Не смотри наверх

Море везде. Серо-сизое, недовольное, оно тянется с обоих краев, рассерженно накатывает на берег, шумит неравномерным пульсом предгрозового прилива. Гермиона сидит на краю утеса поодаль от деревни, и смотрит на море сверху вниз, рассеянно болтая ногами. Волны разбиваются о камни, брызги вздуваются вверх, и лишь иногда самые высокие оставляют пару капель на резиновых сапогах. Едко пахнущий солью и водорослями водяной туман все равно стоит в воздухе вокруг, постепенно напитывает холодной водой одежду и волосы. - Милая, ты совсем продрогла, - полный мягкого упрека голос окликает со спины, и морщинистая ладонь ложится ей на плечо. - Говорила же, не ходи сюда одна, это может быть опасно. Голос, который она слышала так давно, но сразу узнаёт - сердцем. - Я и не ходила, ба, - выдыхает Гермиона, подставляя мокрое лицо ветру. - Не хотела, чтобы ты расстраивалась. Вот только тебя уже нет. И меня, наверное, скоро не будет тоже. Поднимается с земли и порывисто обнимает бабушку. Снова чувствует себя ребенком. Годрик, столько лет прошло - и все равно, будто и не было их, будто ей снова шесть. Будто та и не умирала - а Гермиона никогда не забывала её улыбчивого лица. Новая волна шумно разбивается о берег. на мгновение перекрывая все звуки и её всхлип. - Не говори глупостей, - ворчит старушка, качая головой и гладя её по волосам. - Твоя жизнь будет очень долгой, детка, долгой и непростой. Тебе никогда не нравилось всё простое, так что этого следовало ожидать. Скажи, ты же не хочешь пропустить все веселье, застряв в собственных воспоминаниях? И не где-то, а в этом богом забытом уголке острова с ворчливой престарелой кошелкой, даже если эта кошелка - твоя ба. По старому обыкновению сводит все невзгоды к шутке, глупости, сущей нелепице, подброшенной жизнью. - Ты была какая угодно, но только не ворчливая, - возражает Гермиона, слабо хихикнув, и добавляет в качестве неправдоподобного оправдания: - Здесь очень красиво. Мне всегда хотелось еще хоть раз вернуться и подняться сюда, даже после того, как родители продали дом. Они продали его сразу после её смерти: налоги были непомерно высокими для земли, на которой больше никто не жил - но Гермиона подозревала, что здесь крылась другая, неозвученная причина. Та, по которой мама каждый раз вздрагивала, когда дочь вспоминала о бабушке, и потом до конца дня ходила печальная - а утром прятала глаза, опухшие от слез. Гермиона и правда хотела побывать здесь еще раз, когда вырастет: возможно, поэтому сейчас её и занесло в такую даль. Но скорее, разумеется, из-за ба. У неё было не так уж много умерших родных, которых она знала лично, зато про ба - пусть смутно, как и обо всем в раннем детстве - Гермиона помнила, что они были близки. Что, кажется, рядом ей бывало невероятно спокойно, светло и радостно - как, пожалуй, никогда потом. Не то чтобы это делало те почти позабытые поездки к бабуле на лето всецело приятными. Было и другое - то, что память успешно вытеснила, как нечто очень грустное и сквозящее одиночеством, особенно невыносимым для ребенка. - Я ведь знаю, почему ты на самом деле убегала сюда, когда соседские дети отказывались играть с тобой. Тебе было проще целый час карабкаться вверх по скалам, чем выйти во двор и снова столкнуться с их неприязнью, верно? - мягко спрашивает ба. - От чего же ты прячешься теперь, детка? Это заставляет её вспомнить то одиночество - красной нитью-кляксой протянувшееся за ней во взрослую жизнь. - Я не могла ничего с ней поделать - с их неприязнью, - выдыхает Гермиона с сожалением, морщась, как от болезненного укола, и старушка снова качает головой, только посмеиваясь. Прямо как тогда, в детстве, когда она потешалась буквально над всем. Так, словно ни одна беда мира не стоит и слезинки. - А я ведь говорила твоей матери: скептик в пять - скептик всегда. Рада, что ты осталась верна себе, деточка, - подмечает удовлетворенно и щипает Гермиону за щеки. - Надеюсь, и в остальном тоже? Ты же не собралась всерьез помирать? Собралась ли она? Да и имеют ли, в конечном счете, её планы хоть какое-то значение? - Я устала от борьбы, ба, - признается Гермиона растерянно. - Я так устала. - Сказала бы ты мне такое в мои восемдесят пять, - отмахивается та. - Я ведь тоже пережила две войны. И ничего, осталась в твердой памяти и трезвом