Плацебо

14 января, 2014 год Ему ничего не говорили. А если быть точнее, не говорили ничего, кроме ласковых и нежных слов. Чонгук каждый раз шептал Тэхёну что-то. Иногда глядя прямо в глаза, иногда лаская губами щёку, но никогда — не внушая живой теплоты. Каждый раз табун мерзких мурашек сковывал позвоночник Тэхёна, стоило тому почувствовать прикосновения, дыхание, присутствие Чона. Страшно было позволить себе лишний раз двинутся с места. Тэхён, пока дышал, — медленно умирал глубоко внутри. Кажется, разум его начинал мутиться. Тэхён стал дрожащим кроликом, жалкой жертвой, перед пожирающим и гипнотизирующим взглядом удава. Каждая клеточка тела полнилась стынущей кровью, потому что Чонгук никогда не был тем Чонгуком. Чонгуком, милая и застенчивая улыбка которого когда-то заставляла сердце Тэхёна стучать сильно, в душе пробуждая цветы его личной весны. Кафель люто холодил мокрую кожу щеки, а Тэхён дрожал, слёзы его ручейками стекали по щекам, подбородку, оставляя грязные разводы на и без того изуродованном лице. Лёжа на животе, прижатый к полу, Тэхён сдерживал рвущиеся с губ всхлипы. Не издавать звуки. — Мой милый. Шепот прямо в ухо душил в зародыше крупицы самообладания Тэхёна. — Тэхёна-а… — нежно. В противоположность безжалостным пальцам, сдавливающих шею едва ли не до хруста позвонков. — Ты меня расстраиваешь, мое сокровище. Тэхён дышал часто, не громко, широко раскрывая рот. Как рыба, выброшенная на берег, обречённая на последние минуты в муках. Ледяной край лезвия медленно проскользил от затылка вниз, ровной дугой повернувшись под левую лопатку. Острие надавило, а пальцы Чона короткими ногтями впились в мягкую плоть шеи. Тэхён замер, закатывая глаза в безмолвной молитве. Холода он уже не ощущал, только нож на своей спине. И тяжесть Чонгука, своим весом вжимающего тощее тело Тэхёна в пол. — Тэхён-а разве хороший мальчик? Тэхён неожиданно громко всхлипнул, а затем закрыл рот, до крови зажав язык между зубами. Ещё немного, и он просто потеряет сознание от ужаса. Чонгук замер. Даже дыхание его на секунды перестало щекотать покрытую липким потом кожу Тэхёна. А после — Тэхён увидел перед собой очертания старухи с косой. Боковое зрение ухватило, моментально посылая алый сигнал в мозг, как в мертвенно-бледном свете лампы свернула сталь лезвия в взметнувшейся руке Чонгука. Вот и все. Судорожный вздох, со свистом выпускающий воздух в лёгкие, жутким хрипом умирающего издал Тэхён. Широко распахнутые глаза его не отрывались от длинного кухонного ножа. Тот со свистом и последующим лязгом металла врезался в твердую каменную поверхность, теперь торчав вертикально, темной рукояткой к потолку. Белый кафель раскрошился и пошел дальше трещинами, ломанными кривыми расходящимися от стального острия. В отполированной серой стали Тэхён встретил свой собственный размытый взгляд, не поверив, что те два карих безумно сверкающих от первобытного страха пятна, — его глаза. Всего пара миллиметров от кончика носа — лезвие практически щекотало могильным холодом его кожу. Горячие потоки слез рассекли стянутые грязными разводами щеки снова, когда пряди волос на затылке пошевелил теплый поток воздуха. Чонгук тихо смеялся, хихикал глупо и радостно. Подушечки пальцев его теперь бережно поглаживали резкими бугорками выступающие под натянутой кожей кости Тэхёна. — Ты правда поверил? — в немного сиплом голосе сквозило веселье, отчего зрачки Тэхёна сузились ещё больше. — Мой наивный малыш, глупенький. Чонгук продолжал сидеть на пояснице Тэхёна, мощными бедрами сдавливая худые бока. Губы его, малость обветренные, ласкали тело Кима горячими поцелуями, мягкий язык поочередно очерчивал то стык шеи и плеча, то мочку уха. Тэхён не мог дышать нормально. Тэхён всё ещё ощущал остаточные фантомы пощёчины Чонгуку на своей ладони, а с нижней губы, растерзанной чужими зубами в животном поцелуе, алой ниточкой стекала кровь. Тэхён глупый, глупый мальчишка. 