Не смотри наверх

Даже после переноса, в сырой прохладе темниц Мэнора, поцелуй по-прежнему предательски покалывает на губах и разбегается мурашками удовольствия по телу. Кожа горит и скребется назойливым теплом там, где руки Драко касались её всего несколько минут назад. - Не упускаешь возможности воспользоваться положением, да, Малфой? - ехидно уточняет Гермиона, складывая на груди руки и совершенно не чувствуя положенного возмущения в сложившейся ситуации. В конце концов, это всё не больше, чем излюбленная манера Драко превращать напряженность между ними в примитивный фарс. Преподносить под ярлыком чего-то более гадкого, чем оно являлось на самом деле. Странно было лишь то, что ей даже в чем-то нравилась эта его черта, и со временем Гермиона начала перенимать её: так оказалось гораздо легче справляться с тем давлением, под которым они находились. Как-то незаметно Драко отучил её от привычки быть правильной там, где это было не нужно или где на самом деле она совсем такой не являлась. Показал ей её настоящую - ту, которая сейчас только посмеивается над его “ультиматумом”. - Только не говори, что наконец разочаровалась во мне, Принцесса, - ухмыляется он и привлекает её за плечо к себе. - Много же в тебе самомнения, если ты думаешь, что у меня когда-то были иллюзии, - возражает, понизив голос. Привстает на цыпочки и проводит носом по его, прежде чем легко коснуться губами, прикусить за верхнюю, дрязня, и снова опуститься на пятки, буравя сумрачное небо глаз вызывающим взглядом. - Доволен? - Я настолько неясно выражаюсь? - уточняет Драко, приподнимая брови. - Целуй с языком, Грейнджер, глубоко, мокро, как ты любишь. Как целуешь, когда начинаешь задыхаться и хныкать в конце, потому что тебя это пиздецки возбуждает. Так понятнее? В его глазах мерцают редкие в последнее время озорство и азарт, отражают её собственные, и от сказанных слов, от хрипотцы, пробравшейся в его голос, рот Гермионы наполняется предательской слюной. Годрик, вот же проницательный засранец, думает она, врезаясь в его губы с новым поцелуем, на этот раз более чем соответствующим предъявленным требованиям. Сдаваясь рукам, с готовностью устраивающим пожар на её коже, превращаясь в податливо-пылающее нечто, которым каждый раз становится, стоит им с Малфоем вот так коснуться друг друга. Оборачиваясь неистовым, больше не обремененным разумом или совестью зверем, которому всегда мало. Это не может быть раем, знает она. Только не так, не здесь, не после того, как ты спускаешься за этим в самый низ. Но потом, после, Гермиона не может каждый раз не задаваться вопросом, почему же оно ощущается так хорошо? Бесстыдно, греховно, бескомпромиссно прекрасно. Почему её всегда настигает вина - но никогда, ни разу, рука об руку с ней не идет искреннее раскаяние? Даже сейчас, стоя посреди темниц и смотря в изможденное лицо Полумны Лавгуд, Гермиона не жалеет. Да, считает себя самой поганой предательницей на свете. Да, все еще ощущает во рту его вкус - и призрачный запах сигаретного дыма и леса, впитавшийся в кожу, принесенный с собой несмываемым клеймом позора. Но почему-то вместо сожаления греется об эти ощущения, кутается в них всем своим настороженным существом - и знает, повторись всё снова, она целовала бы его ещё и ещё. - Вот, - говорит, прочистив горло и пытаясь прогнать все ещё живущие в теле воспоминания. - Тебе стоит надеть что-то потеплее. Протягивает однокурснице стопку одежды, которую захватила из комнаты. Чувствует себя при этом неловко: вся в чистом, после горячей ванны, принятой вечером накануне. Условия, в которых ее держат, в тысячу раз лучше тех, где живет Луна. И это ужасно. - В твоей голове полно мозгошмыгов, Гермиона, - с совершенно неуместным сочувствием сообщает ей блондинка, и, приняв вещи, тепло улыбается. - Спасибо тебе огромное. Ночами тут все ещё прохладно, а свое одеяло я отдала. Как ты? Где-то совсем рядом с потолка капает вода, распугивает уставшую тишину, стоящую вокруг мерным надоедающим стуком, что отлетает и носится эхом между стен из изъеденной временем кирпичной кладки. Они молчат всего несколько секунд, слипающихся в говорящую лучше любых слов вечность. Гермиона откровенно паршиво, но вопрос все равно ставит в тупик: она понятия не имеет, что ответить. Они с Полумной не настолько близки, чтобы можно было