Не смотри наверх

Фраза Лорда наконец заставляет Драко обратить на Гермиону внимание - или же это делает задыхающийся хрип, летящий из горящей от недостатка кислорода груди, сложно сказать.  Воздух поступает в легкие скупыми короткими глотками, а агония тьмы, лижущей кожу, заставляет комнату в поле зрения пойти мерцающими пятнами. - Мой Лорд, - говорит Малфой, осторожно подбирая слова, - вы же знаете, я пытался. Мне не подвластна магия Блэков в той мере, которая для этого необходима. Тон его голоса скачет, выдавая, насколько сложно слизеринцу продолжать контролировать эмоции.  - Не была подвластна, мой мальчик, - нарочито терпеливо поправляет его Лорд, снова неспешно опускаясь в кресло. - Пока тебе не стала доступна последняя часть этой магии. А ведь всё благодаря моим стараниям. Это позволит нам наконец сдвинуться с мертвой точки. Если, разумеется, ты поспешишь, и грязнокровка не задохнется. Тебе бы этого не хотелось, верно?  - Нет, мой Лорд, - коротко ведет подбородком Драко и приближается к ней, сосредоточенно хмурясь. Всматривается в тени, обступающие Гермиону кольцом, так, будто тоже их видит.  Отслеживает каждую внимательным взглядом,  как что сомнений не остаётся:  Малфой может видеть истекающую заразой магию Лорда так же отчетливо как и она, ненароком ставшая носителем лимовского дара. - Прочь, - говорит Драко негромко, протягивая руку к одному из чернеющих в воздухе силуэтов. Его вкрадчивый голос, эхом разлетающийся по помещению, кажется чужим, металлическим, каким-то первобытным - тени вздрагивают, будто прислушиваются, затаившись - но никуда не деваются.  - Всё еще недостаточно, Драко, - недовольно комментирует увиденное Волдеморт. После чего движением пальцев заставляет удавку на горле Гермионы затянуться окончательно. - Какая жалость.  Перекрывая ей воздух, кровоток, и вместе с ними саму жизнь. Мир, повинуясь тьме, боязливо меркнет.  Последнее, что Гермиона видит, умирая, это искренний ужас, проступающий сквозь треснувшую ледяную маску на бледном лице и то, как Драко бросается к ней, наплевав на субординацию.  И, проваливаясь во мрак, слышит шипящее - повелительное: - Мне нужен результат, Драко, а не жалкие сантименты. Тяни магию из неё.  *** Следующее, что Гермиона помнит - белоснежный потолок комнаты Драко и по совместительству её новой клетки. Давящую обреченность новой реальности. Реальности, в которой ей приходится жить и дышать в статусе малфоевской вещицы - а периодически, прямо как в тот первый день, когда её привели к Волдеморту, беспомощно ловить ртом воздух в жалких попытках сделать еще один маленький вдох. Попав в Мэнор, Гермиона твердо решила, что не сдастся - как только прошел первый шок. Что извлечет любую возможную пользу из этой страшной ситуации, выведает для Ордена информацию, придумает, как вытащить Луну и Оливандера из подземелий, накопает что-то о крестражах, чтобы их поиски сдвинулись с мертвой точки. Что угодно, что будет в её силах, раз уж оказалась здесь. К сожалению, спустя две недели в особняке, она успевает усвоить лишь одно: ад реален. И он прямо здесь.  Этот потолок становится отправной точкой в её дне сурка - кадром, что повторяется из раза в раз после новых аудиенций? Допросов? Пыток? Тренировок Малфоя? Она не знает как охарактеризовать кошмар наяву, который каждый раз происходит наверху в музыкальной комнате, служащей Лорду кабинетом. Он повторяется каждые два, иногда три дня, но к нему совершенно точно невозможно привыкнуть.  В этой комнате сожительствуют страх, унижение и беспомощность. Гермиона уже знает, что для собраний и показательных издевательств над редкими пленными, попадающими в Мэнор - обычно всех перенаправляют сразу к Лестрейнджам - Волдеморт использует другой зал где-то на первом этаже, но и небольшая мрачная гостиная, куда их с Драко призывают каждый раз, не ассоциируется ни с чем иным. Как и весь особняк в целом.  У его обитателей, уже знает она, нет права ни на что сокровенное или личное. Даже недолгое присутствие Лорда в голове оскверняет все эти вещи, остаётся внутри долгим послевкусием омерзения, выворачивает тебя наизнанку. Бросает ошметками догнивать на полу остатки всех принципов, которым некогда ты свято придерживался. Лорд играет грязно, заставляет следовать выбранным им правилам в своей жестокой игре, ломает людей безо всякого труда, с удовольствием прирожденного садиста смакуя каждый момент этого процесса. Когда, на одном из последних допросов, он приказывает Гермионе обращаться к нему подобающе, за её отрицательным движением головы следует лишь предвкушающе ласковая улыбка и прищур алых глаз. А затем в Драко, стоящего за её спиной, летит такое количество из непрерывных круцио, что тремор в его ладонях проходит только на следующий день.  