29 января, 2014 год Чонгук называл его по-разному. Не было закономерности. Друг. Эй, ты. Ди. Ублюдок. А для Тэхёна он — бледное лицо, как у мертвеца. Безжизненные глаза, будто бы застывшие навсегда зрачки. Тэхён имя для него взял абсолютно противоположное, ведь мог понять тошнотворное чувство от слов Чона. — Я знаю, что… — Тэхён говорил тихо, запинаясь и прерываясь постоянно, — ты мне не ответишь. В ответ — действительно молчание. Только тонкие молочные пальцы возились с бинтами на ноге Тэхёна. Мальчику, юноше, мужчине, — Тэхён точно не мог знать наверняка — врачевание не было чуждым. Он появлялся регулярно, через определенные промежутки времени, но более точно Тэхён подсчитать не имел возможности. Владел только одним фактом: пять раз придет Чонгук — один раз придет он. Ещё одна мысленная пометка на бесконечном холсте мыслей Тэхёна. — Я, — грудная клетка тяжело вздымалась, мешая речи Тэхёна. Тот болезненно хмурился. — Я только хотел попросить. Юноша не отреагировал — продолжил методично резать куски марли. Даже взгляд не оторвал от своего занятия. — Похож на сахар ты. Тэхён прислонился затылком к бетонной стене, глядя на безмолвного человека из-под полуприкрытых век. Может, начинал уже бредить. — Шуга, как думаешь? Кажется, произносится так. Тэхён облизал сухие губы и сглотнул. В висках болезненно пульсировало, а в голове — сумятица, мрачная и душная. — Я же могу тебя звать так? Руки юноши замерли, только пальцы подрагивал слегка. Ни звука, ни единого лишнего движения, ни-че-го. Тэхён едва ли не дрожал всем своим ставшим худощавым телом. Где-то на подкорке сознания билось только одно — зря. Сейчас свершится что-то нехорошее. Юноша — Тэхён не поверил сам себе в этот момент — слышно выдохнул. Будто сбросил со своих плеч самый тяжёлый груз во всем мире. Его взгляд встретился со взглядом Тэхёна. Ким, кажется, забыл как дышать. Ведь там, на самом дне пылающих чернотой зрачков мерцало что-то. Что-то, совершенно и радикально отличающее эти глаза от чонгуковых. Тэхён ощутил ком, вставший поперек горла. Ведь будто в зеркало заглянул: увидел то, что, как думал, потерял невозвратно. Там, в юноше, жило то странное и необъяснимое, что тянуло магнитом. Тэхён слегка дёрнул бровями в попытке вглядеться внимательнее. Ореховая радужка глаз напротив поглощала. Кивок. Взгляд опустился вниз моментально, возвращаясь к бинтами. Сердце Тэхёна обрело ритм, совсем новый, будто живой. Шуга сильно склонил голову, позволяя непослушным прядям волос щекотать лоб, цепляться за брови и ресницы. Плечи его мелко дернулись, а Тэхён не заметил. Он только подумал: этот человек похож на меня. 5 февраля, 2014 год Нет. Нетнетнетнет. Пожалуйста… Тэхён давился жгучими слезами и задыхался от тошноты, подкатывавшей к горлу с удушающей скоростью. Отвратительный запах рвотных масс заполнял и без этого затхлое маленькое помещение. Абсолютная темнота. Голые стены. Низкий потолок. А Тэхён один. Снова заперт наедине со своими кошмарами. Тэхён разозлил его. Разозлил Чонгука. Глупый, глупый, такой глупый Тэхён. Руками слепо шарил в кромешной тьме, размазывая рвоту по ледяному бетонному полу, кашляя и едва ли не разрываясь на части от уродливых всхлипываний. Но нельзя. Иначе будет плохо. Тэхён забился в какой-то угол, свернулся в дрожащий и мерзко поскуливающий комок. Уродливый эмбрион с поджатыми под себя коленями, весь в нечистотах. Ущербный выблядок, — так шипел Чонгук в голове Тэхёна, полностью повторяюсь мимикой, словами и взглядом со своей настоящей копией. Тэхён затрясся ещё сильнее, градины слез скатывались через нос в глотку, отчего тянуло рвать невыносимо. Четыре. Уже четыре, ведь Тэхён хотел считать. И делал это. А можно его, совершенно обезумевший, только подталкивал, мыслями вводя в бездонный омут бессвязности. «Ждать. Надо подождать. Подождать, только подождать, подождать, подождатьждатьждать. Кажется, Тэхён сходил с ума. И вина за собственную никчемность душила его изнутри. Короткие, сгрызенные до мяса ногти