поделиться подробностями про её отношения с Малфоем или про силы лимы, о которых не знают даже её лучшие друзья. А в остальном, что тут скажешь. - Нормально, - наконец выдавливает из себя, и это тоже относительная правда: большинству пленников пожирателей повезло гораздо меньше. К тому же, что бы ни происходило, нужно держаться: вряд ли Полумна почувствует себя лучше, если сейчас взять и расклеиться прямо здесь. - Ганс и Марли сказали, что тебя отдали Драко, - полувопросительно добавляет та, красноречиво рассматривая её шею, разукрашенную пятнами засосов, и Гермиона нетерпеливо отмахивается. - Это не так плохо, как выглядит. Правда. Я в порядке, - заверяет безразлично. Успокаивающе приобнимает Луну за плечи, не желая сталкиваться ещё и с совершенно незаслуженной жалостью. - Прости, что не приходила раньше. Есть новости? Вы знаете про рассекреченный штаб? Полумна в ответ обнимает её ещё крепче, и плечом Гермиона чувствует нервный кивок. - Уже пару дней. Тед Тонкс здесь. Он рассказал про Орден, когда впервые пришел в себя. Когда ещё мог говорить.. Мерлин, Гермиона, он в таком состоянии, ты не представляешь. Люди с его травмами столько не живут, но Беллатрисса, она.. - скомканная речь на миг прерывается судорожным всхлипом, - возвращается сюда уже третий день, отыгрывается на нем, уж не знаю, за что. Приказывает домовикам поддерживать его жизнь. Просто чудовищно. Если это то, что происходит со всеми заключенными, если все Пожиратели такие, то я не представляю, что ждёт Англию.. мы должны что-то сделать, хотя бы попытаться. И ещё, - когтевранка наконец отпускает её и делает шаг назад, вытирая мокрые щеки. Явно хочет спросить, но почему-то не может решиться, и выглядит при этом очень несчастной и виноватой. - Что? - переспрашивает её Гермиона настойчиво, попутно обдумывая, что на счет Беллы в целом не услышала ничего нового. Удерживает Полумну за руку, не позволяя замять тему. - Ну же, Луна, что такое? Она ведь здесь, чтобы хоть как-то помочь, верно? И если сокурсница будет молчать, ничего точно не выйдет. Времени у неё не так много, поэтому приходится быть настойчивой. - Я .. я знаю, что это эгоистично, Гермиона, но после всего этого я не могу не думать об отце, - наконец признается та. - О том, что случилось с ним после того, как он вызвал пожирателей за вами. Петтигрю упоминал об этом, когда спускался за Оливандером несколько дней назад. Сказал, что теперь он предатель и для своих тоже. Что не завидует его судьбе.. где он, что с ним? Ты не знаешь? Он не хотел подставлять Гарри, Гермиона, он всегда верил в него, просто.. Луна опускает голову и обнимает себя руками, качая головой - и выглядит при этом сущим ребенком. Напуганным и потерянным. Гермиона тяжело вздыхает, чувствуя, как презрение к Хвосту и настойчивое желание его прикончить в очередной раз затапливают с головой. Разумеется, Полумна переживает об отце. - Просто он любит тебя, Луна, - заканчивает за неё Гермиона и крепко сжимает ее пальцы. - Твой отец с ума сходил от страха, как же иначе. Тебя у него забрали, оставили угрозы. Так что никто его не винит: ни я, никто из ребят, правда, - пока рассказывает, вспоминает полное гнева лицо Рона за ужином в тот день - прямо перед тем, как в их палатку ворвались пожиратели. Но решает, что возмущение рыжего друга лучше опустить. - Ради близких все мы способны на многое, Гарри тоже это понимает и не злится, уверяю тебя. Только вот мне, к сожалению, нечем тебя обнадежить, - добавляет мрачно, после недолгой паузы. - Когда патруль явился, они подожгли дом, а потом мы аппартировали. Не знаю, что случилось дальше. Если хочешь, могу попробовать выяснить у Малфоя, где он, но не обещаю, что получится. - Прости пожалуйста, что прошу тебя об этом, - Луна неловко отводит взгляд, шмыгнув носом, и явно думает о том, как трудно Гермионе будет уговорить слизеринца поделиться с ней такими сведениями. В этот момент она совсем не похожа на привычно легкомысленную-чудаковатую себя - просто на обычную девчонку, которая, возможно, потеряла последнего дорогого человека. - Только не извиняйся, - возражает Гермиона. - Мне лишь жаль, что я могу сделать так ничтожно мало. Может, есть еще что-то, чем я могу помочь тебе или Оливандеру? Нужно что-то? Подумай, я попытаюсь достать. Изучающе осматривает помещение, пока Полумна