В тот момент выдержки Гермионы хватает лишь на несколько чудовищно длинных минут. Разумеется, она твердит себе, что не должна уступать, но реальный - или померещившийся ей в давящей тишине комнаты - хруст костей оказывается убедительнее любых его криков. Сам же Драко не издает не звука, и в первые мгновения умудряется остаться на ногах. Лишь его пальцы, до боли сжавшие ее плечо, и синяя вена, пульсирующая напряженно на шее, когда Гермиона оборачивается, выдают в нем страдание, прежде чем слизеринец-таки валится на пол.  В том, как она порывисто тянется за ним в попытке помочь, как падает на колени рядом, кроется что-то на инстинктивном, что-то, противоречащее законам логики и её собственным намерениям. Что-то, о чем Лорд и так прекрасно осведомлен, а теперь виртуозно играет на этом.  — Пожалуйста, - шепчет она, качая головой и глотая слезы. Вздрагивает, когда над головой раздаётся шелестящий смех. - Ты очень медленно учишься, грязнокровка, а терпение - не лучшее из моих качеств. Быть может, мне пригласить сюда твою милую однокурсницу из подземелья, чтобы ускорить процесс?  Холодные пальцы Драко, все ещё силящегося встать, успокаивающе нашаривают на полу её, когда Гермиона побежденно прикрывает глаза. - Нет, мой Лорд. Я все поняла, - выталкивает она из легких жалящее язык обращение, фоново удивляясь, как это, оказывается, пугающе легко. Предавать себя, заражаться страхом как худшей отравой - пускай страхом не за себя, за других. Заражаться покорностью - и, съежившись, принимать навязанные Волдемортом правила, потому что это единственное, что ты можешь сделать. Так идут дни: Гермиона невольно учится жить по ним - и ненавидит себя за это.  Драко же учится транслировать её силу. Судя по тому, как каждый раз заканчивается тренировка, у него не очень-то получается это делать.  Его неудачи, пожалуй, последняя оставшаяся у нее отдушина - несмотря на то, что после каждой попытки Гермионе приходится восстанавливаться на зельях и магии домовиков по несколько часов. Она никогда не помнит конец этих тренировок - только боль и острые зубы тьмы, пытающейся разорвать её на кусочки. А потом снова этот потолок - и темный-поблескивающий шелковый полог под ним.  Еще прошлой весной, застряв в поместье, затерянном посреди ничего, Гермиона думала, что ещё немного, и изоляция сведет её с ума. А на практике узнает значение этого слова только сейчас.  По сути, плен четырех стен комнаты Драко, не считая ванной и балкона - её единственное место пребывания. Исключение составляют лишь те случаи, когда Лорд с завидной настойчивостью пытается вытрясти душу из них обоих - непонятно даже, из кого больше. Если бы не пергамент, на котором Гермиона делает короткие пометки, она бы быстро потеряла счет времени. Всего она провела в Мэноре семнадцать дней, первые три из которых преимущественно без сознания. Последующие же не слишком отличаются, и потому слипаются в безрадостную топкую рутину, больше походящую на навязчивый бред, а не на реальность.  Все эти дни - помимо моментов наверху, пронизанных страхом, тьмой и обреченностью - говорить ей приходится только с эльфами. С Малфоем она демонстративно не разговаривает с того самого утра, когда он надел на неё кольцо и отправил к своему хозяину вместе с Беллой. Это окончательно разрушило прежнее, пускай и шаткое доверие, что между ними было.  Несколько раз слизеринец пытался пробить стену игнорирования, в которую Гермиона оделась как в единственно доступную ей броню. Пытался как мог - разозлить, надавить, не слишком правдоподобно извиниться. Проблема в том, что обоим слишком очевидно: он не поступил бы иначе, даже имея возможность все исправить. За год плотного общения Гермиона успела выучить Драко как облупленного, даже его извечные провокации и ирония настолько приелись, что перестали цеплять. В организме выработался своеобразный иммунитет к его манере общения, так что бойкот все же успешно состоялся, пусть и стоил ей последних душевных сил. Гермиона держится, как может.  