Есть ли любовь в..

— Мне всё равно, кто вы, будь хоть самим богом, я смешаю вас с землёй и превращу в прах ваши кости, если хоть один волосок упадёт с головы моей сестры, — в девичьих глазах плескалась неподдельная уверенность. Вау. Он впечатлён. Белковая угрожает ему. Это что-то новое. У него, в принципе, планов на девчонку не было. Тяжёлый вздох едва не вырывается из грудной клетки. — Тебе повезло, что ты под покровительством Шоквейва, а ещё повезло, что я не конфликтный, — уголок губ приподнимается, голова наклоняется немного вбок, а глаза сужаются. Она кожей почувствовала угрозу. Чёрт. Нужно быть осторожнее, но её напугало, что Сэли ехала в одном седле с этим птицеводом. Пугало, что Сели доверчиво прижималась к нему. — Я предупредила, — ничему её жизнь не учит, но она должна показать, что не боится их. Или внушить это себе. Кивнув на слова девушки, десептикон возобновляет шаг, оставляя Мию позади. С одним трансформером вроде решено. Остался ещё один. Задача сложнее. Ей сказали, что одноглазый может быть в западном крыле. У него там что-то похожее на лабораторию. **** — Ты же понимаешь, что я не буду прилежной женой? Бесцеремонно и дерзко. Шоквейву кажется, что ещё немного, и он пустит кому-нибудь кровь. — Я и не надеялся, — тяжело вздохнув, возвращается к рассматриванию образца под микроскопом. Мия не похожа на прилежную жену, покорностью даже и не пахнет. Она похожа на койота. Их инстинкты охотника не позволяют им воспринимать кого-то как друга или хозяина. — И правильно, — прикрыв дверь, разглядывает склянки с непонятной жижей и дурно пахнущей. Но у Шоквейва много терпения. — У меня есть условия, — поморщив нос от запаха гнили и чего-то сладковатого. — Ты слишком много на себя берёшь, — приподнимает брови, железная рука издаёт скрежещущий звук. — Я могу перестать играть в благодетеля. Или немного. Это звучало так уверенно, что на секунду Мия и правда поверила. — Не перестанешь. Увидев вопрос в уцелевшем глазе, проговаривает: — Ты не допустишь, чтобы я страдала. — Самоуверенно, — усмехнувшись, смеряет девчушку колким взглядом. Девчонка была права, будет страдать она — будет страдать и он, а он пока что не записал себя в ряды мазохистов. И что великая искра нашла в ней? С чего решила, что именно она идеальная пара для него? — Несомненно, — приподнимая уголок губ, сдерживается, чтобы не зажать нос, закрыть дверь было плохим решением. То, как на него смотрели зелёные очи, заставляло что-то внутри щёлкать и вибрировать. Что-то инородное и столь несвойственное заполнять потасканную временем и войной искру. Незначительно, но вместе с тем пугающе. — Что ж, надеюсь, ты не откусишь мне руку, когда возле алтаря я надену кольцо на твой палец. — Нам они даже не нужны, — намекая на клеймо. — И я смотрю, опыт по откусыванию руки у тебя уже был. Смотря на чёрный рисунок, неосознанно проводит большим пальцем по своему. — Мне не составит труда сделать себе вторую точно такую же. — Спим мы раздельно, — поворачиваясь спиной к мужчине, разглядывает убранство комнаты. — Никаких девушек и женщин в твоей постели не будет. Кажется, с ним впервые так разговаривают. На секунду проскальзывает мысль осадить, поставить на место. Но он почему-то молчит. — Боюсь, тебе не выделят отдельную комнату, — усмехнувшись, переводит взгляд на чертежи, с которыми возился до появления этой бестии. — Я постелю тебе на коврике, — прищурив глаза, Мия слишком уверенно смотрит на учёного. Единственный целый глаз непроизвольно расширяется. Ему на коврике? Может, свернуть ей шею и дело с концом? — Вот и решили, — не дожидаясь какого-либо ответа от десептикона, стремительно покидает