уме, ну, относительно, - добавляет, хмыкнув. - Мы не выбираем, в какие времена жить, Гермиона. Только что делать с тем сроком, который нам отпущен. Твой еще не вышел - так что тебе решать. Интересно, сказала бы настоящая ба что-то такое, если бы дожила до её восемнадцатилетняя, думает Гермиона с тоской. Хотя, учитывая её характер - скорее да. Или же все это просто её разыгравшееся в бреду воображение, подсовывающее далекий, но всё еще значимый образ из прошлого? Образ кого-то, кому можно довериться. На кого можно опереться, отчаянно нуждаясь в поддержке, тепле и подбадривающем слове. Кого-то родного. - Я бы хотела по-настоящему знать тебя, - признается она грустно, вторя собственным мыслям. - Повзрослеть прежде, чем ты ушла. О многом успеть спросить. - Ууу, - присвистывает старушка. Прищуривается, впиваясь в лицо внучки по-цыгански темными - намного темнее, чем у Гермионы - но неизменно блестящими лукавством смоляными глазами, и вокруг них отчетливо проступает игривая россыпь морщин. Стирает с её щек всегда шершавыми от прожитых лет и ручного труда пальцами воду, соль и печаль. Кажется, так она тоже умела делать в детстве - и тогда Гермиона считала это проявлением настоящей магии - то, как легко становилось на сердце. Тогда она, понятное дело, не знала ни о какой другой. Так что, по сути это и было для неё сущее волшебство - единственное доступное ей - и живущее в морщинистых руках и улыбках ба. - Ты слишком много времени тратишь на сожаления, детка. На мысли, что настойчиво роятся в твоей голове и жалят похуже роя сердитых ос. Забываешь, что в мире, который тонет во мраке, тебе повезло больше многих. Гермиона хмурится, представляет коридоры Мэнора, вспоминает боль и кровь, задушенные хрипы из собственного горла, смех Волдеморта, и собирается уже возразить - когда ба успокаивающе сжимает её руки: - Тебе, в отличие от тех, кого вы называете магглами, досталась магия. А с ней - знание, что сейчас происходит и почему. Откуда взялась эта война, кто её начал, на чьей стороне правда. Досталась возможность сражаться. Сделать так, чтобы твоя жизнь, в конечном счете, хоть что-то значила. Шанс, что однажды вы победите. Но ты не сможешь бороться за свет и тем более ничем помочь другим, пока сама блуждаешь в темноте, Гермиона. Так что давай, просыпайся. Она и сама знает, что должна проснуться. Что, не смотря на собственное опустошение, не хочет заканчивать все сейчас. Что не успела сделать слишком многое. - Я увижу тебя снова, ба? - спрашивает в ответ, шмыгнув носом, и снова попадает в невероятное поле озорного взгляда, что заставляет уголки губ предательски дрогнуть в ответной улыбке. - Всенепременно, детка. Но, надеюсь, очень не скоро. Я ведь и так всегда с тобой. Ладонь весомо опускается в область сердца, то откликается на него мощным - будто первым после остановки - ударом по ребрам, воющим шумом в ушах. Гермиона пытается уцепиться за теплые пальцы - но мир, и скалы, и серое штормовое небо идут креном в бок. Пошатнувшись, она делает шаг назад. За тот самый злополучный край скалы, на котором ей строго-настрого запрещалось сидеть ребенком, и летит вниз, в холод, воду и шипящую по-змеиному пену, валится куда-то сквозь них съежившимся клубком из мокрых измученных конечностей. Выныривает обратно на воздух, утягиваемая вперед непонятной мощной силой. Та протаскивает её через ветки и листья, обломки деревьев, кусты, бьющие по щекам, гнилостный запах, терн и комья сырой земли. Выбрасывает под высоченные деревья, тянущие верхушки к беззвездному небу, в темноту леса, который растет на границе между миром тех, кто ушел, и тем, куда Гермионе только предстоит вернуться. Деревья колыхаются на ветру, шумя, и шелест крон разносит между ними ожесточенно спорящие голоса, долетающие до земли. Хорошо знакомые ей голоса. - Ты обещал мне, Северус! Обещал, что сделаешь всё, чтобы защитить его, чтобы отговорить Лорда от этого ритуала, - восклицает женщина, и в её голосе больше истерического отчаяния, нежели обвинения. - Я не обещал, что преуспею. Мы оба знаем, насколько это было маловероятно. Но клянусь тебе нашей дружбой, что неоднократно пытался.. - Довольно! Слишком много пустых клятв, которые ничего не изменили, - обрывает его оправдания Нарцисса Малфой. - Если бы не она, не эта девочка, от которой ты так уговаривал меня избавиться, он