судорожно царапали шероховатый пол, такой же грязный, — наверняка, Тэхён не мог видеть, — как и камень в тех, первом, втором, третьем… Возможно, Тэхёну только казалось, что помещений так много. В определенных условиях человеческий мозг начинает «достраивать» недостающие детали. Тэхён знал это, а принимать не желал. Всё его существование сузилось, скрючилось, уменьшилось до его слов, его взглядов, его мыслей. Собственные же Тэхёна душили до кровоточащего и сорванного в хрипе горла. Челка отросшая — мешает сильно. Пот мерзкий, ощущается на языке, до рвоты отвратителен. Тэхён чувствует до жгучих слёз болезненные спазмы желудка, но упрямо сглатывает вязкую и кислую слюну, проталкивает желчный ком обратно по пищеводу. Жалок, беспомощен, ущербен. Чонгук так не говорил. Никогда. Шуга молчал. Всегда. Тэхёна бросало в лихорадочный жар, затем жуткая морозная дрожь ковала свои оковы вокруг его запястий, щиколоток. Всегда. Он один. И знал, кто он здесь. Надежда микроскопическим осколком угля уже не теплилась. Залита желчью, слезами, кровью и потом. Чимин не любил слабость. А Хосок не любил уныние. Тэхён предал их обоих. Держал в своей голове, пьяной, тяжёлой, будто опилками набитой голове их лица, призраки-образы — всегда. Верил в их существование — уже нет. Страшное слово горело внутри, резало, кромсало внутренние органы на смердящие и гниющие куски. Безжалостно, не щадя больше. А Тэхён утонул в болоте, теперь давясь непрерывным потоком льющейся в него чернотой. Кажется, что-то пустило корни глубже. 7 февраля, 2014 год Слюна стекала по подбородку, густой белесой ниткой протянулась по влажной шее. Глаза закатились так, что слипшиеся от пыли и слез ресницы практически касались темных бровей. Тело будто отодрали с рельсов, по которым только что пронесся двадцатитонный локомотив. Спина липкая, скользкая, как и бедра. Холодно. Тэхёну было холодно настолько, что движение крови по сосудам, казалось, прекратилось. Он лежит на бетоне, в темноте, обнаженный, бесчувственный. Он не один. Шаги слышны в ватной тишине помещения, как и скрежет чего-то острого по стене. Тэхён не вздрогнул, когда рядом с ним на пол тихо опустился человек. Теплый настолько, что волны жара просачивались в глотку Тэхёна, в его лёгкие, всюду. Тэхён захлебывался. Шершавая мозоль на среднем пальцем царапала кожу, пока рука по ломанной кривой линии скользила по груди. Кружила, плела витиеватые цепи, невидимые удавки. Широкая ладонь ощущалась дико, инородно. Неприятно горячо было от ее прикосновений. От Чонгука было неприятно горячо. Тэхён стиснул губы ещё плотнее. Сердце стучало. О ребра, в горле, казалось, во всём теле одновременно. Тэхён повернул голову набок, и зажмурился. Не прятался от тусклого света фонарика — спасал себя от удушья рвотными массами. Его стошнило. Непонятно чем, ведь последним, что упало в желудок, был глоток воды, любезно предоставленной Чонгуком. Чонгук смотрел. Не отводил взгляд, выжигал, поглощал, умерщвлял. На губах его цвела улыбка. Нежная и любовная, та, которой очаровывают, окутывают человека теплом, вечным теплом. Черные глаза блестели в полумраке подвала. Тэхён не смотрел в них, ведь знал что ничего не встретит, кроме трупного холода. Голое тело снова покрылось гусиной кожей. Сознание туманное, сплошь мыльное, а глаза так и следят за лицом напротив. Взгляд вцепился намертво, едва ли не сжигал чужую плоть до черных обгорелых ошметков. Тэхён ломался. Медленно и до зубовного скрежета болюче. Менялся, будь то феникс, восстающих из сыпучего пепла. Рука Чонгука замерла, а сам он приоткрыл слегка блестевшие губы. Ни звука не вылетело из его рта, но Тэхён уже научился читать. «Мой милый Тэхён-а». Ничего. Когда-то невозможное «ничего» сейчас щелкнуло железным замком где-то глубоко внутри Тэхёна. Ему не было страшно, и это холодило его кровь в разы сильнее. 