В первые же дни устраивает рейд на документы в его столе, на книжный шкаф, даже на гардероб - обшаривает все, что может, но, к сожалению, не находит ничего полезного, кроме нескольких выпусков британских и иностранных газет, использованных однозарядных порт-ключей и парочки скупых писем от слизеринцев. Коротает время за чтением книг из его личной подборки - иначе как объяснить, что они хранятся здесь, в комнате, а не в библиотеке поместья. Подборка подозрительно соответствует её вкусам и недавно возникшему интересу к закрытым разделам магии. На полках нет обычной литературы, имеющейся в открытом доступе: в той же школе или в книжных Хогсмида и Косого переулка. Поэтому Гермиона то и дело раздраженно отмахивается от идиотской догадки, что Драко собрал все эти редкие книги ради неё.  Малфой ничего не делает ради тебя, повторяет она себе то и дело, как злую, но целительную мантру.  Перестань обманываться, что знаешь его, Гермиона, не будь дурой, повторяет, пока раздраженно курит за книгой на балконе, а потом бессмысленно водит окурком по мокрым от выпавшией росы перилам - благо, домовики хотя бы перестали держать её в комнате, опасаясь, что она прыгнет.  В ясные дни, несмотря на холод, Гермиона подолгу засиживается на улице, заставляя себя не думать о происходящем. Хотя бы какое-то время не испытывать въевшееся под кожу и издевательски зудящее там омерзение. Медитация дается непросто, но иногда все же получается раствориться в зловещей тишине вокруг поместья, нарушаемой лишь шелестом листвы и завыванием ветра.  Вид на заброшенный сад и уходящие вдаль холмистые поля с редким вкраплением деревьев не слишком жизнерадостный, но, тем не менее, умиротворяет. Позволяет ненадолго почувствовать себя там, на воле - представить биение жизни и магии под собственными стопами, стоит только сбежать с каменных ступенек и оказаться на земле. Блокируемые силы лимы цепляются за собственный же исток в природе, безрезультатно-голодно рвутся на волю, заставляют чувствовать себя частью мира снаружи гораздо сильнее, чем прежде - даже находясь здесь и даже с подавителем магии на пальце. Правда, теперь Гермиона знает, что кольцо - не просто подавитель.  Изначально созданное, чтобы привязать Эйрлисс к Поллуксу Блэку и защитить его от её гнева, оно может также служить передатчиком магии. В целом бесполезным и даже опасным для любого, кто не способен с ней справиться - но не для её потомков. Не для Драко. В слизеринце не только течет кровь лимы, но и непонятным образом запечатана ею же усиленная природная защита. Так что теперь, когда магия Гермионы поглощена кольцом, у слизеринца должен быть безнаказанный доступ и к ней тоже.  Волдеморт прекрасно рассчитал и теперь заставляет Малфоя учиться управлять этим. Чем-то, что неподвластно ему самому напрямую - и уже никогда не будет, учитывая, что его собственная магическая сущность осквернена и абсолютно противоестественна. Исходя из обрывочно известных ей фактов, Гермиона подозревает, что Лорд пытался подчинить стихийную магию прежде сам. Что зверства, которым он подверг молодую Беллу, были связаны с этим же, но желаемых результатов не принесли. Что, по всей вероятности, Реддл столкнулся с несовместимостью природных законов - и поэтому теперь действует иначе, через Малфоя.  Стихийная магия - самая живительная из всех, магия земли, питающая и поддерживающая существование всего вокруг. В ней нет ничего искусственно созданного, как в академическом волшебстве или алхимии, и в то же время ничего противоестественного, как в темной магии. И, кажется, именно в этом дело. Стихийная магия как ничто другое могла бы залатать прорехи, создаваемые скверной в магической сущности самого Лорда, поддержать в нем жизнь, стабилизировать состояние его угасающей изорванной-изуродованной души.  Поэтому он так жадно тянулся к ней - поэтому не убил Гермиону сразу же, не превратил её сознание в искалеченную кашу легиллименцией, ограничившись лишь несколькими короткими сеансами - любые сведения, спрятанные в её голове были для Волдеморта не настолько ценны, как её жизнь и магия. Поэтому Драко стал настолько важен для него - метка на запястье парня обеспечивает ему беспрепятственную подпитку, и та особенно незаменима сейчас, после уничтожения медальона. Малфой же вынужден беспрекословно подчиняться приказам, так что, пусть и опосредованно, Реддл заполучил все, чего хотел. Гермиона сама помогла ему в этом - так глупо попавшись егерям, а потом не позволив собственному стихийному всплеску выйти из-под контроля и сжечь тут все. Подставила их обоих, но что еще хуже - подставила Гарри и весь Орден. Сейчас она запоздало понимает, что лучше бы ей действительно умереть в том зале - вот только жажда жить и сражаться дальше, подогреваемые злобой загнанного в клетку зверя, не позволяют даже думать о том, чтобы себя убить.  