молчит, задумавшись над её вопросом, а потом их обеих окликает уже знакомый мужской голос. - Мисс Грейнджер? Полумна, это она с тобой? Сможешь привести её к нам, дитя? Возможно, Гермиона и правда сможет помочь мне с Тедом, - напряженный голос Оливандера звучит откуда-то из глубины темниц, глухо, будто из погреба. Луна, услышав просьбу, почему-то меняется в лице. Бледнеет, будто ей становится плохо, и как-то вся съеживается - но, сделав несколько быстрых вдохов, справляется со слабостью и тянет Гермиону за собой. Мужчины действительно обнаруживаются в другом помещении - соседней комнатушке, похожей на кладовую и примыкающей к основному подземелью через проем с поднятой решетчатой дверью. Еще на подходе в нос ударяет стойкий и до ужаса знакомый Гермионе запах - по полузабытым, но мгновенно оживающим в памяти видениям о проигранной войне, которую она прожила, увидев в ледяном камне. Запах гниения. Так пахло в темницах, помнит она, темных, холодных и сырых, совсем не таких как здесь - в них жили смерть и агония, вечная грязь, унижение и страх. И вместе с ними там жили - вернее, медленно разлагались живьем - брошенные после пыток умирать пленники, к которым то и дело возвращались их мучители. Просто позабавиться. Прямо как делала Белла, только там это происходило повсюду и со всеми, давно став нормой для мест, где держали заключенных. Целые лагеря смерти, вот что это было, холодея, вспоминает Гермиона те, о которых слышала - и два, где побывала сама. Из одного ей даже посчастливилось выбраться - в результате успешной диверсии повстанцев - в целости, потому что провела там не так много времени. Из второго её собирался забрать Сивый - после нескольких недель пыток. Дальше Эйрлисс позволила ей не смотреть, и Гермиона до сих пор была ей за это благодарна. Как и за все остальное - именно воспоминания о пережитом помогли ей сейчас взять себя в руки и решительно шагнуть в комнату, где разило смертью вместо того, чтобы отпрянуть в ужасе или бестолково разреветься на пороге. Ты видела хуже, мысленно повторяет она себе, обходя замешкавшуюся Луну, чтобы попасть внутрь. И только там, увидев, понимает, как ошиблась. Потому что хуже, кажется, просто не может быть. Годрик. Рядом со склонившимся Оливандером, среди замаранных запекшейся кровью тряпок она видит сплошное багровое переломанное месиво вместо человека, которого когда-то знала. Его грудь разворочена в кашу из запекшейся крови и рваной одежды, она судорожно вздымается вверх от прерывистого дыхания и исходит долгими-вибрирующими стонами боли. Обрубки конечностей местами чернеют от заражения, и даже не присматриваясь, Гермиона замечает раскрошенные-торчащие наружу кости в местах переломов и разрывов тканей. При этом, судя по агонии, написанной на покрытом кровью и испариной лице, Тед умудряется быть в сознании. - Почему он не в отключке?! - с неверием спрашивает Гермиона Оливандера, не в силах оторвать взгляд от представшего перед ней кошмара. - По приказу Лестрейнж эльфы раз в несколько часов приводят его в чувство и поддерживают чары, не позволяющие ему уснуть или умереть. При этом не исцеляют его, как могли бы - хотя бы частично. Она хочет, чтобы он мучился, - объясняет мужчина и подвигается, чтобы пропустить её. - Сумасшедшая сука, - рычит Гермиона с ненавистью, даже забыв с кем разговаривает, пока опускается на пол рядом. Хочет взять мужчину за руку, но не находит руки. Годрик, вообще не находит на нем живого места, которого могла бы коснуться так, чтобы не принести боли. Слезы все же настигают, она обнаруживает это, когда ощущает воду на тыльной поверхности собственных рук, которые положила на колени - те отчетливо дрожат. Как и вся она - жалко трясется, будто это её пытали. И ничего, ничего, ничего не может для него сделать. - Зачем вы позвали меня? - спрашивает старика с яростным отчаянием. - Я не могу ему помочь. Простите, Тед. Простите меня, - просит негромко и начинает бестолково рыдать, когда морщинистая ладонь мастера палочек касается её на плеча. - Мне так жаль. - Десять и три четверти дюйма, виноградная лоза и сердечная жила дракона. Жесткая, - зачем-то перечисляет тот негромко. Прежде чем Гермиона успевает среагировать на идиотскую неуместность подобных комментариев, поясняет: - Свойства палочки многое могут рассказать о