бы умер, Северус! Крестраж бы убил его - а на нем практически ни царапины. - Будто это тебя расстраивает, - иронизирует зельевар. - К тому же, сама знаешь, отсутствие внешнего воздействия еще не означает, что его магия была не затронута - как и защита, установленная на его.. - Целостность защиты - все, на что мне остается уповать, ты же знаешь, - вздыхает та, прежде чем добавить, чуть спокойнее, - и, учитывая, что Драко не выглядел.. другим, скорее всего, она еще действует. - Тьма все равно меняет его, Нарцисса, - предупреждающе напоминает Снейп, - И лишь вопрос времени, когда этот процесс станет необратим. То, что ты здесь остаешься, лишь сильнее связывает твоему сыну руки. - В таком случае, мне нужно было уходить гораздо раньше, теперь уже поздно, - возражает Миссис Малфой. - Сбегу я, накажут Драко. К тому же, пострадает она, а ты знаешь, что она такое, и что это может означать для него. - Лорд не позволит ни одному из них умереть. Не после вчерашнего. Хотя не уверен, что в этом много хорошего - для обоих. - Мерлин, Северус, мы знакомы столько лет, а ты продолжаешь поражать меня безграничностью собственного цинизма, - укоряет женщина. - Ты поэтому не вылечил её лицо? Я знаю, ты не слишком уделял внимание шрамам Драко, но эти следы.. думала, что такое вызовет в тебе, как минимум, научный интерес. Снейп несколько секунд молчит, будто задумывается, а отвечая, звучит даже немного раздосадовано: - Магия, что оставила их, слишком темная - она диаметрально не совместима с её магической сущностью. Полностью извлечь её из настолько ослабленного организма - та еще задача. Ты сама видела, сколько заклинаний и зелий понадобилось, даже твоя кровь, что в общем-то и стало решающим фактором, - объясняет он наконец после затянувшейся паузы. - Разумеется, заклятие все равно оставило отпечаток. Мисс Грейнджер еще повезло, что настолько поверхностный, не затронувший внутренние органы. Позже, когда её тело окончательно адаптируется к остаточной магии, можно будет попробовать что-то сделать с этим. Но, учитывая обстоятельства, не думаю, что у неё есть шансы прожить настолько долго. К тому же, у Драко девчонку, возможно, однажды заберут - поэтому так будет даже лучше, ведь это сокращает список тех, кто захочет.. - Северус, ты ужасен, - возмущается женщина, явно не желая дослушать его предположение до конца. - Она всего лишь ребенок! - О, правда? И с каких это пор она перестала быть обнаглевшей, невоспитанной, неблагодарной девицей, заявившейся в твой дом и заморочившей голову твоему сыну? - с деланным интересом уточняет он, и не дожидаясь ответа, добавляет: - Она приходит в сознание. Я пойду. - Ты зайдешь наверх, прежде чем вернуться в школу? Драко уходил в таком состоянии, что я боюсь за него. В нем столько гнева… словно еще немного, и он забудет про все. И лично начнет мстить за неё. Лорд не терпит неповиновения, сам знаешь. - Поверь мне, ярость Драко его только забавляет, - успокаивает её Снейп. - Иногда мне кажется, что он намеренно провоцирует его на такую сильную ненависть. - Лишь до тех пор, пока он не перейдет черту, - настаивает женщина. - А она уже рядом, Северус, я чувствую. Прошу, просто поприсутствуй, если сможешь. Найди предлог - все равно в Хогвартсе Драко снова будет в зоне твоей отвественности, как генерала. - И не напоминай, - просит с очевидным недовольством, прежде чем попрощаться. - Будь осторожнее, Нарцисса. И подумай еще раз о том, что я сказал - что говорил миллион раз и все еще так думаю. Тебе нужно исчезнуть. - Ты тоже будь осторожен, - проигнорировав озвученное мнение, женщина переводит тему. - Орден не оставит попыток добраться до школы - последняя диверсия в деревне это только подтвердила. - Они слабы, - возражает новый директор Хогвартса таким тоном, будто это все объясняет. - Увидимся, Нарцисса. Передавай мой поклон Люциусу - если он ненароком узнает, что я заходил. Слова растворяются в ночи, ощущение от присутствия чьей-то - очевидно, Снейповской - магии рядом исчезает, переставая фонить, и Гермиона тянется ко второму человеку в комнате. К той, которая всё еще здесь. Тянется всем тем, что от неё осталось, всем своим существом и волей, сосредотачивает один-единственный импульс на женщине, оказавшейся рядом: Ей нужно проснуться. Ну же. Она должна. И, рвано закашлявшись, открывает