Это, пожалуй, еще одна не самая честная сделка с совестью. Не сдаваться каждый гребаный день и сделать всё, от неё зависящее, чтобы выбраться отсюда и помочь друзьям, когда на самоубийство не хватает то ли духа, то ли смирения. Вот только вряд ли в нынешнем положении Гермиона может хоть что-то: дверь комнаты всегда остается закрыта. Благо, по-всей видимости, не для неё одной - в отсутствие Малфоя никто из остальных обитателей поместья больше не заходил к ней. Так что, учитывая, что с Драко они не разговаривают, а эльфы не слишком спешат выдавать господские тайны, даже находясь в самом сердце вражеской территории, Гермиона не может выведать ничего стоящего, кроме обрывочных фактов, подбираемых ею по крупице во время аудиенций - и редких монологов вполголоса, которые ей иногда выдает Малфой по вечерам. То, о чем он рассказывает, каждый раз заставляет волосы на загривке встать дыбом. Периодически она подозревает, что такого эффекта Драко и добивается. Именно это - это, а вовсе не тишина комнаты, которая начала порядком доводить до ручки, заставляет Гермиону спустя две недели всё же нарушить собственноручно начатый бойкот.  Хотя ей все еще нестерпимо хочется расцарапать Малфою лицо каждый раз, когда они видятся, к этому времени Гермиона вынуждена признать всю идиотскую несостоятельность своей молчанки: они не разговаривают друг с другом, но остаются любовниками.  Если честно, именно секс - каким бы нездоровым он ни был - помогает не свихнуться окончательно.  Каждый раз похожий на бой, на игру в подчинение, в которой она снова и снова отказывается проигрывать, он становится отличным способом спустить пар - и максимально доходчиво выразить свое немое негодование. Драко больше не спрашивает - как в ту первую ночь здесь, когда они еще разговаривали - остается верен сказанной тогда же фразе о том, что выбора у неё не будет. Словно намеренно создает еще больше причин для ненависти, вскармливает её ярость и обиду прямо как Реддл свою чешуйчатую любимицу трупами, и Гермиона злится, злится, злится в ответ подобно огню, который раздувает ветер. Неизменно оставляет следы на её шее и плечах, заставляет её носить исключительно кофты с открытым воротом - других в гардеробе нет. Объятая гневом, Гермиона отказывается думать, зачем ему на самом деле весь этот цирк, зачем все это отвратительное брутальное поведение, пропитанное физическим влечением на грани одержимости и в то же время чудовищным безразличием к её чувствам.  Гермиона отказывается думать, зачем Драко, будто следуя негласному, но хорошо учитывающему её психологию списку, делает всё, что заставляет презирать его и ненавидеть. Пожалуй, она слишком боится увидеть несуществующие причины там, где их нет - и снова попытаться оправдать его в собственной голове.  Простить ему все, за что нет прощения. Речь, разумеется, не про то, что он делает с её телом по ночам - Годрик с этим, особенно учитывая, что тело Гермионы плевать хотело на доводы рассудка и совершенно не против. Речь про пытки и рейды, в которых он участвует. Про то, как периодически неадекватно монотонным голосом он рассказывает ей о них за ужином, осунувшийся, с горящими непонятной эмоцией грозовыми глазами, пьет виски и почти ничего не ест.  Видимо, на фоне всего происходящего не у одной неё кусок в горло не лезет, думает Гермиона мрачно, пока слушает его очередной рассказ, уже по привычке затаив дыхание и боясь услышать знакомые имена среди погибших или пострадавших.  На днях раскрыли одно из самых крупных убежищ Ордена, уже знает от него. На улицах крупных городов ужесточили патрулирование и обновили следящие чары, наложенные по всей магической Британии. Подполью спрятаться все сложнее, не говоря уже о том, чтобы предпринимать какие-то более серьезные и сплоченные меры по сопротивлению правительству Лорда. Тюрьма в поместье Лестрейндж переполнена, так что Азкабан постепенно вводят в эксплуатацию, как и несколько новых режимных объектов для работы с теми, кто отказывается принять новое общество и безусловное господство чистокровных. Все дни, свободные от тренировок, требующих слишком большой концентрации, Волдеморт заставляет Драко принимать участие в допросах и пытках. В ходе последней операции захвачено несколько Орденцев: в основном молодняк, набранный из вчерашних выпускников училища при аврорате.  