волшебнике, которого она выбрала. О том, на что этот волшебник способен - или нет, Мисс Грейнджер. Поэтому так вышло, что я знаю: из нас троих здесь только вы можете помочь ему, - говорит с непонятной горечью, избегая смотреть на Гермиону и вместо этого гипнотизируя печальным взглядом стену над её затылком, когда та недоуменно оглядывается. - Только вы можете сделать то, о чем бедолага просит вот уже вторые сутки практически неустанно. Освободить его. Этот монолог сначала звучит как ребус маразматика, но теперь же Гермиона отгадывает его мгновенно - стоит окровавленным обрубкам, оставшимся вместо пальцев, умоляюще взлететь к её локтю и заставить, наконец, отпрянуть, в ужасе мотая головой. Кажется, она все же сходит с ума - не иначе. И не только она. - Вы шутите, - выдыхает с неверием, и в собственном голосе слышится подступающая к горлу истерика. Она оборачивается в поисках Луны, но дверной проем за спиной чёрен и пуст, а Оливандер, верно истолковав её жест, сокрушенно качает головой: - Полумна не может здесь находиться, мисс Грейнджер. Девочка нежна, добра - и слишком рано потеряла мать, еще ребенком видела как та мучается и умирает. Такой опыт накладывает определенный отпечаток, - объясняет грустно и виновато. - То, что происходит с Тедом, расстраивает Мисс Лавгуд настолько, что я всерьез беспокоюсь за её рассудок, поэтому прошу не заходить сюда, только приносить воду и еду. - Вы хотите, чтобы я убила его, - перебивает Гермиона обвиняюще, в целом согласная со всем сказанным, вот только в комнате их с Оливандером по-прежнему двое. И его рассудок, учитывая озвученное выше предложение, тоже не совсем в порядке. - О нет, Мисс Грейнджер, больше всего я хочу, чтобы Тед Тонкс жил - но мы оба видим, что это невозможно. Как только магия домовиков окончательно развеется, он все равно умрет: нет волшебства, способного исцелить его увечья, настолько серьезные повреждения внутренних органов.. не говоря уже про оторванные части конечностей. Вы и сами видите, он в агонии. Он просил меня прекратить это, и я пытался, пытался несколько раз, видит Мерлин, но не смог, - признает с драматизмом и горечью, от которых Гермионе хочется заорать и встряхнуть его хорошенько. Но она остается парализованно сидеть и слушать, пригвозжденная к месту ужасом, который, кажется, вот-вот раздавит её, как букашку, попавшую под чью-то подошву. - Назовите это малодушием, и будете правы. Мне жаль, милая, Мисс Грейнджер, честное слово, и очень стыдно перекладывать на вас это бремя, но я не могу, - продолжает свою исповедь старик, не замечая её остекленевший взгляд. - Я лишь доживающий свой век мастер палочек, моя задача наделять дерево волшебством, быть проводником, посвящать себя служению магии одним лишь доступным мне способом. Я не знаю, смогу ли это делать и впредь, если заберу жизнь, пусть и отданную намеренно. - Вы даже не знаете, выберетесь ли когда-то отсюда, - с бессильной злобой напоминает ему Гермиона, чувствуя себя припертой к стенке. Потому что ей предельно ясно - спорить об этом нет никакого смысла. Такое решение может быть лишь добровольным, и Оливандер свое, очевидно, принял. Он не станет - а значит, это на ней: либо оставить Теда мучиться, либо сделать все самой. В голову приходит их вечерний разговор с Драко. Его предложение, внезапно ставшее привлекательным - пусть и является, по сути, малодушным бегством от проблемы. Драко предлагал убить его, лучше Гермионы зная, в каком Тед состоянии. Ещё вчера это привело её в ярость. Теперь же, оказавшись здесь, она может лишь сожалеть о том, что не согласилась - её идеализм стоил искалеченному мужчине долгих часов мучений. - Гер-ми-о-на, - выдыхает Тед умоляюще, прожевывая-пробулькивая её имя сквозь настолько очевидное страдание, что девушку снова передергивает - даже находиться с ним в одном помещении чуть ли не физически больно, не говоря уже о том, чтобы смотреть. - По-жа-луй-ста, - выстанывают потрескавшиеся губы, и она усилием заставляет себя посмотреть в остекленевшие от боли глаза. - Выйдете, - приказывает Оливандеру сухо, больше не оборачиваясь в его сторону. Знает, если старик начнет снова причитать и уговаривать её, она точно ему нагрубит, а это никак не исправит ситуацию. Когда они остаются одни, находит пальцы Теда, которыми он тянулся к ней - те тоже все в крови, и