10 февраля, 2014 год Чонгук смотрел странно. Не так. Его зрачки, едва ли отличные от темной радужки, держали Тэхёна под прицелом всегда, абсолютно. И Тэхён чувствовала в себе будоражащий огонь, когда не отводил взгляд, а впивался им, пожирал Чона. Азарт взрывался бабочками в животе, чьи острые крылышки изрезали давно уже лёгкие, распороли сердце, вены, артерии. Тэхёну нравилось. Чонгуку нравилось. Отношения двух людей, такие паранормальные. Больные, паранормальные, пропитанные сплошь мышьяком — такие. Жертва терялась, привыкала к нежной и кормящей руке. Ластилась, играла, позволяла убивать. Тэхён врастал, стягиваемый крепкими лозами воли другого. Тэхён знал, что в душе его кто-то стучит, запертый в толстенную оболочку. Знал, оттого чужие ухмылки дёргали его уголки губ. Тело принимало иную ипостась. Как бы компромисс с голубыми всполохами пламени в зрачках Чонгука. 21 февраля, 2014 год Тэхён не имел сил злиться на себя, но черная вязкая вина гложила его каждую чертову секунду. Время не ощущалось совершенно, только ледяным колпаком накрыв Тэхёна. Он считал. Трещинки в стенах, точки пересечений швов плитки, который был выложен пол. Мозг работал, Тэхён заставлял себя концентрироваться потому что чувствовал. Дышал медленно. Десять счетов — вдох, пять — задержка дыхания. Ещё десять — выдох. По-другому нельзя ему было. Чонгук не менялся, метаморфозы преследовали самого Тэхёна. Теперь его поместили в небольшую комнатку. Кровать, гладкие стены, плоские, будто влитые в потолок лампочки — все, что он получил спустя неизвестное количество недель, проведенных здесь. С Чонгуком. Сейчас, сидя на жёстком матрасе, Тэхён задумчиво водил пальцем по кипенно-белой простыне. Небольшая подушка в форме идеального квадрата была зажата между ног так, что Тэхён беспрепятственно мог сверлить взглядом длинный шрам на голени, выступающей сквозь тонкую кожу отвратительным бугром неровности. Гипс Шуга снял давно, и теперь Тэхён находил в себе на одно уродство больше. Впрочем, значения никакого это не несло. В чем разница, если такого его видят глухие серые стены. Шуга. Чонгук. Зеркал не было. Конечно, разумеется. Иначе бы Тэхён давно стал свободен душой и телом. Он знал, где на человеческом теле точки невозврата. Часто, нет, всегда, Тэхён держал в голове одно — лица. Бережно хранит в памяти, защищал, не давал сгинуть под обломками разрушающегося сознания. Образы, каждый раз пускавшие сердечный ритм вскачь, грели, не отпускали. И убивали, травили безжалостно. Тэхён душился слезами слишком часто. Шуга носил в себе больше схожести с одинокой глыбой льда, нежели с живым человеком. Вечно холодные пальцы его, настойчиво, но нежно массировали грудь, плечи, живот Тэхёна. Не больно — осторожно и аккуратно. Глаза, странные, внимательно цеплялись за тело Тэхёна, и ни звука не доносилось, когда Шуга случайным образом переплетался своим взглядом с тэхёновым. Тэхён не двигался, полностью поддаваясь умелым рукам юноши. Не потому что доверял. Понятие давно растворилось в желчи, что затопила и расплавила Тэхёна давно. Шуга спокойным был, отсутствовал тот смертельно сверкающий огонь в зрачках. Поэтому Тэхён позволял себе самую малость больше, чем если бы Чонгук сидел прямо перед ним. — Я хочу спросить. Тэхён облизал пересохшие губы. Дурная привычка, уже вшитая в его сознание. Шуга предсказуемо промолчал. Только ореховые глаза его на пару секунд остановились на лице Тэхёна. Безмолвное согласие Кима расшевелить ещё больше. — Я… Только, — Тэхён запинался, голос его дребезжал, как старая жестяная банка, прицепленная к хвосту собаки. — только скажу иначе. Шуга немного отодвинулся от Тэхёна, сложив ладони на коленях. Из-под светлой челки вопросительно блеснули черные зрачки. «Не как у Чонгука».. Тэхён сцепил пальцы в замок перед собой и подобрал под себя голые ноги. Кожа покрылась мурашками от прохлады воздуха в комнате, а может — от страшной волны нервозности. — Ты лечишь меня, ухаживаешь. И если… он позволяет тебе касаться, — снова движение языка по нижней губе, — моего тела, значит причина есть. Шуга