Гермиона не выдерживает, оставляет в сторону чашку, в которую до этого вцепилась двумя руками. Пытаясь унять панику в голосе, спрашивает поспешно: - Кто-то из руководства Ордена у вас? Грюм? Люпин? - вовремя успевает прикусить язык, прежде чем назвать Кингсли. Судя по всему, тот умудряется продолжать успешную работу под прикрытием, так что не хватало ещё его выдать.  Её вопрос выдергивает Малфоя из своеобразного мрачного транса, в которую он уже по привычке погружается, приходя к ней вечером, как на исповедь. Она ведь никогда ничего не говорит, только смотрит с ненавистью и холодом до тех пор, пока он не встанет со своего кресла и не начнет расстегивать рубашку, медленно, пуговица за пуговицей, будто умываясь в её презрении и пытаясь растянуть его еще на какое-то время.  Сегодня всё иначе - Гермиона слишком устала. Если прямо сейчас не узнает ответ, неизвестность точно сведет её с ума. Так что меньше всего думает про гордость или уже опостылевшую игру в молчанку. Драко растерянно поднимает на неё взгляд - но быстро берет себя в руки и закрывается, возвращая безразличную маску на место.  - Нет, - качает головой и добавляет, не успевает она облегченно выдохнуть - хорошо понимая, что Гермиону волнует не только верхушка сопротивления, но и другие: - Но в субботу егеря поймали Теда Тонкса. Ему не повезло оставить след трансгрессии в рассекреченном убежище.  Это шокирует.  - Ты был там? - спрашивает она первое, что приходит в голову. Что-то, что непонятной причине так важно знать.  Ресницы намокают от ужаса, а внутренности практически сразу скручивает болезненным спазмом. Пускай это лицемерно, но всё же слышать о том, как пострадал кто-то из знакомых, кто-то важный для твоих близких - гораздо страшнее, чем о каких-то абстрактных зверствах, которые творят пожиратели. - Сама знаешь, что нет. Лорд не рискует отправлять меня на подобные операции сейчас, когда я должен многое для него сделать, - говорит ей не все, но гораздо больше чем мог бы, когда она была на свободе.  Ублюдок.  - Сделать что? - переспрашивает она тут же, а потом, обвиняюще прищурившись, складывает руки на груди и объясняет с нажимом: - И я спрашивала не про штаб. А про то, был ли ты там, когда его пытали? Теда. Принимал в этом участие? Магия Малфоя буквально гниет последние дни, знает она, даже не вглядываясь - но ощущая присутствие тьмы кончиками пальцев, пока сидит в паре метров от него. Она давно догадалась, что заражение усугубляется применением непростительных, а их, учитывая подвижки в ходе войны и количество новых пленных, с его палочки явно слетает немало. Все эти дни Гермиона, пылая гневом, молча предоставляла ему подавиться всей этой тьмой, которой он сдался, не собираясь - не желая - знать больше о том, что он делает. Годрик, ей и без того тошно и снятся кошмары. Но сейчас почему-то жизненно важно услышать ответ. Словно сказанное может помочь проснуться от кошмара, в котором она оказалась - или окончательно поверить в него. Словно она застряла где-то между, в тумане, и теперь не может пошевелиться, не до конца понимая, где находится. - Все прошло быстро, - проигнорировав её первый вопрос, безжалостно роняет Драко. Каждым словом забивает по гвоздю во что-то, что до сих пор тайно оплакивает её упрямое измученное сердце, а вместе с этим в слабо теплящуюся надежду на то, что отца Тонкс еще можно спасти. — Он окончательно раскололся за несколько простых круцио, но знал не так много полезного. А потом Лорд отдал его Белле.  Пару минут они сидят в давящем молчании, говорящем лучше любых объяснений, что это значит для Теда.  А потом Драко допивает огневиски и встает, чтобы подойти к шкафу. Гермиона уже знаком этот этап их разговора, как и то, что за ним обычно следует, но все равно не верит своим глазам, когда он действительно делает то же, что и всегда. Начинает раздеваться - медленно и спокойно, будто ничего не произошло.  Будто не они только что обсудили, как прекрасный человек, которого Гермиона знает лично, человек, которого ждут домой жена и беременная дочь, и который ни в чем не виноват, не брошен его хозяином под мясорубку бессмысленных пыток - уже после того, как у него выяснили все, что хотели. Просто так. На потеху Беллатрисе. Гермиону передергивает. Становится жутко - и одновременно мерзко от себя.  