комнату. Он никогда не узнает, что у неё тряслись коленки и сбивалось дыхание, когда его инородная рука шипела. Это приводило в ужас и опрокидывало в непрошеные воспоминания. **** — Она сказала, что постелит мне на коврике, — откинувшись на спинку кресла, проводит здоровой рукой по тёмным, волнистым волосам. — А знаешь, что самое ужасное? Я молчал. Хотелось поставить её на место, но я просто молчал. — Это, мой друг, называется связывание, — Рэтчет разбирал какие-то записи, постоянно поправляя сползающие очки на переносице. — Именно связывание, по рукам и ногам. Слишком обременительно. Шрам на месте, где должен был быть глаз, неприятно ноет. — Как тебе угодно, но этот факт не изменить, — вздыхает то ли от темы разговора, то ли от кипы бумаг, которые накопились за их отсутствие. — Я помню эти глаза. И я хочу, чтобы впервые моя память меня подводила, — прикрыв глаза, на секунду появляется облик, который он так мечтал забыть. Рэтчет молчал. Тут было понятно всё и без слов. Но он тоже надеялся, что судьба не настолько сука. ***** — Мегатрон не держит меня взаперти. Я его жена. И я счастлива с ним. Я любима и ценима. После того, как Мия сбежала из кабинета учёного, наткнулась на Герцогиню Авелию. Та предложила прогуляться в саду. Она до сих пор не понимает, зачем завела эту тему. Зачем спросила про этот дурацкий брак между Авелией и Мегатроном. Хотела доказать себе, что не получится «долго и счастливо». — Он же убийца, — в недоумении прищурившись. Атмосфера изменилась в считанные секунды. Герцогиня вмиг стала серьёзной, с потяжелевшим взглядом, от которого хотелось спрятаться. Мия поняла, что ляпнула лишнего. — Следи за языком. Ты на моей земле и говоришь о моём муже, — Авелия впервые смотрела на девушку со сталью в глазах. — Прошу прощения, — учтиво склонив голову, закусывает губу. — Я понимаю, что ты напугана, — качает головой, тяжело вздыхая. — Мне ли не знать, что такое, когда тебя связывают узами брака и перевозят в неизвестное место. Словно зверушку. — Так вы? — непонимающе смотря на руки, не видя и малейшего намёка на метку. — Нет. Я скорее разменная монета, — на долю секунды опустив глаза. — Но поверь мне, всё может оказаться не так плохо, как казалось с самого начала. Кивнув, она согласится, но не искренне. ***** Церемония будет проходить в храме или чём-то похожем. Единственное, что она знает точно, что там будет священник. На неё надели белое платье, простое, заплели косу, вплели венок и нарисовали в разрезе платья солнце. Это некая традиция. Муж и жена — это луна и солнце. Навеки связаны и идеально гармонируют. Создают жизнь. Заменяя день ночью. Нервно теребя ткань рукава, тяжело вздыхает. Её просто привели в это помещение, поставили перед высокими дверьми, расписанными золотом, и удалились. Ни слов напутствия, ни встречи с сестрой. Ничего. Она переживала за Сели, но её заверили, что она спит в покоях, напоенная травами. Её раны обработаны, она накормлена и переодета. Можно выдохнуть, но её гложет изнутри. Услышав шаги за спиной, резко оглядывается. Шоквейв. Он одет так же неброско. Рубаха, штаны и рисунок луны на исполосованной шрамами груди. — У тебя руки дрожат, — впившись взглядом в девушку. — Ты же боишься, но упорно делаешь вид, что тебе не страшно. Враньё обременяет. Первое, что он сказал. Внутри что-то с треском бьётся. Кажется, это была последняя капля. Капля её терпения, её веры в лучшее. Она же предупреждала себя, что так и будет. Судьба та ещё сука. — Ты думаешь, меня пугает какое-то грёбаное запечатление? — она не сдержалась, эмоции вырвались наружу, проникая в грудную клетку и раздирая лёгкие. — То дерьмо, через которое