глаза. Рывком в локтях садится на постели, пытаясь отдышаться и позволяя глазам привыкнуть к освещению. Те страшно слезятся, резью выдают долгие часы? дни? в отключке. Как и тяжесть в голове - такая сильная, что хочется подпереть её руками, сдавив виски, чтобы хоть как-то унять. Расплывчатая фигура светловолосой женщины, сидящей рядом в пододвинутом кресле, оборачивается к ней, постепенно обретая резкость. - Вода на тумбочке, - дает ценную рекомендацию Нарцисса, смеривая Гермиону внимательным и по-прежнему нечитаемым взглядом. В пересохшем горле скребет невыносимо, так что остается только воспользоваться этой рекомендацией. Гермиона тянется к стакану и жадно опустошает его, не задумываясь, как при этом выглядит. И так понятно, что просто ужасно. Уж наверняка не лучше, чем себя чувствует. - Сколько прошло времени? - спрашивает, заново овладев способностью воспроизводить адекватные звуки. - Где Драко? Это чем-то привлекает внимание женщины и она заинтересованно изгибает бровь, вглядываясь в её лицо: - Сегодня вечером было бы трое суток, - объясняет Нарцисса. - Драко был здесь утром, сейчас он с Темным Лордом. - Он в порядке? - уточняет Гермиона на автомате, поскольку это единственный осмысленный вопрос, который успел оформиться в её воспаленном искореженном сознании. Кажется, Волдеморт что-то пытался выяснить, копаясь в нем, прежде чем бросить её в зале до прихода Малфоя. Она смутно помнила суть этого показавшимся бесконечным сеанса легиллименции, только боль, затмевающую все остальное, ледяной пол под животом, собственные судороги и крики, слюни, слезы и кровь. Предполагалось, что после заклятия Беллы тот вечер она может не пережить. Поэтому Реддл пытался выжать из её потерявшего силы на сопротивление разума все, что могло оказаться полезным против Гарри и Ордена. Так что удивительно, что Гермиона вообще умудрилась сохранить рассудок к приходу слизеринца. - Если это можно так назвать, - сдержанно кивает Нарцисса. - Но он жив - благодаря вам. И потому я бы хотела принести свои извинения за то, в чем обвинила вас прежде. Вы спасли его. Я навсегда в долгу перед вами. Как мать. От этих слов и испытующего взгляда, не ставшего намного теплее чем раньше, Гермионе становится неловко. Интересно, ненавидит ли её Нарцисса Малфой за чувства к Драко? Ведь те - после случившегося - очевидны, хотя Гермиона и не совсем понимает, откуда женщине так хорошо известно, что произошло. Да, она позволила ему использовать силы лимы, и те защитили Малфоя от воздействия крестража, когда тот разрушался. Вот только вряд ли женщина была рада тому, что их связывало нечто большее, чем его похоть и желание отомстить, и тем более, тому, что это нечто было взаимным. Отношение в традиционных чистокровных семьях к связям с магглорожденными всегда было весьма однозначным. - Откуда вы знаете о крестражах? - спросила она, еще раз прокручивая в голове услышанный минутами ранее отрывок разговора. - Мы думали, это его тайна. Что он оберегает её. Даже от Пожирателей. Вот Драко не знал. Теперь Гермиона была в этом абсолютно уверена после того, как увидела его реакцию там, наверху. Слизеринец понятия не имел, что происходит, когда Белла принесла чашу. Не представлял, что это, в отличие от Гермионы, и, видимо, от собственной тетки. И от Нарциссы. Вопрос застал женщину врасплох. Даже отработанная отстраненно-вежливая маска дала трещину. Вздрогнув, она резко отводит глаза и поднимается. Отходит к окну, где обнимает себя руками, отворачиваясь. - Так и есть, - отвечает после затянувшегося молчания. - И потому я не могу говорить об этом. Ни с кем, кроме тех, кто является её хранителем. Есть клятвы посильнее, чем Непреложный обет. Ведь иногда ничего не стоит отдать жизнь за то, что любишь. Агония - это когда тебя лишают даже этой возможности, Гермиона. Я желаю вам никогда не узнать этого. Её слова - тихие, размеренные, лишенные эмоций. Они звучат слишком драматично, звучат так неуместно в этой комнате, в устах этой женщины, подобраны настолько странно, что не могут не привлечь внимание. Эти слова вызывают в памяти Гермионы строки из скандальной книги, опубликованной после смерти Дамблдора. Той, с которой Гарри таскался везде, скорбно и зло вздыхая. В итоге Гермиона не выдержала и тоже скоротала за глупой писаниной несколько бессонных ночей в походе.