слегка наклонил голову вбок. Пальцы его незаметно дернулись, в следующее же мгновение спрятанные в рукавах безразмерной кофты. Тэхён продолжил, ответа взгляд немного в сторону: — Знаю, тянуть нельзя. Накажут тебя. Шуга вздрогнул всем телом, распахнутыми глазами уставившись на мелко дрожащего Тэхёна. Тот тяжело сглотнул и посмотрел на юношу напротив. — В определенные дни, чётко засеченное время. Чонгук ни за что не упустит ни секунды, я знаю. Тэхён задышал чаще, громче, сбивчивее. — Медицина не чужда тебе, много знаешь. Значит, старше. Чонгука, меня. Тэхён наблюдал, как нижняя губа юноши была запущена едва заметно. — Ты помогаешь ему. Тэхён не требовала ответа. Для самого, себя, для своей измученной и разорванной на клочки души он все решил давно. Бесполезно тешиться эфемерными фантазиями. Шуга, казалось, перестал дышать. Лишь замер, как мраморное изваяние, от которого его отличало только слабое подрагивание тонких и абсолютно белых пальцев. Тэхён смотрел прямо, а затем прикрыл веки и судорожно сглотнул. Как же тяжело ему было. — Помогаешь, я не глупый человек. Возможно, невезучий, несчастливый. Возможно, обречённый. Но не глупый, Шуга. Прости меня. Кожу щеки — Тэхён почувствовал это легко — горячей стрелой рассекла бусина слёзы. Та скатилась к подбородку быстро, упала на остро выступающую ключицу. Сердце камнем рухнуло в желудок, когда Шуга внезапно вытянул руки вперёд и мертвой хваткой вцепился в тэхёновым предплечья. Холодные пальцы крепко, больно сдавили чужие хрупкие руки, практически до хруста тонких костей. Тэхён приоткрыл рот в болезненной гримасе и непонимающе перевел затянутый дымкой влаги глаза на Шугу. Страх ярким диссонансом вливался в тэхёновой тело, ослабляя, мучая вновь. Знакомое чувство утомляло, и Тэхён крепко сжал начавшие дрожать губы в тонкую полоску. Шуга потянул тело Тэхёна на себя, приближая, лишая возможности дернуться, извернуться, отстраниться. Только ореховые глаза с отчаянной упрямостью смотрели и говорили. Беззвучно говорили, кричали Тэхёну. Тэхён страшно скривил лицо, резко отвернув голову в сторону, и плотно сомкнул веки. Тэхён не хотел слышать. Больно только стало отчего-то сердцу. 4 марта, 2014 год Тело ломило больно. Привычно. Чонгук почти не говорил с ним — смотрел. Жадно, животно и скользко. Облизывал взглядом, иногда — сухими ладонями грубо прочерчивал зудящие линии на коже шеи, талии, бёдер. Тэхён устал задыхаться, устал захлебываться в клокочущей в горле желчи. Ненавидел себя неимоверно, хотел утонуть поскорее; молился гребаным богам, чтобы те растащили его душу и тело на кусочки. Он так сильно хотел освободиться. 17 апреля, 2014 год От Чонгука снова воняло гнилью. Этот мерзкий запах щекотал слизистую, посылал импульсы в средний мозг, а тот в свою очередь вызывал рвотные спазмы в истощенном желудке. — Тэхёна-а… Он шептал, змеей обвивая и выдавливая остатки воздуха из легких. — Поговори со мной, поговори, поговори. Тэхён болезненно заламывал брови, ощущая табун жирных мурашек по позвоночнику. Плотно сжимал губы, отворачивался, он не хотел говорить. Чонгук злился. Глаза его — черные бездонные болота — наливались ядовитым дегтем. Затягивали в свой омут, обволакивали, скручивали вокруг конечностей эфемерные липкие веревки. Не позволяли двинуться, даже кончиком пальца шевельнуть. Тэхён приоткрыл рот, разомкнул сухие и потрескавшиеся губы, только бы со свистом впустить в иссохшиеся альвеолы воздух. Он смотрел, он ждал. Он терял терпение. Снова. Бесконечная череда одинаковых сценариев, выученных тэхёновым мозгом наизусть, до выбитых под закрытыми веками строчек, цифр. Много цифр — Тэхён любил считать. Складывать, вычитать, вспоминать. И закрываясь тонкими и хрупкими предплечьями — будто бы они могли спасти — от ударов, полных кипящей злобы, Тэхён всегда вспоминал, что дверь в ад за ним захлопнулась давно. 