я ползла, позволило понять, что нужно довольствоваться тем, что у тебя есть. И если судьба так решила, что мы с тобой идеально подходим друг другу или она просто решила поглумиться. Я приму это. Смирюсь и буду искать хоть какие-то причины радоваться этому. Но если ты решил противиться судьбе, вперёд. Делай что душе угодно. Но не мешай мне пытаться жить. Шипя, словно дикая кошка, сжимает кулаки, вдираясь пальцами в кожу ладоней. Оставляя полумесяцы. Спина непроизвольно выравнивается. Она справится. Точно справится. Сглатывая вязкую слюну, её раздирало желание харкнуть в него. Послать куда подальше и уйти. Её держит тут только осознание, что здесь безопасно. Есть еда и крыша над головой и какая-никакая защита. В глубине души она устала бежать. Правда, устала. Устала тянуть на себе всё. Ей впервые хочется просто расслабиться, перестать ждать момента, когда ей воткнут нож в сердце по самую рукоять. Когда подставят клинок к шее или привяжут к столбу. Крича: «Монстр». «Сжечь». Закапывая осознание, что бежать бесполезно. Она хочет почувствовать, каково это, когда кровь не стынет в жилах. Когда ты спокойна и по-настоящему счастлива. Когда ты перестаёшь существовать и начинаешь жить. — Я не противлюсь, — усмехаясь попыткам обороняться, Шоквейв проглатывает истину. Упорно игнорирует эту дурацкую вибрацию в груди. Видя накатывающиеся слёзы в успевших приглянуться ему глазах. Игнорирует и заставляет себя зачерстветь. Она мешает ему. Мешает быть стабильным. Она меняет его, а это самое страшное. Ему нельзя меняться. Нельзя, чтобы она ему нравилась. А уж тем более нельзя её любить. Не в этой жизни. Она раскапывает ненужные воспоминания. — Хорошо. А теперь давай наконец-то зайдём, — толкая двери, смело делая первый шаг, понимая, что если не сделает этого сейчас, то никогда больше не решится. ****** Клятва была произнесена. Из её уст это звучало слишком обречённо, надломлено и уязвимо. Только сейчас она ощущает, как же легко может оборваться свобода. Только одно слово. И весь её мир перестроился, сломался по кирпичикам. — Я обещаю дать тебе свободу, — он не знает, зачем перебил священника, не знает, зачем вообще сказал это заместо «согласен». Но смотря на то как у Мии загорается надежда в глазах. Он был не в праве забирать этот огонёк. Поэтому он открыл створки клетки на столько на сколько был способен. ***** Сегодня должна быть первая брачная ночь. Мию намывали, обтёрли маслами, избавили от волос между ног и в подмышках, облачили в льняную рубашку, расчисали волосы, дали выпить отвар для плодовитости. Ей повезло, что при дворе Шоквейв не последний человек. Наверное повезло. Но по крайней мере не обращались как со скотом. В покоях горели свечи, освещая полумрак тёплым светом. В покоях горели свечи, освещая полумрак тёплым светом. Постель была застелена шкурами, а поверх накинута простынь. Белая. Её воротило от этого. Воротило от себя. Расположившись в мягком кресле, подтянув ноги к себе и упершись подбородком в колени, она рассматривала звёзды. Воспоминания непрошено всплывают в голове. Они с Сэли в детстве любили выбираться на крышу и считать их, составлять выдуманные созвездия и давать им названия. Мельком поглядывая на дверь, что-то внутри скребётся, заставляя нос щипать, а глаза увлажняться. Свечи прогорели наполовину. Она помнила его слова, те, что он сказал у алтаря. И она ненавидела его за них. Ведь лучше, чтобы она презирала его, чем начинала проникаться и надеяться на что-то. Так проще. Так будет не больно. Свечи прогорели полностью, погружая комнату в темноту. Он не пришёл в её покои. Так было положено начало новой жизни баронессы Мии Дюран.