Будь счастлив

      — Почему тебя не было у репетитора?       — В смысле «не было»?!       — Не ври мне! Мы за что такие деньги отдаём?! Чтобы ты со своими дружками по подъездам прятался и пиво сосал?! Я для тебя стараюсь, между прочим! Чтобы у тебя хоть какое-то будущее было!       — Ну, пропустил один раз, больше не буду, чё начинать?       — «Что начинать»? А то, что о своём будущем совсем не думаешь! Как связался с этим Аслановым, так совсем потерялся! Я сколько раз говорила займись учёбой?! Сколько?!       — У меня тренировки…       — Тренировки тут причём? Ты и тренировки пропускать начал! Думаешь, мне Евгений Викторович не звонит, не интересуется где ты там шляешься?! Совсем от рук отбился! Думаешь, раз за всё платим, так можно сесть и ноги свесить?!       Это музыка будет вечной, думает Юрка и недовольно щерится. Крики всё выше, тоньше, напряжённее. Не слышно даже Ярика. Тот уж точно не стал бы терпеть, но кричит пока что Алина. Негодует. Тянет высокую ноту, срывается на последней, почти визжит. Пульсирующая головная боль ввинчивается в мозг вместе с тонкими, пронзительными криками супруги, доносившимися из комнаты сына. Не повезло, скоро она устанет, выдохнется и придёт жаловаться ему, надеясь, что это хоть что-то исправит в поведении бунтующего подростка. Начнёт обвинять и его, Юрку, а значит очередного скандала не избежать.       Он устало выдыхает, откидывается на спинку кресла и сжимает кулаки, готовится к чужой истерике, проклиная собственную слабость, проявленную пятнадцать лет назад. Если бы не случайность, — подвела собственная самоуверенность, — он бы не слушал эти бесконечные вопли каждый день, работая из дома. Но результат подростковой оплошности, подавший голос, перекрикивая мать, существовал, отравляя жизнь Белых.       На их с Алиной свадьбе настояла мать, узнавшая о беременности от рыдающей в истерике девчонки, заявившейся к ним на порог. Воспитание и репутация не дали выбора, как расписаться, а после Юра, растягивая в нервной улыбке губы, клялся перед собравшимися гостями в одном из дорогих ресторанов Питера в бесконечной любви к той, с которой просто пару раз переспал по пьяни. Выпивка, вписки, шмаль — вот что должно было наполнить его студенческую жизнь, глоток свободы от родительской опеки, попытка забыться, а получилось… то, что получилось.       Хлопает дверь, и Юрка медленно снимает очки, кладёт перед собой и трёт уставшие от монитора глаза. Он уходит в работу с головой, теряется в барах до позднего вечера, врёт про нагруженность и просто не желает смотреть в глаза женщине, так и не ставшей для него родной. Даже её родня, живущая то ли в Томске, то ли в Омске, для него была чужой, которую он видел единственный раз — на свадьбе. Все дяди Толи и тёти Любы, желавшие приехать в гости вместе со своими бесчисленными детьми и внуками, тут же отступали, когда он предлагал заселить в гостиницу, а жене — провести культурную программу. Все они — ошибка, которую он так и не осмелился исправить. Развод огорчит мать, а у неё слабое сердце и нервы ни к чёрту, ну как можно расстраивать такими новостями? Юрка любил её, пусть и держал обиду. Конечно, его мать тоже можно было понять, но себя жальче сильнее всего.       Когда тень накрывает часть экрана, он поднимает голову, сдерживая вздох — опасно любое действие, даже косой взгляд в сторону. Напряжённая, с глубокой морщиной на лбу, со сведёнными тёмными бровями и макияжем, за которым пряталось неприметное лицо уставшей женщины, она напоминала фурию, ожидавшую неверный шаг своей добычи. Алина не была красавицей, но в ней что-то цепляло, и он изредка любовался остроносым профилем, пока она не видела этого. Тёмные густые волосы, прямые, изредка перехваченные резинкой в низкий хвост, и глаза голубые, почти синие — это отдушина, которую Юрка не хочет терять. Он цепляется за этот образ, тянется к ней в такие моменты, обнимает, целует в висок и шепчет маленькие радости, и совершенно не замечает, стоит ей надеть костюм или вечерние платье.       — А ты чего молчишь? Не можешь с собственным сыном поговорить?       — Работы много.       — Много, — зло дёргает губой, закатывая глаза. — Как же. А как по барам таскаться — так пожалуйста. Девок в своих салонах трахаешь, думаешь, я не знаю? Думаешь, не вижу, как ты там с этими шлюхами переписываешься? Ты хоть совесть имей, у тебя сын растёт, как отброс какой-то, а ты слова не можешь сказать. Вечно я за всё отдуваюсь. И на собраниях школьных краснею, и на эти его тренировки катаю. Всё это бесконечное «я» и «я», а ты хоть что-то сделал?       — Давай потом, Алин, — Юрка качает головой и берёт в руки телефон скорее по привычке уйти от подбирающегося скандала, чем по важному делу. — Я устал.       — Когда потом, Юра? Это «потом» тянется не первый год, а ты как не мог взять себя за яйца, так до сих пор не можешь! Я уже устала всё тянуть! Решать устала, понимаешь?!       Пульсация боли становится резче, противнее. Он ищет ходы отступления, но не может найти ни одной причины избежать скандала, а распылённая гарпия всё сильнее и сильнее расходится в криках. Скоро вновь будет орать, визжать, плакать и причитать на свою жизнь. Жизнь, полную удобств, денег, в хорошей трёхкомнатной квартире с евроремонтом, с двумя автомобилями, постоянными шоппингами, с вечерними посиделками в ресторанах — на эту жизнь Алина никогда не жалуется, но всегда смотрит по сторонам и сравнивает свою с чужой, обычно более успешной.       Под рукой оживает телефон, вибрирует, заставляя встрепенуться Юрку и скосить глаза на вспыхнувший экран. Денчик. Его надежда сбежать от нависающей над душой женщины в спальню или на кухню — куда угодно, лишь бы не быть сейчас рядом. Он хватает телефон, поднимается с кресла, мягко отталкивает в сторону рукой, освобождая путь, и делает вид, что очень занят, отвечая на звонок. Алина кричит ему в спину про шлюх, фыркает, всплеснув руками, и обессиленно плюхается на мягкий белый диван.       — Что, Дэн?       — Снова пилит? — вместо приветствия гогочет Дэнчик и тут же осекается, ловя в трубке мрачный хмык. — Мы тут с друганами в баре решили позависать — давай с нами. Или жена не даст?       И вновь гнусно смеётся, пока раздражение проскальзывает по лицу Белых, разглядывавшего своё отражение в зеркале шкафа: всклокоченные отросшие волосы, первые седины, тёмные круги под глазами, морщины и щетина — возраст подкрался так неожиданно, что теперь на него смотрит не тот школьный красавчик, а очередной безликий образ. Он изучает себя и всё больше испытывает отвращения и злости к собственной жизни, к упущенным годам, и тому, как быстро закончилась его свобода с надетым на безымянный палец кольцом. «Несчастливый брак — всё равно брак, его надо спасать», — всё время говорит мать, глядя на безразличие Юрки в глазах, когда тема касается семьи, а он равнодушно пожимает плечами, поднимается из-за стола и сбегает от набившего оскомину разговора.       — Закройся, — зло бросает другу и добавляет спустя мгновение. — Там же?       — Ага, — ничуть не обидевшись отвечает Дэн и говорит что-то ещё, но Белых прерывает связь и убирает телефон.       Нагорный всегда кажется Юрке туповатым и недалёким, да и друг из него был такой себе: занимает и исчезает, пока не решается позвать на очередную гулянку, вечно в поисках лёгких денег, девок, каких-то возможностей разбогатеть и в хер не дуть, как говорит сам, но всё, что у него имеется за душой — это комната в родительской квартире, раздолбанная «Гранта» со времён студенчества и подработки в разных сферах. Накопления не для него, — банки вот-вот схлопнутся, год-два и нет твоих вкладов, говорит он, — и Дэн спускает всё на малолеток, про секс с которыми потом хвастается в кругу друзей. И Юрка до сих пор не понимает, как в его кругу затесался этот идиот, от которого он не может избавиться уже больше десяти лет. Но ближе, чем он, и не было никого. А ещё Нагорный всегда готов приехать, если позвонить и просто попросить. Для друга и хера не жаль, говорит и широко улыбается, сверкая дыркой вместо переднего зуба — выбили в какой-то пьяной драке. Преданность и тупость — удивительные качества.       Юрка собирается быстро: меняет домашнюю футболку на рубашку, натягивает светлый блейзер и втискивается в джинсы из тонкого денима, окидывает отражение взглядом и хмыкает — годовой абонемент в спортзал оправдывает себя.       Алина видит его, но лишь поджимает губы и отворачивается — куда она денется, если решится на развод. Если он решится. Но из комнаты выскакивает сын, догоняет на пороге, снимая один наушник, и тут же обращается:       — Пап, можешь тыщи три скинуть? — и шмыгает носом, как и всегда, когда пытается скрыть весьма неприятную правду. — С друзьями хотим…       — К матери, — холодно бросает Юра и закрывает перед ребёнком дверь.       Ему плевать, что тот хочет — он достаточно зарабатывает, чтобы не заботиться о том, куда тратятся отданная Алине часть денег, куда входят расходы на их сына. Секции, кружки, тусовки — Ярик сжирает бюджет, как чёрная дыра, привыкнув получать всё, что не попросит, и за это Белых расплатился с Алиной нервами, когда из смешного карапуза вырос озлобленный, наглый подросток. Теперь его контролирует мать, и это не нравится Ярославу и он пытается найти защиту у отца, но Белых не видит в нём ничего, кроме ошибки молодости. Ему будет легче скинуть этот груз и навсегда забыть, но придётся делить всё нажитое и успокаивать и без того волнующуюся мать. К чёрту.       