24 апреля, 2014 год — Тэхён-а, милый мой, — Чонгук бережно прочесывал отросшие пряди чужих волос, носом зарывался в них, шумно вдыхал запах чистоты и отчаяния, пропитавшего каждую клеточку тела Тэхёна. Сердце гнило, отдавая волнами терпкости на языке. Пальцы цеплялись за простыни, спину покрывала ледяная испарина, хотя ровно семьсот девяносто два счёта назад Тэхён сидел на кафеле душевой, омываемый теплой водой, натираемый грубой мочалкой. Теперь он пах гибискусом. Он пах самой Смертью. Она поцеловала его в безжизненные уста, впрыскивая струйки отравы. Чонгуку нравилось. Любование кружевами опоясывало их обоих, обожание в чужих расширенных зрачках запихивало в глотку ватный ком. Чужие мозолистые пальцы массировали кожу головы, заботливо перебирали влажные пряди, щекотали покрытую гусиной кожей кожу шеи. Горячее дыхание вылилось на ушную раковину, запечаталось невесомым, как бабочка, поцелуем. Тэхён забыл сделать вдох. Желание забиться в угол свербело за грудиной. Тэхён мелко задрожал, приоткрыв рот, когда чужие влажные губы прижались к выступающим шейным позвонкам. Он выстроил ветвящуюся цепочку поцелуев, слабо прикусил кожу плеча. Глаза его прикипели к тэхёнову лицу намертво, больно, сжигающе. Тэхён ненавидел себя, он так страшно себя ненавидел. Не смел иначе, ведь чужие действия по какой-то безумной и сюрреалистичной причине пускали его пульс в сладостный бег. 1 мая, 2014 год — Тварь, мерзкая поганая сука… Чонгук душил его. Пальцы его мертвой хваткой вжимались в плоть тэхёновой шеи, сдавливая вены и артерии до такой степени, что Тэхён удивлялся, как в его рта и ушей ещё не хлынула кровь. Он не мог дышать: хрипел, пускал вязкие струйки слюны по подбородку и щекам, шлепал обветренными губами. Перед глазами троилось, подтекало красно-черными разводами. Чонгук усилил хватку, вжимая тонкое тело под собой в жесткий матрас. Ноздри его раздувались, темная челка спадала на лоб, прикрывая безумные, блестевшие от абсолютной нечеловечности зрачки. Вновь расширенные от возбуждения. Тэхёновы руки-веточки бесцельно метались по постели; силы покидали его, сознание гасло как закатное солнце. Он просто не мог сопротивляться ему, его силе, его безумию. Страшнострашнострашно. Смерть щекотала пятки костлявыми пальцами, сгущала мрак вокруг, выпускала свои тени, чтобы те медленно окутывали Тэхёна плотным коконом. — Н-не. Тэхён исторгал из себя животные хрипения, посылая последние звезды жизни в голову, только бы в последний раз попытаться поймать взгляд своего палача. Руки исчезли с шеи, но момент, когда это произошло, Тэхён не уловил — последние жалкие крупицы сознания покинули его. Из ноздрей изящными змейками показались струйки крови. Бесподобно красиво они расчертили мраморно бледную кожу. 2 мая, 2014 год В голову как будто загнали дюжину ржавых гвоздей. Тэхён с трудом приоткрыл опухшие веки. Из горла его вырвалось мученическое нечто, схожее с воем умирающего животного. Боль, горечь и тупая тоска острыми шипами разрывали грудную клетку на мельчайшие ошметки. Тэхён понял, что жив. Гребаный счастливчик, любимец судьбы. Обожание самого Дьявола. — Маленький мой… Тэхён-а, ты проснулся, милый, милый, милый мой. Чонгук ладонями обнял чужое лицо, большими пальцами до дрожи нежно огладил скулы, прикрытые глаза. Оставил несколько долгих поцелуев на потном и холодном лбу. — Чон… Тэхён просипел неслышно, чуть громче вечернего летнего ветра, выжимая из своего нутра последние лучи сил. Горло саднило до слез больно. Шея пульсировала наливающимися кровоподтеками и синяками — Тэхён не мог знать наверняка, но просто понимал. — Солнце мое, — шептал Чонгук. Глаза его были влажными и блестящими. — Жизнь моя, прости. Прости, прости, прости. Ох. Его жизнь сейчас лежала бесправным и немощным телом, до поганой и жалостливой боли лелея надежду умереть поскорее. Чонгук всхлипнул сквозь по-дикому сжатые зубы, осыпая поцелуями-бабочками бледное лицо Тэхёна, шепча горячечные извинения, сказочно прекрасные слова любви, покаяния и обещаний. Тэхён для Чонгука — Вселенная, Чонгук для