Горец

Утренний туман цеплялся за надгробия кладбища в Крэйв-Хилл, превращая его в море призрачных силуэтов. Брюс Уэйн стоял неподвижно перед одной из могил. На простом камне было высечено имя: Джейсон Тодд. Он не приносил цветов. Его визит был другим — данью памяти и бременем вины, которое никогда не ослабевало. Он смотрел на холодный гранит, но видел другое... Воспоминание. Первая встреча. Мальчик на улице, отчаянный и злой, с горящими глазами. Он пытался стащить колеса с Бэтмобиля. Не из жадности, а из ярости против всего мира. Брюс увидел в нем себя — того мальчика из переулка, полного гнева и боли. Он взял его под свое крыло. Джейсон был другим. Грубым, колючим, но до мозга костей преданным. Он принял мантию Робина с пылом, которого Брюс никогда не видел даже у Дика. Он не просто хотел помогать — он хотел сражаться. Выплеснуть всю свою боль на преступников Готэма. И в те дни Брюс уже носил в себе тайну. Пробуждение случилось за год до смерти Джейсона. Он был Горец. Он был бессмертен. Но как сказать это мальчику, который видел в нем идеал, вершину человеческих возможностей? Как признаться, что его наставник, его отец, теперь был чем-то... иным? Он откладывал этот разговор. Говорил себе, что Джейсон еще не готов. Что это слишком опасно. А потом... потом был Ад. Взрыв. Тишина. И пустой костюм Робина в стеклянной витрине Бэт-пещеры — вечное напоминание о его провале. Он опоздал. Он не спас его. И тайна его бессмертия, которая, как он думал, могла бы спасти Джейсона, так и осталась невысказанной. Еще одно предательство среди многих. — Мы могли бы спасти его, если бы ты был... таким, как сейчас? Голос за спиной заставил Брюса вздрогнуть. Он не оборачивался. Он знал, кто это. Дик Грейсон, уже не Робин, а Найтвинг, подошел и встал рядом, глядя на могилу своего преемника. Его лицо было серьезным, но без прежней обиды. — Нет, — тихо ответил Брюс. — Возможно, я смог бы выжить в том взрыве. Но он — нет. Он был... человеком. Хрупким. И я подвел его. Дик вздохнул. Гнев, который он носил в себе все эти месяцы после раскрытия тайны Брюса, понемногу уступал место старой, привычной боли и пониманию. —Он бы тебя ненавидел за это. За то, что ты скрывал. Так же, как ненавидел все твои секреты. — Я знаю. Они постояли в молчании, объединенные общей потерей и сложной, болезненной историей. — Почему ты здесь, Дик? — наконец спросил Брюс. — Не только ради него. — Я слышал, в городе неспокойно, — Дик скрестил руки на груди. — Говорят, появились новые игроки. Жесткие. И ты, как обычно, в центре бури. Брюс кивнул, глядя на туман, окутывающий Готэм. —Игроки... это слишком мягко сказано. Их двое. Один — берсерк, тот, что устроил резню в порту. Другой... старше. Сильнее. Хищник. Я чувствую его. И он не один. В городе есть еще один Горец, охотник, но он... нейтрален. Пока что. Дик смотрел на него, пытаясь осознать масштаб. Его собственная война всегда велась с людьми — бандитами, сумасшедшими. Война Брюса теперь вышла на другой, сверхъестественный уровень. — И что ты собираешься делать? — То, что я всегда делаю. Остановить их. Но мне нужны глаза в другом месте. Пингвин и Сионис. Они что-то затевают. Координируют усилия. Я не могу отвлекаться на них, пока эти... Бессмертные... охотятся в моем городе. Он посмотрел на Дика, и в его взгляде была не просьба, а признание его силы. —Мне нужно, чтобы ты присмотрел за ними. Узнал, что они планируют. Тим... он хорош, но он слишком близко к этому. И он... зол на меня. Дик усмехнулся. —Потому что ты, как обычно, строишь из себя крепость и никого не впускаешь. Хорошо. Я займусь Пингвином и Сионисом. Но я беру с собой Тима. Ему нужно отвлечься. И ему нужно знать, что ему все еще доверяют. Даже если ты разучился это показывать. Брюс кивнул, чувствуя острый укол вины. Дик был прав. Он всегда был прав в таких