сжимает своими, стараясь по возможности не причинить боли: - Вы уверены? - спрашивает мягко, случая, как стихают шаги за стеной. - Орден все еще может прийти за вами. Возможно, маги в Мунго.. Знает, что несет чушь, в которую сама не верит. - Ни-кто, - перебивает её мужчина, дернувшись. Речь явно дается ему с большим трудом: - Не. При-дёт. Прош-шу. Боль-но. Стоит последнему слову прозвучать, Гермиона понимает, что не будет ждать Драко. Не будет обрекать Теда на еще одну встречу с Беллой, на многочасовое марево боли, которое ждет его дальше. Он не умрет от рук пожирателей - никого из них, даже того, кто мог бы быть хоть немного милосерден. Она вообще не будет мешкать - потому что тогда точно не сможет решиться. Не будет думать об этом слишком долго, ведь тогда найдет миллион причин этого не делать. И тогда его агония не закончится. Пусть это будет быстрая смерть - прямо сейчас. Та, о которой Тед попросил. - Если я увижу ваших родных, - говорит, и не слышит ни одной эмоции в своих же словах, доставая замызганную подушку из-под его головы. Игнорирует болезненный стон, вызванный вынужденным движением, потому что знает, скоро все будет кончено. Знает и он, так что Гермиона просто успокаивающе продолжает, - если выберусь и увижу их, то скажу, что вы не мучились. Что умерли легко и быстро. Им будет так легче. Надеюсь, что вам тоже, - объясняет глухо. Хотя по правде сказать, больше вообще ни на что не надеется. Будто такая ставшая слишком бесполезной в её жизни мышца, как надежда, атрофировалась навсегда - и окончательно отмерла за ненадобностью прямо в этот самый момент. - Спите спокойно, Тед. Пусть там вам будет лучше чем здесь, - просит она, прежде чем закрыть подушкой его лицо, перекрывая доступ кислорода. Кажется, все еще плачет - хотя внутри будто бы совсем ничего не чувствует. Это требует силы. А ведь казалось, что самым страшным будет решение и чувство вины после. Это занимает время, и на протяжении всего его, Гермионе кажется, что её душа медленно умирает вместе с ним. Это единственный способ: у неё ведь нет ни палочки, ни оружия, напоминает себе Гермиона мысленно, уговаривая остаться на месте и продолжать, когда ей начинает казаться, что дальше она точно не сможет. Это страшно: от начала и до последних секунд, тлеющих ужасом и немотой. Удерживать подушку, удерживать себя на месте, удерживать руки, что отчаянно трясутся, не позволяя им ослабить нажим и пропустить воздух, пока тело мужчины начинает дергаться от нехватки кислорода. Это оказывается - даже физически - еще сложнее, страшнее, чудовищнее, чем она могла бы подумать. Комната погружается в жуткую тишину, когда конвульсии наконец отпускают искалеченное тело. Его сердце останавливается - её волшебные инстинкты больше не слышат его - а вслед за ним сдаётся и перестаёт пульс. Еще какое-то время Гермиона просто сидит, слепо глядя перед собой. Вцепившись, бессмысленно удерживает подушку - так же, как удерживает все ментальные уровни своей окклюменции, чтобы не раскрошиться прямо там. Знает, что не может себе этого позволить. Что не имеет права даже на скорбь - Гермиона не была его близким человеком, в отличие от Тонкс и Андромеды. Она лишь стала той, кто его убил. Той, кто, возможно, принесет весть об этом - если выберется. Знает, что навсегда возненавидит себя за случившееся. - Когда домовики в последний раз проверяли его? - единственное, о чем Гермиона спрашивает Оливандера, когда наконец находит в себе силы сбежать из этой вспарывающей ребра тишины. - Когда перенесли тебя сюда, - отвечает за него Полумна, и смотрит обеспокоенно, и явно хочет что-то еще сказать, но Гермиона не позволяет ей. Нет. Только не сейчас. - Хорошо, - коротко кивает. Прикидывает, что у неё есть в запасе еще сколько-то времени до того момента, когда эльфы вернутся обновить чары и сообщат психичке о случившемся. Возможно, Драко даже успеет назад. В остальном, конечно же, ничего, ничего, ничего не хорошо. Потому что Гермиона в агонии - будто забрала у Теда всю её - до капли - себе. Гермиона в агонии, на которую не имеет никакого права. - Когда она узнает, скажите ей, кто это сделал, - просит, всматриваясь в бледные, такие одинаковые в своей скорби лица - не хватало еще, чтобы Белла наказала за это кого-то из них. - Только не геройствуйте, ладно? Малфой не даст ей