Тэхёна — квазар. Столкнувшиеся галактики, между собой рождающие губительную черную дыру. 15 мая, 2014 год Чонгук нежный. Чонгук заботливый, аккуратный, любящий. Синяки на шее Тэхёна окольцовывали, будь то сапфировое ожерелье из белого золота. Красиво, смертельно красиво. Дорого. Шуга приходил регулярно, но не на долго. Невесомо касаясь кончиками извечно ледяных пальцев саднящей кожи осматривал, проверял, наблюдал. Мазал чем-то вязким, жирным и пахнущим мятой. Как зубная паста, так сильно напоминающая Тэхёну его прошлую жизнь. Ореховые глаза на точеном молчаливом лице мягко оглаживали Тэхёна взглядом. Шуга по-прежнему ничего не говорил — всё время держал тонкие губы плотно сомкнутыми. Тэхён потерял всякую надежду — а что это вообще такое?.. — на ясность, на понимание, на ответы. Он вновь пришел, одним лишь своим присутствием изгнав бледную тень с мазью прочь. Присел рядом с тэхёновым бедром, горячими губами опалил поцелуем лоб. — Тебе всё ещё больно, Тэхён-а? Тэхён зажмурился, до жгучей крови кусая щеку изнутри. Сердце, это поганое гнилое сердце продолжало издевательски стучать в клетке ребер. — Посмотри на меня, — Чонгук пальцами сжал чужой трясущийся подбородок. Огладил нежно, ласково. Ждал. Тэхён поднял тяжелые веки, взглядом сталкиваясь со смертоносными астероидами, что неслись не него из недр чонгуковых черных зрачков. — Больно… мне так больно, — Тэхён сипел раздавленным насекомым. С тяжким трудом сглотнул слизистый комок в глотке. — Мне страшно, Чонгук… Чонгук вздрогнул всем телом, в его глазах рассыпалось звездное небо. Пальцы его огладили тэхёновы брови, спустились на скулу, на подбородок. Бережно заправили выбившуюся прядь за ухо. Чонгук неожиданно резким рывком кинулся на Тэхёна, руками-змеями окольцовывая чужую хрупкую талию, лицом зарываясь в костлявую грудь. Он выл раненым зверем, плакал как маленький ребенок, сжимая в объятьях свою Вселенную. Тэхёновы пальцы, мелко подрагивающие, неизменно холодные и деревянные, вплелись в чонгуковы пряди. И гладили, перебирали. Тэхён не плакал — его слезные мешки иссушили себя давно, много счётов назад. Он обнимал, держал в руках свою погибель. В груди болело, до скрипа тоскливо ныло. Тэхёновы глаза закрылись, а сердце внезапно дрогнуло, когда всхлип Чонгука, пропитанный покаянием, шелком влился в сознание, пуская корни. 22 мая, 2014 год Раз, два, три. Четыре, пять, шесть. Шесть… Их шесть. Тэхён моргнул, сгоняя сонную подслеповатость. Шесть его любимых блинчиков с шоколадом и переспелым бананом. Чонгук принес их на широком блюде, безмолвным изваянием застыл над Тэхёном. Бездонные глаза-омуты подсвечивались всполохами внутреннего пламени. — Твои любимые, Тэхён-а, — он опустился на постель, ласково целуя в лоб. Тэхёна замутило люто и невыносимо. Приемы пищи всегда, всегда повторяли один другой: вязкая каша, четыре половинки вареных яиц, пять долек огурца, ведущих чередование с пятью дольками томата. Каждая третья трапеза — паровая говядина или курица с зеленью. Слезливые тиски сжали горло резко, в одно мгновение. Тэхён отвернул голову — подбородок его мелко дрожал, зубы вцепились в плоть нижней губы, терзая, заглушая мученические крики глубоко в душе. — Тебе не нравится? Чонгук смотрел прямо, ища в чужом лице мазки невысказанного ответа. Мерзость. Поганая мерзость. Тэхёна тянуло блевать собственными кишками, собственной плотью, лишь бы только избавить себя от способности дышать дальше. Мерзко, ему до лихорадочной трясучки мерзко. От самого себя. Сердечный ритм сладко участился. Инородные и неуместные щупальца только что родившегося из пепла сгоревшего нутра чувства, название которого воспевается творцами, выгрызали себе путь в тэхёновом теле, в остатках его погорелой души. — Спасибо, Чонгук. Тихий шепот капелькой росы зазвенел в воздухе. Тошнота усилилась. Он улыбнулся безумно, обнажая зубы, растягивая уголки губ до ямочек на щеках. Рукой поправил чужую челку, мозолью на большом пальцем легко