Прежде, когда все это касалось незнакомцев, её природное сострадание, очевидно, давало некий сбой - критическую ошибку - она ведь всегда знала, на чьей Малфой стороне, и уже какое-то время прекрасно понимала, чем он занимается.  Злилась, осуждала, сочувствовала всем, кто попадает в этот дом. И все равно продолжала с ним спать, оправдывая их обоих тем, что у Драко нет выбора. Годрик.  Так или иначе, по своей воле или нет, но парень перед ней уже стал чудовищем - таким же, как и все в этом доме - и даже этого не скрывал. Кем-то, кто способен принимать участие в зверствах, а потом безразлично делиться воспоминаниями перед сексом. Как она могла влюбиться в такого человека?  Годрик, думает Гермиона с бессильной ненавистью и, потянувшись к бутылке, давится остатками обжигающей горло жидкости, прежде чем с силой приложить толстое стекло о стол.  Взрыв и звон осколков запускает внутри адреналиновую реакцию, пуская пульс в галоп и придавая смелости, вместе с градусом, мгновенно разгоняемым по организму.  Драко даже не делает попытку остановить её - расстегивает запонки и все так же расслабленно скидывает рубашку с плеч, попутно наблюдая, как она приближается к нему с отбитым горлышком в руке. Как она подходит вплотную, гипнотизируя артерию на его шее и тяжело дыша. Как беззвучно плачет о Теде. О войне. О том, кем они когда-то были друг для друга и кем им уже никогда не стать. Дает ей несколько долгих секунд на решение и удар, демонстративно сцепив руки за спиной и криво ухмыляясь - ровно столько, сколько обоим нужно, чтобы понять: Гермиона этого не сделает.  Не сможет.  Занеся руку, она побежденно ведет кончиком стекла по его коже, оставляя совсем неглубокий вертикальный надрез - не серьезнее, чем ее ногти оставляют на его спине по ночам - прежде чем опустить руку вниз, позволяя перехватить её за локоть и потянуть себя к столу. - Блять, - всхлипывает, когда Драко рывком подсаживает её наверх. На этот раз не вступает с ним в немое и чисто показательное противостояние, которое за прошедшие дни уже стало привычной для них прелюдией. Только тихо плачет, почему-то позволяя себе окончательно развалиться на части в его руках - будто это все еще её самое безопасное место на свете. Будто когда-то им было. Всё ложь, мираж, выстроенный её глупым сердцем - больше ничего.  Драко никогда не был героем, он честно предупреждал её - но только сейчас до Гермионы, сидящей в одном белье - пижамные брюки летят на пол - на его письменном столе в Мэноре, окончательно доходит. И даже утопая-захлебываясь в этом осознании, она продолжает цепляться за плечи Драко, её бестолковые руки все равно ищут опору в нем - единственный все еще знакомый им инстинкт, когда остальные здоровые рефлексы организма выжжены неправильными, уродливыми чувствами.  - Тшш, - шепчет Драко, стоя между её голыми коленками и проводя пальцем по мокрому от слез подбородку. - Не надо, Грейнджер. Не делай этого с собой, - и что-то в его сдержанном голосе и в нем самом крошится, выпуская наружу шелк неуместной нежности и бережности.  Сдавленно выдохнув, он останавливается. Обнимает Гермиону за плечи и крепко прижимает к себе, давая выплакаться столько, сколько ей нужно.  - Я не могу помочь ему, но могу сделать его мучения конечными, - предлагает глухо ей в волосы, когда рыдания наконец переходят в короткие всхлипы. - Так, что они решат - ночью он умер от увечий. Не сказать, что его особо лечат.  Это заставляет Гермиону дернуться и поднять на него заплаканное, полное ярости лицо: - Не смей убивать его, Малфой, - рычит она, отчаянно впиваясь пальцами в его локти. - Тед сильный, он справится с этим. И рано или поздно за ним придут, я знаю. Орден не оставит всё так, как есть.  - Как пришли за другими? - мрачно иронизирует он, - или за тобой? Слухи уже пошли, Грейнджер. Лорд позаботился об этом. В Ордене не могут не знать, где ты и в каком положении. Так где же они?  Она не позволяет его словам пустить ядовитые корни в её мыслях, обжигаясь об отчаяние, которым это чревато. - Я сказала, не смей. Лишать. Его. Шанса, - цедит с бессильной ненавистью, и несколько секунд они без слов прожигают глазами дыры друг в друге.  - Как скажешь, Принцесса, - хмыкает он в конце концов и пожимает плечами. Подхватывает ее под колени и несет в постель, очевидно, оставив планы на несчастный стол. - Но знаешь, - добавляет, опуская Гермиону на одеяло, - иногда гораздо умнее - и безболезненнее - признать, что никаких шансов нет.  И что-то в том, как он это говорит, заставляет Гермиону думать, что речь сейчас не только о Теде Тонксе.  