убить меня, а вас некому защитить. Ганс, - поясняет севшим голосом, прежде чем позвать домовика. Старается при этом выглядеть так же, как и до. Не хватало еще, чтобы эльф пошел проверять - Гермионе жизненно необходима фора в несколько часов. Ей нужно время, чтобы успеть собрать себя по частям, пока Беллатрисса не явилась по её душу. Ведь она непременно явится. - Перенеси меня назад, - стоит Гансу появиться, отдает приказ и поспешно уходит, не оставляя им времени на споры и на вопросы, на слова утешения, на жалость. Кажется, любая малость сейчас разломает её окончательно. Хлопок, перенос - и вот спустя мгновение домовик исчезает, оставляя Гермиону одну в ставшей привычной комнате-клетке, которая прямо сейчас ощущается как прибежище. Она порывисто тянется к подушке - будто только та может её спасти. Подушка, благо, совсем другая: в темной шелковой наволочке, большая, мягкая - и не пахнет гнилью, кровью и немытым телом. Зато пахнет Драко. Вдавливает поглощающую звуки ткань себе в лицо с силой, которую не прикладывала даже там - внизу. И кричит.

***

О том, что Драко-таки опоздал, Гермионе рассказывает нарастающая дрожь стен где-то в начале шестого вечера. Ему вторят скрежет и треск, осыпающаяся штукатурка с расходящегося трещинами потолка. Высокие распашные двери, покрытые черным лаком, несколько раз предупреждающе дергаются на взвизгнувших петлях, а потом с грохотом падают на пол, некрасиво выламывая за собой часть отделки в дверном проеме. Гермиона курит, сидя на столешнице прямо у выхода на балкон. Меланхолично наблюдает за разворачивающейся драмой, и ледяной сквозняк утягивает за собой в настежь распахнутые ставни дым. Когда в разломе стены показывается обрамленная копной всклокоченных темных волос фигура, она еле сдерживается от того, чтобы закатить глаза. Беллатриса, стоит отдать ей должное, обожает эффектные появления и дешевый пафос. Гермиона же так устала, что, кажется, разучилась бояться - или же тупое онемение, разливающееся внутри - просто шок от случившегося, который еще не прошел и теперь выступает чем-то вроде анестезии от ужаса. Как бы там ни было, она даже не делает попытки спрятаться или найти способ защититься: вряд ли дотлевающая сигарета, ножка от стула или ручка от расчески могут стать эффективным оружием против разозленной психопатки с волшебной палочкой и стихийной магией. Только обреченно дотягивает бычок, прежде чем затушить его о появившуюся-таки в их комнате неделю назад стараниями Малфоя пепельницу. - Маленькая обнаглевшая мразь, - рычит Белла, в несколько ломаных движений пересекая учиненный бардак, комнату, и оказываясь рядом. - Думала, несколько запирающих заклинаний, наложенных сосунком на эту комнату, спасут тебя? Маниакально сверкающие тьмой глаза впиваются в Гермиону чуть ли не с упоением, словно Беллатриса прикидывает, что именно ей сделать, чтобы получить как можно больше удовольствия от задуманной экзекуции, и заведомо предвкушает её боль. - Ты посмела забрать моё, грязнокровка, - тянет она выжидательно, облизнувшись и угрожающе обнажая зубы. - Хочешь что-нибудь сказать в свое оправдание? Напоминает хищным оскалом дикое животное - вот только Гермиона вдруг обнаруживает такое же - загнанное, обозленное - у себя внутри. Вызывающе приподняв подбородок щерится в ответ, бьет тем единственным, что у неё осталось: словами. Словами, пропахшими грязными, нездоровыми секретами. Словами, провонявшими полыхающей ненавистью, вскормленными болью тех, кто попал в крошево от руки съехавшей с катушек пожирательницы. Окончательно спятившей из-за того, что с ней сделали когда-то - и так вышло, что Гермиона, одна из немногих, знала об этом. - Я надеюсь, ты мучилась так же, как Тед. Как муж твоей старшей сестры, которая, в отличие от тебя, выбрала правильно, - говорит Гермиона Беллатрисе совершенно искренне. Смотрит в упор, наблюдая, как с каждым словом все сильнее бледнеет её перекошенное от гнева лицо. - Надеюсь, ты орала, ползала на коленях и молила о пощаде, пока он продолжал измываться над тобой. Надеюсь, ты мечтала подохнуть прямо там - в ногах у того, кому теперь так самозабвенно кланяешься, - повторяет, чувствуя, как крепнет осипший от недавних рыданий голос. - У своего ненаглядного Лорда, которого ты так любишь, даже после того, как он стал твоим палачом. Это