Горец

Благотворительный вечер в Музее искусств Готэма. Залы музея, наполненные светом люстр и гомоном светских бесед, казались иной реальностью по сравнению с темными улицами, за которыми наблюдал Бэтмен. Брюс Уэйн, в безупречном смокинге, с бокалом шампанского в руке, играл свою роль с автоматической легкостью. Но сегодня его взгляд был острее. Он сканировал толпу не только как светский лев, но и как охотник. Его внимание сразу привлек Энцо, стоявший у одной из картин эпохи Возрождения. Итальянец ловил его взгляд и едва заметно кивнул. Никаких лишних жестов. Просто подтверждение: «Я здесь. И я вижу тебя». Присутствие Энцо было спокойным, как глубокое озеро, и Брюс неосознанно чувствовал некоторое облегчение. В этой комнате, полной смертных, был еще кто-то, кто понимал бремя вечности. Внезапно его внимание переключилось на другую пару. Молодой, идеалистичный прокурор Харви Дент и его девушка, Рейчел. Увидев Рейчел, Брюс почувствовал легкий укол ностальгии. Воспоминание из детства: Лето в поместье Уэйнов. Две темноволосых головы — его и Рейчел — бегут по лужайкам. Они строили замки из песка, а он, маленький Брюс, клялся ей, что однажды станет рыцарем и будет защищать Готэм от всех злодеев. Она смеялась и называла его своим «темным рыцарем». Теперь она была взрослой, умной, целеустремленной женщиной, работавшей в прокуратуре. А он... он стал тем самым «темным рыцарем», но в костюме, о котором она не могла и подозревать. — Брюс Уэйн, — раздался рядом уверенный голос. Харви Дент протянул ему руку для рукопожатия. Его улыбка была искренней, а взгляд — прямым. — Рад видеть вас. Вы знаете мою невесту, Рейчел? Рейчел повернулась, и ее глаза на мгновение встретились с взглядом Брюса. В них мелькнуло что-то теплое, знакомое, но тут же скрылось за вежливой светской маской. —Брюс. Давно не виделись. — Ее голос был ровным, но в нем слышалось легкое смущение. — Рейчел, — Брюс кивнул, стараясь, чтобы его собственный голос звучал непринужденно. — Харви. Я слежу за вашей работой в суде. Вы делаете этот город лучше. — Стараемся, — Харви положил руку на плечо Рейчел. — Но, боюсь, одними судами нам не справиться. Иногда кажется, что тьма в Готэме... бесконечна. Брюс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Если бы он только знал, насколько он прав. — Ничто не вечно, Харви, — мягко вступила Рейчел, глядя на Брюса с странной проницательностью. — Даже тьма. Главное — не терять надежду и не забывать, кто ты. Помнишь, Брюс, ты мне когда-то говорил, что сила — это не только в мускулах, но и в том, чтобы оставаться человеком, несмотря ни на что? Ее слова поразили его в самое сердце. Она говорила с мальчиком, которым он был. А он слушал ее как вечное существо, которое отчаянно цеплялось за свою человечность. — Я помню, — тихо сказал он. Их разговор прервал подошедший Энцо. —Синьор Уэйн, — обратился он к Брюсу с безупречными манерами. — Простите, что перебиваю. Я только что восхищался вашей коллекцией импрессионистов в соседнем зале. Не могли бы вы уделить мне минутку? — Его взгляд, обращенный к Брюсу, говорил: «Мне нужно тебе кое-что сказать». Брюс извинился перед Харви и Рейчел и отошел с Энцо в сторону. — Они — твое прошлое, — тихо заметил Энцо, когда они оказались вне зоны слышимости. —Былое, — поправил его Брюс. —Прошлое никогда не отпускает, Брюс. Особенно наше. — Энцо посмотрел на Харви и Рейчел. — Он горит праведным гневом. А она... она его якорь. Береги их. Такие светлые души в этом городе долго не живут. Брюс сжал бокал. Он знал это слишком хорошо. Он видел, как свет в глазах Харви мог однажды превратиться в огонь безумия. И видел, как Рейчел могла стать разменной монетой в войне, которую он вел. Он наблюдал, как Харви и Рейчел смеются, и чувствовал тяжесть на душе. Он защищал Готэм как Бэтмен и как Горец, но сможет ли он защитить тех немногих, кто напоминал ему о том, что значит быть человеком? Или его бессмертие обрекало его на то, чтобы вечно наблюдать, как гаснет свет в глазах тех, кого он когда-то знал? Воздух в зале музея, только что наполненный беззаботным гулом, внезапно стал тяжелым. Брюс и Энцо, стоявшие у картины Караваджо, почти синхронно замерли. Это было похоже на внезапное падение барометрического