вещах. —Спасибо, Дик. — Не благодари. Я делаю это для города. И для них, — он кивнул в сторону могилы. — Чтобы не пришлось копать еще одну. Дик развернулся и пошел прочь, его синий символ сокола постепенно растворялся в тумане. Брюс остался один перед холодным камнем. Он положил руку на надгробие, как будто пытаясь передать хоть каплю своего вечного проклятия тому, кто был свободен от него. Он потерял одного сына. Другой был далек от него. Но, возможно, призрак первого помог сделать шаг к примирению со вторым. Война продолжалась, но впервые за долгое время у него появилась слабая надежда, что он сражается не в полном одиночестве. Брюс смотрел на уходящую в тумане фигуру Дика, и его мысли невольно унеслись в прошлое, туда, где все только начиналось... Воспоминание. 1990 год. Трагедия под куполом цирка «Хале». Молодые акробаты, Джон и Мэри Грейсоны, падают с разорванной трапеции. Их сын, Дик, двенадцатилетний мальчик, остается один в мире, полном жестокости и несправедливости. Брюс Уэйн, видя в нем родственную душу, прошедшую через ту же боль, что и он, берет его под опеку. Сначала это была просто жалость и желание помочь. Но вскоре Брюс увидел в Дике не просто сироту. Он увидел потенциал. Яркий, стремительный, полный врожденной грации и жажды справедливости. Он видел шанс не дать мальчику пойти по его темному пути одиночки. «Я могу научить тебя бороться с тем, что забрало твоих родителей, — сказал он ему однажды ночью в Бэт-пещере. — Но это будет трудно. И опасно». Дик согласился без колебаний. Следующие три с половиной года стали временем, которое Брюс сейчас вспоминал с горько-сладкой ностальгией. Дик был не просто учеником. Он был партнером. Первым Робином. Его яркий костюм и безудержная энергия стали контрастом мрачной фигуре Бэтмена, но вместе они были идеальным балансом. Дик прикрывал ему спину в бесчисленных стычках. Его смех, звучавший даже в самой гуще боя, напоминал Брюсу, что за что они сражаются — за свет, а не только против тьмы. Он был невероятно талантлив — его тело, воспитанное цирком, схватывало боевые искусства с поразительной скоростью. Он был тем, кем Брюс мог бы стать, если бы его жизнь не омрачила трагедия — сильным, уверенным, но не сломленным. А потом Дик вырос. Захотел самостоятельности. Ушел, чтобы стать Найтвингом в Бладхейвене. Брюс понимал его рационально, но в его сердце это всегда отзывалось болью предательства. Еще одной потери. Но даже уйдя, Дик никогда не отворачивался окончательно. Он возвращался, когда Готэму угрожала серьезная опасность. Он был тем, на кого Брюс мог положиться, даже сквозь стену взаимных обид и невысказанных упреков. Воспоминание в воспоминании. Один из счастливых моментов. Бэт-пещера. Год или два после появления Джейсона. Дик, уже Найтвинг, заглянул по делам. И вот они втроем: Брюс, Дик и Джейсон. Они не сражаются с преступниками. Они... тренируются. «Не опускай плечо, Джейсон! — смеясь, кричит Дик, легко уворачиваясь от его атаки. — Ты открываешься для удара!» «Сам не опускай!» — огрызается Джейсон, но в его глазах нет злобы, только азарт и желание доказаться старшему «брату». Брюс стоит в стороне, опершись на консоль. Он не улыбается, но в его строгом взгляде — редкое в те дни чувство... покоя. Почти что семейной идиллии среди боевых дротиков и компьютеров. Он видит, как Дик, уже состоявшийся герой, терпеливо поправляет Джейсона, и в этот миг кажется, что все раны затянутся, что они смогут быть семьей, несмотря на маски, несмотря на ночь. Этот миг был одним из последних по-настоящему светлых. Скоро все рухнет. Настоящее. Кладбище. Вернувшись в холодную реальность, Брюс сжал кулаки. Он смотрел на могилу Джейсона и на туман, поглотивший Дика. Он потерял одного сына навсегда. Другого — из-за собственного неумения выражать чувства и из-за проклятия бессмертия, которое еще больше отдалило