“Агония? Это ли ощущаешь, наблюдая, как человек, которого ты любил, сдается тьме, и ничего не можешь с этим сделать? Чувствовал ли Альбус Дамблдор эту самую агонию, когда его некогда друг (или кто-то больший?) пошел по преступному пути? Ведь, по слухам, именно данный на эмоциях в юности Обет Крови долгие годы не позволял ему сразиться с Гриндевальдом лицом к лицу. Кто знает? Все мы любим секреты и домыслы, и потому, вероятно, читателю, как и мне, было бы приятно так думать. Однако, возможно, виной этому было простое тщеславие, нежелание видеть очевидное, или смотреть прошлому в лицо. А, быть может, и самая обычная трусость. Мы никогда не узнаем правду, ведь Альбус унёс её с собой в могилу - а Геллерт за стены тюремной камеры, где останется в заключении до конца своей жизни”.

Книга Скитер была поистине третьесортным дерьмом, насколько могла судить Гермиона - а в книгах она кое-что понимала, так что не оставляла попыток убедить Гарри не вестись на россказни этой интриганки, и тем более на дешевые стилистические приемчики, которыми полнился текст с целью воздействия на восприятие и эмоции читателя. Но даже она готова была признать, что пронырливая журналистка, оставаясь верна себе, изрядно попотела в процессе поиска информации ради очередной сенсации. Многие факты, пусть и чудовищно видоизмененные, как и сплетни, коих в книге тоже приводилось немало, были не слишком известны. Гермиона понятия не имеет, читала ли Нарцисса дурацкую книжонку, но отсылка слишком явная, чтобы её проигнорировать. К тому же, если вдуматься в то, о чем женщина сейчас сказала - и о чем говорила в прошлый раз, когда Гермиона потребовала от неё правду- все сходится. Она не смогла ответить Гермионе тогда. Не могла помочь сыну, даже если бы захотела. Так же как все это время знала правду о крестражах, но её заставили молчать. Очень давно. Видимо, даже раньше, чем Драко появился на свет. Вот только Гермиона никак не могла взять в толк, как все это могло быть связано, и зачем Волдеморту было посвящать в свои планы обеих сестер Блэк. - Вы не давали никакой Непреложный обет, верно? - уточняет она медленно, пытаясь сформулировать предложение так, чтобы можно было ответить честно, даже находясь под действием сильной магии. - Не давала, - коротко соглашается женщина, не оборачиваясь и продолжая вглядываться в целующую стекла сырую зимнюю ночь. “Думай”, - сказала ей Нарцисса, когда Гермиона только оказалась здесь. “Быть может, хоть ты догадаешься. Здесь нет ничего сложного” Только сложное было. Всё. О, Гермиона читала об Обетах Крови. Они были чем-то вроде легенды среди видных исследователей магии - и среди простых обывателей. В хрониках не было ни одного задокументированного случая использования этого ритуала, не говоря уже о понимании, как именно он накладывался. Писали, что это была старая, забытая магия родом откуда-то из Месопотамии. Что ни одна клятва не могла сравниться с данной на крови по силе, ведь только она физически заставляет поклявшегося сделать или не сделать обещанное, вне зависимости от его собственной воли в момент исполнения. Никто не знал, существовал ли ритуал на самом деле - ведь за последние несколько веков не нашлось никого, кто подтвердил бы его действие на себе. Наверное, они и не могли этого сделать: клятва оставалась тайной, защищала себя сама, её действие заканчивалось лишь после смерти того, кто её принес. Значит ли, что Нарцисса не могла говорить с ней о крестражах, потому что была одной из них, обреченных на молчание и повиновение? Но сейчас она явно