Он доходит до парковочного места, снимает с сигнализации чёрный намытый «Мерседес», купленный два года назад заместо отданного Алине кроссовера, и уже собирается сесть за руль, когда телефон вновь оживает и высвечивается фотография старого школьного друга.       С Димкой Марковым они общаются до сих пор, не смотря на годы, прошедшие со школьного выпуска. Единственный человек из общей компании, что пытается собрать в одном месте остальных и огорчается, когда ничего не выходит. Он держит связь почти со всеми, проводит время с дочерью — настоящий любящий отец, у которого добродушная и простоватая жена-домохозяйка. Юрка был у него в гостях три или четыре раза и никогда не уходил голодным и обделённым вниманием. Димка не любит оказываться в должниках и никогда не просит денег, работает в такси, калымит курьером и электриком, не раз выручал Юрку по мелочам. Он обычный мужик, простой, ответственный, готовый на всё ради семьи. И Белых ему немного завидовал.       — Да, Дим?       — Привет, братух, не побеспокоил?       — Нет, даже, скорее, спас, — Белых садится в нагретый солнцем салон, затягивается электронкой и выдыхает ароматный дым. — Чего хотел?       — Да я так-то не планировал, — начинает с подводки. Сохраняет интригу, понимает Белых, но слушает не перебивая. — Но, бля, тут новость такая, я подумал, ты должен знать. Короч, твой этот друган в Москву прилетел из Пендосии.       — Какой?       Он перебирает в уме всех, кто как-то связан с ним и Марковым, но никто не приходит на ум. Ярычев в Турции, Гаспарян в Сочи уехал гостиничный бизнес строить — вот и все их общие знакомые. Щетинин по вахтам мотается на Дальний и Север, а Исаев вообще невыездной из-за долгов.       — Соколов.       Юрка замирает, как поражённый молнией. На мгновение, одно мгновение сердце останавливается и начинает лихорадочно биться от волнения. Вадик здесь, в Москве. Он шумно втягивает воздух и облизывает сухие губы:       — Откуда знаешь?       — Только что подвёз до дома, прикинь. Про тебя, кстати, спрашивал.       — И что ты ему сказал? — сердце стучит. Бешено. Кровь шумит в ушах.       — Да ничего особенного: жена, дети — вот это всё. Короч, я его номер намутил, скину — сам позвонишь. Вы, вродь, корешами были.       Были. Юра опускает глаза, разглядывает резиновый коврик под ногами, пытается подавить удушливое волнение, а сам вспоминает прошлое. То тягучим зноем летних дней просачивается в сердце, заполняет до краёв, пропитывает воздух ностальгией по ушедшим дням и упущенным возможностям. По щенячьему взгляду Вадима, по их дружеским спорам и шуткам, и рисункам, которые до сих пор хранятся у матери дома в комнате Юрки.       — Жду, — осипший голос выдает его состояние, но Димка не обращает внимание и прощается.       Сокол. В Москве. Почти рядом. Юрка вновь затягивается и вдруг вспоминает, что как-то давно интересовался как тот поживает, даже страницу «Вконтакте» нашёл, но она давно не обновлялась. Последняя запись: фото с Белых в девятом классе, где Юрка сидит на парте, а рядом Соколов — худой, скромный, с длинным хвостом, за который часто получал смешки и подъёбы. Он ещё тогда смахивал на девчонку, но вёл себя, как ровный пацан, даже отпор мог дать, пусть и словесный. Не трусил, не обманывал, не предавал. Столько времени прошло, а Юрка даже не пытался с ним связаться, а ведь столько возможностей появилось за последние двадцать лет! И он смотрит на экран телефона с волнением ожидая присланный Димкой номер. И тот отправляет спустя минуту.       Пальцы нервно стискивают оплётку руля, и Белых вдруг тревожится и отступает от желания тут же набрать эти цифры, услышать голос друга. Лучшего друга. Единственного человека, которому Белых нравился не из-за крутых родителей, денег и компьютера, появившегося раньше, чем у остальных ребят, не из-за салонов красоты и трёшки в одном из элитных районов Питера, а просто потому что был Юркой Белых. Шумно втягивает сладкий воздух и выдыхает, успокаиваясь. Похуй, шепчет сам себе, решаясь. Копирует номер, нажимает вызов и ждёт в череде гудков ответ.       — Hello? — безупречно, без того тяжёлого русского акцента, что так любят изображать в фильмах, и тут же исправляется. — Слушаю.       — Вадим?       — …Да? Кто это?       — Юра Белых. Помнишь?       — …       — Вадим? Алло?       — Юра?       — Привет.       — Прости, я не могу сейчас разговаривать. Пожалуйста, давай позже.