царапнул тонкую, как рисовая бумага, кожу тэхёнова лба. — Не напрягайся, Тэхён-а. Я сам всё сделаю. Всё для тебя, милый мой… Он кормил Тэхёна блинчиками, заботливо ждал, пока тот пережует, смотрел, пожирал глазами каждое микроскопическое изменение в чужих эмоциях. И улыбался, улыбался, улыбался. Настолько трепетно нежно, настолько… настолько. Тэхён по инерции прошелся языком по уголку губ, слизывая неаккуратный мазок шоколада. Заметил чужую слежку, заметил. Сердце бухнуло в костяной клетке ребер. Щеки ошпарило искрами, взрывающимися вдоль нервных окончаний, капилляров, мышечных волокон. Мятное дыхание Чонгука скользнуло к обонятельным рецепторам, а после влажные и мягкие губы столкнулись с иссохшимися тэхёновыми. Искры посыпались везде. Тэхён мягко закрыл глаза. Целуя, целуя, целуя. Его. 1 июня, 2014 год Поцелуи подобны были розовым бутонам, мягким касаниям летнего бриза. Тэхён тонул, воскресал. Он падал на самое дно, оглядываясь и понимая, что он давно погребен заживо. С ним. Чонгук — его смерть. Его жизнь, его настоящее, жестоко растоптавшее прошло. — Мой… ты мой, Тэхён-а… Тэхён запер свое «Я» в клетке, сжег, закопал. Спрятал. Его больше нет на этом свете, больше ничего не имело значения. Только крепкие объятья рук-змей, только щекотливые поцелуи, шепоты, горячее дыхание. Синяки, кровоподтеки, красочными летними лепестками опадающие на мраморную кожу, ломающие тонкие косточки в один счёт. Ведь это он. Панихида. Источник святости. Тупая постоянная боль. Хрупкая ласка. Тэхёнов приговор. 11 июня, 2014 год — Ты моё всё, Тэхён-а… я принадлежу тебе весь: мои руки, ноги, дыхание и мысли. Моя жизнь принадлежит тебе. Тэхён целовал. Обнимал, руками-веточками прижимал к себе. Слушал биение чужого сердца. Харкал кровью, задыхался, молил остановиться, молил оставить его. Стальными путами связывал свои конечности, защелкивал стальной терновый ошейник на своей изувеченной шее. Короновал себя дураком, переломанными пальцами вырвал гниющее сердце из груди, отдавая. Ведь в Чонгуке его дыхание, его свет, его мрак. Чонгук — тэхёново падение. В Тэхёне — чонгуково вознесение. 14 июня, 2014 год — Ты специально злишь меня, Тэхён-а, злишь. Шипение удава прямо на ухо. Руки, жестокие руки, пережимающие трахею. Снова. — Ты провоцируешь меня, Тэхён-а, а я ведь не хочу делать тебе больно. Тэхён сам виноват. Виновенвиновенвиновен. Глупый дурак Ким Тэхён. Давно коронованный поцелуями, стальными хватками пальцев и алыми всполохами крови. — Прости, прости, прости… Чонгук-и, я такой глупый, глупый… Лихорадка трясла истощенное тело. Пот бусинами застывал на лбу, в ложбинке над верхней губой. Воспаленные от лопнувших ниточек капилляров глаза метались по чужому лицу, блестели, истошно вопили. Убей меня. Разорви меня в клочья. Освободи. Мокрый поцелуй, переплетенные сердцебиения, связанные нерушимыми путами истлевшие угли душ. Чонгук любил, а потому целовал, с упоением выпивая Тэхёна без остатка. Иссушая до самого конца. Убивая, исцеляя. Себя. Тэхёна. — Прости, маленький, прости… я снова напугал тебя. — Всё хорошо… — Тэхён шептал тихо, жалобно, цепляясь за чужие плечи мертвенно крепко. — Хорошо… Объятья, глубокие на километры. Острый терновник, шипами обвивавший два тела. Убей меня. Целуй меня. Люби меня, ведь ты безумен. 30 июня, 2014 год Нутро сгнило, остался мусор. — У тебя сегодня хорошее настроение, — Чонгук мягко улыбнулся, оглаживая чужую скулу. Тэхён перехватил чонгуково запястье, поглаживая место биения лучевой артерии. — Разве что немного. Чонгук коротко прикипел к сухим губам в поцелуе. Отстранился, сжал худые предплечья. Тэхён — его мания. — У меня для тебя подарок, Тэхён-а. Скользко, шатко, неустойчиво. Тэхён зубами терзал плоть нижней губы, вспыхивая внутри пламенем дурного — очень дурного — предчувствия. — Получишь его скоро, но только за хорошее поведение. Сердце билось в глотке — Тэхён позволял целовать себя снова и снова. Верно. Он должен быть послушным.