у тебя были панические атаки, подавленное состояние, — перечислял Дазай, — и ты уверен, что тебе не нужен психиатр?       — Я не псих! — возмутился Чуя и слегка ударил Осаму в плечо.       — Не псих, да. Но психиатры работают не только с психами. Они принимают тех, у кого была очень тяжёлая жизнь, кому сложно справиться в одиночку.       — Я не один. У меня есть ты.       — Я не профессионал в этом, у меня может не хватить опыта и знаний, чтобы помочь тебе, как бы я этого не хотел. — Дазай грустно вздыхает и качает головой.       — Осаму, ну вот как ты себе это представляешь? Я сажусь на диван перед абсолютно незнакомым человеком и рассказываю ему свою жизнь, изливаю душу, выворачиваюсь наизнанку? Да ну бред, не находишь? — рыжий скептически поднял бровь.       — Понимаешь ли, психолог может помочь. И ты сможешь выговориться ему, если захочешь. Он поможет найти скрытые и явные травмы, справиться с ними и больше никогда к ним не возвращаться.       — А вот я не хочу. — надулся Чуя, — И вообще, почему ты думаешь, что у меня есть травмы?       — Буквально только что ты испугался приёма таблеток, потому что сравнил их с моей былой наркотической зависимостью. — Осаму усмехнулся.       — Я не испугался… — промямлил Накахара, снова тяжело вздохнув, — Ну это правда был тяжёлый период, что для тебя, что для меня.       — Да. Поэтому, когда я ушёл из Мафии, — он специально сформулировал это так, а не сказал «ушёл от тебя», — я пошёл к психологу и психиатру.       — Ой да ну, не верю. — хмыкнул Чуя, а спустя секунду размышлений поднял глаза на Дазая, — Правда что ли?       — Правда. — шатен кивнул.       — Ладно… я подумаю… — сдался Чуя и только сильнее прижался к парню.