давления перед ураганом. Их внутренние радары, настроенные на Присутствие других Бессмертных, среагировали на один и тот же сигнал — мощный, холодный и бездонный, как океанская впадина. И тогда он появился в дверях. Дио Брандо. Он был одет в костюм, стоимость которого превышала годовой доход половины присутствующих, и он носил его с непринужденностью короля. Его взгляд, медленный и оценивающий, скользнул по залу и почти мгновенно нашел их. На его губах играла легкая, почти ленивая улыбка. Он не скрывал себя. Он позволял своей силе изливаться в эфир, бросая вызов всем вокруг. Он направился к ним, его шаги были бесшумными и уверенными. —Какая неожиданная и поистине восхитительная встреча, — его голос, бархатный и глубокий, резал сквозь светскую болтовню. — Двое джентльменов, явно стоящих над этой... суетой. — Он бросил презрительный взгляд на толпу. Его глаза остановились на Брюсе, и в них вспыхнул искренний, почти детский интерес. —Брюс Уэйн. Наследник состояния и, как я чувствую, нечто бесконечно более ценное. Миллиардер-бессмертный. Какая ирония! Вы копите деньги, которые для вас не имеют значения, и прячете вечную жизнь скрывясь маской смертного плейбоя. Вы должны быть скучающим богом, мистер Уэйн. Или просто мазохистом? Брюс не дрогнул. Его лицо оставалось маской холодной учтивости. —Я не знаком с вами, мистер...? — Брандо. Дио Брандо. — Он повернулся к Энцо, и его улыбка стала шире, но лишенной всякой теплоты. — А вот этого старого пса я узнаю. Эцио Аудиторе. Мы пересекались, не так ли? Во Флоренции... и потом в Лондоне. Вы всегда удирали прежде, чем наша беседа могла перерасти во что-то более... содержательное. Энцо стоял неподвижно. Его обычно спокойное лицо стало каменным. В его глазах бушевала буря — не страха, а холодной, обоснованной ненависти. —Наши «беседы» никогда не были моей целью, Брандо. Я предпочитаю не мараться. Воспоминание Энцо. Лондон, 1888 год. Туманные переулки Ист-Энда были идеальным укрытием для их братии. Энцо был там по своим делам, когда впервые почувствовал это Присутствие — молодое, всего лет шести от роду в их бессмертной мере, но уже невероятно мощное и испорченное, как гнилой фрукт. Это был Дио. Он уже успел поглотить несколько сильных Бессмертных и его сила росла с пугающей скоростью. Энцо выследил его до притона, где Дио, прикидываясь врачом-исследователем, проводил жестокие эксперименты над бездомными. Он не просто убивал их — он изучал пределы человеческой боли, словно ставя научные опыты. Когда Энцо вошел, Дио стоял над своим "испытуемым" с окровавленными руками и безупречно белым халатом. «А, новый зритель, — произнес Дио, не оборачиваясь. — Наблюдайте, коллега. Я почти доказал, что душа покидает тело не в момент смерти, а в момент пикового страха. Это куда ценнее, чем любая Сила, которую можно забрать у себе подобных». Энцо обнажил клинок. «Ты не Бессмертный. Ты болезнь». Дио наконец повернулся. Его улыбка была широкой и безумной. «Болезнь? Возможно. Но я — будущее, старик. Вы, цепляющиеся за свои устаревшие кодексы и мораль, — просто пыль на ветру. Вы боретесь за то, чтобы быть последним. А я... я борюсь за то, чтобы стать Богом». Их бой был яростным и разрушительным. Дио был силен, но неопытен. Его стиль был грубым, яростным, лишенным изящества вековой практики. Но его абсолютная, безжалостная жестокость давала ему преимущество. Он бился не чтобы победить, а чтобы уничтожить, осквернить. В конце концов, взрыв газа, вызванный их схваткой, обрушил часть здания, разъединив их. Энцо счел это знаком свыше и отступил, понимая, что эта угроза выходит за рамки простой Игры. Настоящее. Музей Готэма. Энцо посмотрел на Брюса, его лицо было мрачным. —Он стал одним из нас в 1882 году. А наша вторая встреча произошла всего шесть лет спустя. И за эти шесть лет он превратился из новичка в... вот это. — Он кивком указал в сторону, где скрылся Дио. — Он не просто собирает Силу, Брюс. Он коллекционирует страдания. Он видит в бессмертии не дар, а лицензию на абсолютную власть над всем живым. И он здесь не для Игры. Он здесь, чтобы сделать Готэм своей личной игровой площадкой. И его следующей игрушкой, я почти не сомневаюсь, будешь ты. Миллиардер. Филантроп. Защитник. Ты — идеальный вызов для его больного эго. Брюс молча слушал, впитывая каждое слово. Он смотрел на толпу светских гостей, беззаботно смеющихся и флиртующих, и видел их будущее — игрушек в руках скучающего, всемогущего ребенка-садиста. Теперь он знал врага в лицо. И понимал, что битва за Готэм только что перешла в новую, гораздо более мрачную фазу. Брюс и Энцо отошли в укромный уголок музейной лоджии, выходившей в закрытый сад. Дио последовал за ними с видом кота, который нашёл сразу двух мышей и размышляет, с какой начать игру. — Ну что, джентльмены, решили продолжить наш милый разговор без лишних ушей? — Дио прислонился к косяку, скрестив руки на груди. — Не бойтесь, я сегодня в мирном настроении. Просто наслаждаюсь видом... разложения, что скрывается под этим глянцем. — Он кивнул в сторону зала с гостями. — Что тебе нужно в Готэме, Брандо? — спросил Энцо, опуская светские условности. — Что нужно любому из нас в любом городе, старик? Возможности. Вызов. Развлечение. Этот город гниёт изнутри, как идеально спелый фрукт. И мне интересно посмотреть, что найдётся в его сердцевине. Его взгляд скользнул по Брюсу, и в глазах вспыхнул озорной огонёк. —А ещё здесь есть забавный зверёк. Летучая мышь. Вы слышали о нём, Уэйн? Он, как и ты, прячется за маской. Но в отличие от тебя, он играет в героя. Смешно, не правда ли? Брюс сохранял невозмутимость, но каждый нерв в его теле был натянут как струна. —У каждого свои способы проводить время. — О, конечно! — Дио рассмеялся. — Кто-то тратит состояние на благотворительность, а кто-то... как я, например, на поиски достойных противников. — Он отхлебнул вина. — Знаете, как я стал тем, кто я есть? Это довольно банальная история. Мой дорогой сводный брат, Джонатан Джостар. Добряк. Идиот. Он отнял у меня всё, что я считал своим по праву. И однажды... он отнял у меня и жизнь. Он говорил об этом с легкой, почти ностальгической улыбкой, как о забавном школьном воспоминании. —Я умер. А потом... очнулся. И понял, что все их моральные принципы, их «честь», их «доброта» — всего лишь слабость, прикрытие для тех, кто боится настоящей силы. Я нашёл его спустя годы, в 1897-м. Он плыл на корабле в Америку, строил новые планы, заводил семью. Смешной человечек. Я поднялся на борт, нашёл его каюту... и предложил старую семейную реликвию. Тот самый камень, что стал причиной нашей первой ссоры. Он обернулся... и не узнал меня. А когда узнал — в его глазах был лишь ужас. Я разрубил его голову одним ударом. Это было... антиклиматично. Слишком легко. Он посмотрел на свои руки. —С тех пор я ищу кого-то, кто сможет дать мне настоящий бой. Кто заставит меня почувствовать что-то, кроме скуки. Эти так называемые «супергерои»... они все жалки. Они цепляются за свои кодексы, как за спасательный круг. Они не понимают, что истинная сила — в свободе от всего этого. В возможности делать всё, что заблагорассудится. Его взгляд снова стал пристальным, обращённым к Брюсу. —Вот почему я хочу встретиться с этой летучей мышью. Я хочу посмотреть в его глаза, когда он поймёт, что все его правила, вся его «справедливость» — ничто перед лицом настоящей, безграничной силы. Я хочу сломать его. Не убить. Сначала сломать. Это куда интереснее. Брюс чувствовал, как холодная ярость поднимается в нём. Этот человек, это чудовище, говорило о нём самом, о самой сути Бэтмена, с таким презрением, что это было почти физически больно. — Возможно, ты его недооцениваешь, — холодно заметил Энцо. — Некоторые принципы делают людей сильнее, а не слабее. — Иллюзии, дорогой Аудиторе, всего лишь иллюзии, — Дио отмахнулся. — Ну что ж, господа, мне пора. Удачи с вашим... сбором средств. — Он иронично поклонился. — И, мистер Уэйн... если вдруг встретите того, кто носит маску летучей мыши... передайте, что Дио Брандо жаждет с ним познакомиться. Скажите, что для него у меня есть особый приз. С этими словами он развернулся и скрылся в темноте сада, его тихий смех ещё долго витал в ночном воздухе. Брюс стоял, сжав кулаки. Теперь он знал не только лицо врага, но и его душу — или то, что от неё осталось. И он понимал, что их встреча в масках была неизбежна. И когда она произойдёт, это будет не просто схватка Бессмертных. Это будет битва за саму душу Готэма.