тогда он приучил тебя быть верной шавкой, готовой целовать ему обувь по первому взмаху руки? Или ты с самого начала была бешеной собакой, которой не доставало хорошего пинка? Совсем не думает о том, чего ей будут стоить эти жестокие слова. О том, что прежде не была жестокой - даже к тем, кто этого заслуживал. О том, что её "прежде" само по себе окончательно сгинуло в этой войне. Если её ждет боль, Гермиона знает, что заслужила её сполна - тем, что сегодня сделала. Если смерть - она поприветствует её как тот, третий брат из сказки, которому досталась мантия-невидимка. Поприветствует как давнего и долгожданного друга, потому что, видит Мерлин, она не может - и не хочет больше сражаться. Бьет наотмашь своим случайно добытым знанием, вспарывает зловонную тайну Беллатрисы по шву - хочет сделать настолько больно, насколько сможет, пробиться-таки через бронебойный щит из помешательства и злобы. Интуитивно нащупывает ту самую болевую точку - в каком-то смысле более уязвимую, чем эффект от любого проклятия. Нащупывает, будто края застарелой раны и, что есть сил, дергает, заставляя ту разойтись и выпустить наружу травматичные воспоминания. Лампочки и стекла предсказуемо взрываются градом осколков. Погружают комнату в зловещий полумрак, когда пожирательница, на мгновение съежившись, опускает голову, а потом поднимает на Гермиону пожелтевшие от силы глаза, опасно пылающие на посеревшем от эмоций лице. - Хочешь знать, как это было больно, грязнокровка? - шипит она еле слышно. - Так я с удовольствием просвещу тебя. Флорес Кресцере, - неизвестное Гермионе заклинание слетает с изогнутой палочки кислотно-зеленоватым свечением, которое настигает ее и рассеивается, въедаясь в кожу. Если бы Гермиона не охрипла от случившейся часами ранее истерики, она бы точно завизжала так, что задребезжали бы еще оставшиеся в рамах стекла - но в груди остался лишь воющий-надломленный рык, теперь слетающий с губ. Это в сотни раз хуже круцио, темнее, мощнее - сложно представить, какой запас магии нужен, чтобы сотворить такое волшебство. Круциатус заставляет жертву - тело жертвы - думать, что оно испытывает боль от ножевых, колотых, ломающих кости и прочих увечий. Белла же в прямом смысле создает хищные растения, паразитами прорастающие сквозь тебя. Сначала те просто возникают, повинуясь заклинанию, и туго обвивают запястья, шею, лодыжки: исколотый иглами, острыми мелкими цветами и листьями мелкий плющ. Он тут же голодно впивается в кожу и начинает расти внутрь, вдоль вен, постепенно вспарывая сухожилия и мышцы. Мучительно медленно, так, чтобы Гермиона чувствовала каждый миллиметр его роста в себе, каждый надрез в рассекаемой все глубже и глубже плоти. Заставляет задыхаться от боли и отравляет тело тьмой: весь этот плющ соткан из неё. Из потрескивающей незамутненным мраком темноты, явившейся из другого мира. - Видишь ли, грязнокровка, Темный Лорд сам придумал это заклинание. Только оно, или сила, спящая в нас обеих, - поясняет Беллатриса доверительно, склонившись над судорожно съехавшей спиной на пол и трясущейся от боли Гермионой, - может остановить рост лозы и предотвратить заражение. Если суметь верно направить магию. В обратном случае, придется чувствовать и носить их в себе, пока они медленно не убьют тебя. Но ничего, это займет какое-то время, возможно несколько дней. Так что, если Драко выпросит у хозяина возможность уединиться с тобой после того, что ты сделала, заклятие не помешают ему трахнуть тебя еще несколько раз напоследок. Тебе, конечно, так будет гораздо больнее, но не переживай, - она наклоняется и приподнимает Гермиону за челюсть, обдавая зловонным дыханием щеку, шепчет ей на ухо, - Тома когда-то это заводило еще больше. Мир рябит и идет перед глазами белесыми пятнами, но Гермиона все равно заставляет себя оттолкнуться на локтях и, выплюнуть, свистящее-жалкое: - Пошла. Ты. Белла в ответ звонко гогочет, закинув голову вверх. За шиворот снова подтягивает успевшую отползти Гермиону к себе, заставляя взвыть от новой волны боли, накатывающей поверх той, что и так скручивает спазмами измученное тело. Спрашивает, вгрызаясь горящими ненавистью глазами в перекошенное от страдания лицо: - Думаешь, что лучше меня, да, маленькая грязнокровка? Добрее? Правильнее? Вот только ты теперь тоже убийца. Как и все здесь. А по ночам