Так вот, что ты делаешь, хочет спросить она, но снова напарывается на его внимательный взгляд сантиметрах в десяти от себя - отпустив, он не спешит отстраняться. Его руки по обеим сторонам от неё на одеяле удерживают Драко в нависшем над ней положении, а сам он всматривается в Гермиону с таким препарирующим вниманием, будто что-то хочет - или боится найти в её лице. Всё-таки он всегда умел смотреть так, что перехватывало дыхание, а в воздухе начинало пахнуть грозой, думает она устало. - Хочешь, Грейнджер? - спрашивает её практически мягко, и что-то тугое, плохо сдерживаемое, лязгает на дне его грудной клетки, когда Драко выдыхает последний слог её фамилии. Вместо предполагаемого желания в его глазах Гермионе мерещится тень непонятной агонии - такой, что все внутри разламывается и плавится от сожаления, а руки снова сами собой тянутся к его плечам в инстинктивной, вшитой в нервные окончания нужде прикоснуться. Разделить тепло и боль пополам. Поймав себя на глупом порыве, Гермиона чувствует себя окончательно разрушенной. Наверное, дело в том, что в её обугленном немом опустошении только его присутствие еще способно оживить хоть что-то внутри, заставить откликаться, пускай даже гневом или похотью, потребностью в близости - уже неважно чем.  Взаимное уничтожение, которым они занимались все это время, пока прорастали в друг друга, подменяя целые части и заполняя собой, наконец обнажило себя полностью. Самое же чудовищное заключается в том, что Гермиона продолжает смотреться в него, как околдованная, не в силах оторвать взгляд. Продолжает забываться и тонуть в бесчисленных эмоциях проступающих на осунувшемся лице, а потом топить себя еще больше - в запахе и тепле, исходящем от его тела.  Разговор все еще висит-потрескивает между ними, а Тед где-то в камере, изувеченный пытками - или до сих пор с Беллатрисой.  Это ничего не меняет - как и её тоска и необходимость, остервенело рвущиеся к Драко, но наглухо зашитые под ребрами. Лучше бы ты не спрашивал, думает она с досадой, прежде чем отрицательно дернуть подбородком.  - Не трогай, - просит осипшим голосом, и от одних слов становится холодно, - не надо.  Проводит черту, за которую не хочет упасть. Так глупо - как будто еще не поздно, после всего что уже происходило между ними в этой комнате. Ловит странную смесь горечи и непонятно откуда взявшегося удовлетворения на его лице, прежде чем Драко невербальной магией заставляет свет в комнате погаснуть и, отойдя от неё, ложится под одеяло на свою часть кровати. Ночью Гермиона несколько раз просыпается, только чтобы обнаружить, что прижалась лопатками к его спине. Но так и не находит в себе сил отодвинуться подальше. Утром она впервые за все время в Мэноре просит Драко о чем-то. Знает, что не может и дальше молчать, злиться, сидеть здесь, заламывая руки от беспомощности. Вечерами наблюдать, каким он возвращается: с каждым днем чуть меньше собой и чуть больше прожеванным тьмой. Нет уж - с нее хватит, решает Гермиона. Нужно попытаться сделать хоть что-то, даже, если для неё самой и для Малфоя уже поздно, то для Гарри, для кого-то из Ордена, или, возможно, пленных. А все это совершенно точно невозможно отсюда. Так что остается только один вариант. - Можешь переместить меня в подземелья? - спрашивает негромко, сидя на постели с чашкой кофе и безрадостно наблюдая, как Малфой собирается на очередную вылазку в город. - Я бы очень хотела поговорить с Луной или с Оливандером, если он всё еще там. Не могу больше сидеть здесь одна и ждать очередной аудиенции. Эльфы смогут вернуть меня обратно, когда скажешь.  Зачем-то пытается принять наиболее невинный вид, на какой только способна, и, встретив его полный скепсиса взгляд с горечью добавляет, разводя руками: - Еще немного и я свихнусь здесь, Малфой. У меня даже магии нет. Просто разговор. Хотя бы ненадолго.  