его от тех, кого он любил. Но сегодня, здесь, у могилы, они с Диком сделали шаг. Небольшой, хрупкий, но шаг. К примирению. К пониманию. И Брюс поклялся про себя, что не допустит, чтобы тьма, пришедшая в Готэм, отняла у него кого-то еще. Ни смертного, ни бессмертного. *** Номер в отеле «Гранд Метрополитен» был погружен в полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь шторы. Воздух был густым и тяжёлым, пахло дорогим коньяком, потом и чем-то металлическим — энергией самого Дио. На шелковых простынях извивалось тело молодой женщины. Ее звали Шейла, и она была дорогой, элитной проституткой, привыкшей к странным желаниям богатых клиентов. Сначала этот — невероятно статный, с гипнотическим взглядом и манерами аристократа — показался ей интересной добычей. Его уверенность была заразной, а его грубость в начале — пикантной игрой. Он говорил ей грязные, унизительные слова, и поначалу она лишь томно вздыхала, играя свою роль. Но игра быстро перешла грань. Дио не видел в ней человека. Он видел тёплую, дышащую плоть, объект для удовлетворения своего желания и утверждения власти. Его прикосновения из властных стали болезненными. Он сжимал ее запястья так, что на утро останутся синяки, его поцелуи больше походили на укусы. — Помедленнее... — попыталась она прошептать, ее голос, обычно такой соблазнительный, дрогнул от неподдельного дискомфорта. — Ты делаешь больно. Дио лишь глубже вонзил пальцы в ее бедра, его дыхание было ровным и спокойным, как у хирурга за работой. —Тише, — его голос был низким и властным, не терпящим возражений. — Твое тело говорит правду. Оно трепещет. Оно принадлежит мне в этот миг. Это все, что имеет значение. — Я сказала, больно! — ее тон стал резче, в нем появились нотки паники. Она попыталась оттолкнуть его, но его тело было неподвижным, как мраморная глыба. Он был не просто сильным. Он был незыблемым. Ее сопротивление, вместо того чтобы остановить его, лишь разожгло в нем холодный, безразличный гнев. Ее «нет» было для него не личным выбором, а досадной помехой, неповиновением вассала. — Ты существуешь для моего удовольствия, — прошипел он, прижимая ее к матрасу с такой силой, что у нее перехватило дыхание. — Не смей указывать мне. Принимай это. Ее первоначальное возбуждение сменилось леденящим страхом. Игровая роль треснула, обнажив ужасающую реальность: она была в ловушке с существом, которое не видело в ней ничего, кроме функции. Его грубость была не игрой, а сутью. Ее тело стало полем боя, где он праздновал свою победу над чужой волей. Когда он наконец отпустил ее, Шейла лежала неподвижно, стараясь дышать ровно, чувствуя, как по ее коже ползут обещающие будущие синяки. Она была унижена, напугана и подавлена. Дио встал с кровати, его силуэт на фоне окна казался монументальным и бесчеловечным. Он подошел к столу и налил себе коньяку, не предложив ей. Он даже не смотрел на нее. — Ты можешь идти, — произнес он, отпивая глоток. — Твое обслуживание было... приемлемым. Он даже не заплатил ей. Просто указал жестом на дверь. Для него транзакция была завершена. Он взял то, что хотел, и выбросил пустую оболочку. Шейла, дрожа, накинула платье и почти выбежала из номера, чувствуя на себе его спину — холодную, абсолютно равнодушную. Дио остался один. Он подошел к окну и глядел на ночной Готэм. Секс не принес ему ни удовольствия, ни утешения. Это был просто акт доминирования. Еще одно доказательство его превосходства над смертными. Но сегодня даже это не смогло развеять скуку. Ему нужна была настоящая игра. Настоящий вызов. Его взгляд устремился в сторону трущоб, где, как он чувствовал, скрывался Аластар. И дальше, к силуэтам небоскребов, где, по его расчетам, должен был охотиться Бэтмен. Скоро, думал он. Скоро он найдет себе достойную игрушку. А пока что Готэм и его жалкие обитатели продолжали разочаровывать.