ты раздвигаешь ноги перед убийцей. И те, кого ты так отчаянно защищаешь, отвернутся от тебя, как только узнают, что ты сделала. Узнают, кто ты на самом деле, - хихикнув еще раз, говорит это Гермионе практически в губы. - Поверь, я знаю, о чем говорю. Я знаю, ты думаешь, что мы разные. Думаешь, они разные. Но правда в том, что Дракоша тоже - будучи еще мальчишкой - замарал себя в крови и темной магии безвозвратно. Ты бы все поняла, хоть раз увидев, как он убивает. Гермиона хочет зашипеть ей, что видела - что была тогда на Астрономической башне. О том, что была рядом в разгаре того ужаса, через который Драко заставили пройти. Что видела - и не отвела глаза. Хочет ногтями расцарапать кожу на бледных щеках, вцепиться в лежащие в беспорядке волосы и тянуть, пока у пожирательницы не слезет скальп вместе с ними. Хочет, чтобы Беллатриса визжала так же сильно как она сама пыталась минутами ранее, вот только сознание плавится от боли, а руки не слушаются, слабея, а когда она-таки подается вперед рывком, ударяясь лбом о лоб женщины с такой силой, что из глаз летят искры - только содрогается всем телом и начинает кашлять. Все эти долгие, растянувшиеся воспаленным ужасом и пыткой минуты волшебный плющ, созданный Беллатрисой, прорастал колкими, сочащимися сукровицей соцветиями из-под её кожи. А теперь, кажется, он успел протянуться от конечностей к ребрам и пояснице и заставлят легкие выхаркивать первую кровь. Отшатнувшись и поморщившись - больше от неожиданности, чем боли, Беллатриса демонстрирует, чего действительно стоят все эти громкие слова о вере в превосходство чистокровных: Плотоядно ухмыляясь, размазывает часть крови Гермионы, попавшей на лицо, по щекам и губам, облизывая пальцы. Показательно смакует её мучения. - Нет-нет, никто не давал тебе разрешения умирать, грязнокровка, - издевательски воркует она, - я немного увлеклась, признаю. Так оно покромсает тебя уж слишком быстро, мы же этого не хотим, верно? У нас на сегодня запланировано важное дело. Взмах палочки - пронизывающий холод по всему телу - и раскраивающее-полосующее движение внутри замирает, а кровь на коже сворачивается, отказываясь дальше покидать измученный организм. Вот только боль никуда не девается. А с ней шок - и физическое омерзение. Вот только сами лозы никуда не деваются, остаются там, Гермиона чувствует их внутри сухожилий, точечно разорванных во многих местах. Чувствует их инородное-паразитирующее присутствие. Жжение изуродованной плоти и кожи. Её тошнит - сгибает над полом, выворачивает желчью: завтрак и обед она пропустила. Гермиона даже не тянется утереть рот от слез, слюны и крови, потому что каждое движение дается слишком больно. Вместо этого лишь плачет, заставляя себя шумно дышать через рот. Лучше так, чем кричать, умоляя Беллу остановить это. И дело не в приципах: по правде, Гермиона бы уже умоляла - если бы был хоть малейший шанс, что это поможет. Но она слишком хорошо знает, что никакого шанса на жалость от этой женщины нет и не будет - видела это сегодня в подземельях - и поэтому вместо дополнительного унижения и боли выбирает беречь последние силы. Выжидательно рассматривая её, Беллатриса, видимо, приходит к тому же выводу: мольбу о пощаде ждать не стоит. И, хмыкнув, зовет домовика. Стоит Марли появляется перед ними, Гермиона уплывающим сознанием задумывается о судьбе Ганса и отмечает свежие ожоги на маленьких лапках, пока эльфийка, тряхнув ушами, кланяется: - Да, госпожа? - Отправь нас наверх, в зал аудиенций. Я не собираюсь её тащить. Как перенесешь нас, принеси туда же чашу и остальное для ритуала. Я уже всё подготовила, найдешь в моих покоях, - с явным предвкушением раздает указания Белла, прежде чем мстительно сверкнуть глазами. - А после доложи Драко, что его ненаглядная зверушка перегрызла поводок - и теперь умирает. Так что ему придется сделать всё сегодня, или никогда. Лорд устал ждать. То, как благоговейно взлетает её голос, заставляет Гермиону внутренне похолодеть. Хорошо хоть, она не в том состоянии, чтобы по-настоящему испугаться. Если существуют пределы, за которыми человеку становится все равно, то сегодня она миновала сразу несколько. Гермиона совсем не думает, что будет дальше. Лишь о том, что сын Ремуса и Тонкс никогда не увидит деда. О том, что вся её боль - ничто, по сравнению с этим.