Раздраженно отпихивает от себя чашку на тумбочку, и смотрит на него тем самым взглядом, от которого, как любил говорить Рон, даже соплохвост почувствует себя неуютно. Жаль только, Драко Малфой никакой не соплохвост. - Что, больше не вдохновляют книги, Принцесса? - хмыкает он с легкой издевкой и, застегнув мантию, подходит ближе. Выглядит при этом заинтересованным - её жалкой попыткой строить из себя невинную овечку и быстро перешедшей в нападку, завершением бойкота, хоть каким-то взаимодействием, отличным от уже привычного холодного презрения с её стороны. Протягивает руку и ведет большим пальцем по её щеке вниз к челюсти, прежде чем мягко приподнять подбородок. Гермиона с легкостью считывает это движение: Малфой проверяет её. Прощупывает ту динамику, которую она пытается задать, и потому без зазрения совести подыгрывает ему в этом, подаваясь лицом к его ладони. - Пожалуйста, - говорит негромко. Намеренно поддерживает интенсивный зрительный контакт, в ответ на что его глаза, на мгновение подозрительно сощурившись, вдруг начинают сиять чуть ли не мальчишеским весельем. - Тебе говорили, что ты вероломная сучка? - беззлобно смеется он, зарываясь пальцами в её волосы и продолжая внимательно вглядываться в лицо с высоты своего роста. - Правда думаешь, что я нарушу ради тебя все правила чисто во имя смены твоего настроения? - Ты итак постоянно нарушаешь ради меня все правила, Драко, - напоминает она, пожав плечами. - К тому же, признай, всем плевать на меня. На книги, которые ты позволяешь мне читать, на то, курю ли я на балконе, и на то, сколько военных секретов ты выдаешь мне по вечерам - от имен псов до местоположения ваших штабов. На то, спим мы вместе или нет - пусть ты и пытаешься всячески им продемонстрировать, насколько в этом мало приятного, - она дергает головой, открывая его взгляду шею и пятна засосов, все еще багровеющие на её шее с прошлого раза, - как ты якобы жесток со мной. Это не так уж и обязательно, Малфой, потому что всем плевать. На самом деле, больше всего мы оба нужны ему из-за этого. Она вскидывает к нему руку с кольцом ладонью вверх, растопырив пальцы для показательности жеста. - Так что пока мы исправно посещаем твои так называемые тренировки, - добавляет, скривившись, - и у меня все так же нет возможности сбежать отсюда, Лорду по сути все равно, в какой части поместья я нахожусь. А мы оба знаем, что без магии из темниц мне не выбраться - так что ни о чем таком я тебя не прошу. - Это херовая идея, Грейнджер, - возражает он и все еще не выглядит убежденным. - Столкнешься там с Беллой или с отцом - с большой вероятностью словишь круцио, если не хуже. Думаешь, Лорд поспешил объявить, насколько ценна для него твоя жизнь? Не обманывайся. Для всех пожирателей ты - всего лишь мой трофей, подарок, который многие считают незаслуженным, а кто-то был бы не прочь получить сам. Мало ли кто сунется туда - меня не будет рядом, чтобы тебя защитить. - Вот только не надо нагнетать, - просит Гермиона. Устав смотреть на него сверху вниз, скидывает его руку и поднимается с постели, чтобы пойти за одеждой. - Из прошлого разговора с Луной мне предельно ясно, что ваши подземелья что угодно - но только не проходной двор. Если встречу твоего отца, то обещаю не злить его, окей? Я и сама не горю желанием получить аваду. Что касается Беллы, то она знает про мою магию. И не будет срывать все его планы, просто ради того, чтобы меня убить. - Тебе мало было круцио? - спрашивает её из-за спины зло, и Гермиону передергивает от воспоминаний, но она быстро берет себя в руки и огрызается: - Потерплю. Годрик, Драко! Не надо меня отговаривать, просто позволь эльфам переместить меня - туда и назад, когда скажешь. Его дыхание опаляет затылок, когда Малфой уточняет с вкрадчивой издевкой: - Просто? Так же, как у тебя каждый раз все просто, да, Гермиона? Так же просто, как ты оказалась на пятом курсе в Отделе Тайн, где и съехала с катушек? А потом на Рождество в поле с Сивым без своих дружков? В Выручай-комнате со мной? И в той ебаной палатке одна с егерями? Блять, Грейнджер, скажи, может, тебя просто возбуждает опасность? Близость смерти? Боль? Ты поэтому стала спать со мной? - Ты драматизируешь, - качает головой она, оборачиваясь и выпуская волосы из ворота только что надетой толстовки, совершенно не впечатленная его выпадом. - Не я из нас двоих отчаянно пытаюсь вляпаться во все смертельные передряги ебаной Британии. - Ты протеже Тёмного Лорда, Малфой, - напоминает Гермиона возмущенно, подразумевая, что, если кто из них и находится в постоянной опасности, так это он. - И, тем не менее, - с нажимом аргументирует Малфой, усмехаясь, и это непостижимым образом разряжает обстановку. Тишина, ненадолго повисшая в комнате, кажется даже уютной. Возможно, дело в том, что Гермиона отчего-то уже знает - знала с самого начала - он ей не откажет. Побесится, отчитает, приведет кучу аргументов против, но позволит. И потому даже не удивляется, когда слышит побежденное: - Ладно. Пойдешь с Гансом, у тебя будет сорок минут, не больше. И у меня есть еще одно условие, Грейнджер.