оставалась рядом с Гермионой с какой-то целью, верно? - Лорд узнал, что мы искали и зачем, - озвучивает Гермиона собственные догадки, прекрасно отдавая себе отчет, что её сейчас внимательно слушают. - Узнал, и потому решил вобрать крестраж в себя. Собрать душу назад еще сложнее, чем разломать - и потому он не мог сделать этого самостоятельно. После этого он стал сильнее и в какой-то мере перестраховался. Ведь, если ребята не справятся, рано или поздно они передадут информацию в Орден и на поиски будут брошены все силы наших. Возможно ли, что он захочет вернуть остальные крестражи так же? Разумеется, Нарцисса не отвечает ей. Но и не возражает, давая сказать, говорит единственным, что ей доступно. Молчанием. И это молчание весьма показательно, на самом деле. Ведь оно ощущается как бессловное подтверждение её выводов. - Я не знаю, переживет ли мой сын еще одно подобное… изъятие, - дергает плечом женщина. - Не говоря уже о том, что будет с ним и со всеми нами, если Темный Лорд снова приобретет хотя бы часть той силы, которая была у него в восьмидесятые. Оборачивается, чтобы встретиться с Гермионой прямым взглядом. Накладывает заглушку, прежде чем понизить голос почти до шепота. - Поэтому я хочу того же, чего и вы. Осколок должен быть уничтожен раньше, чем он попадет к Тёмному Лорду. Вы должны помешать Драко выполнить его новое задание, Гермиона. В ответ девушка непонимающе хмурится. Заправляет взъерошенные волосы за уши и медленно свешивает ноги с постели - тело отказывается слушаться после пыток и нескольких суток во сне. - Осколок? Один? Мы думали, их больше, - переспрашивает, но без толку, потому что Нарцисса в ответ на это лишь беспомощно закусывает губу и сверкает глазами. Понятно, думает Гермиона мрачно. Так ей ничего не узнать. Но пометку в голове делает, сомневаясь, что женщина просто оговорилась - это было слишком важно. - В любом случае, вряд ли я что-то смогу сделать, находясь здесь, Миссис Малфой, - резюмирует с мрачной иронией. - Если, конечно, среди этих склянок нет чего-то настолько взрывоопасного, что хватит на побег из поместья в пижаме и полуобморочном состоянии. Пальцы ног нашаривают тапки, а взгляд ложится на столик, весь уставленный пузырьками лечебных зелий и мешочками с разными ингредиентами. - Вы возвращаетесь в Хогвартс. Новость выбивает из Гермионы весь дух и всю пробудившуюся было спесь. Она так и замирает с нашаренной на тумбочке резинкой для волос в руке. - Вы шутите? - недоверчиво уточняет в итоге. Не позволяет себе всерьез думать об этом. Радоваться. Иногда слишком страшно позволить себе надежду. - Министерством выпущен указ, обязывающий всех несовершеннолетних волшебников, в том числе магглорожденных, вернуться в школу для завершения обучения и определения их роли в магическом сообществе, - ровным тоном цитирует Нарцисса содержание нового закона, - в обратном случае это будет расцениваться как прямое нарушение правопорядка и караться как преступление. Строго и без исключений. Так что это затрагивает и вас обоих. К тому же, как я уже сказала, у Драко будет еще одно поручение в Хогвартсе. - Он там, да? Крестраж? Это должно быть что-то, связанное со школой, с основателями. Я видела изображения этой чаши прежде, она принадлежала Падме Пуффендуй. Значит, остается Когтевран и Гриффиндор, но скорее первое, - размышляет Гермиона вслух. - Но почему он не может сам забрать крестраж? Зачем поручать это кому-то? Тем более, что-то настолько важное? Разве что, Лорд сам не знает, где именно тот находится. Или ему, по какой-то причине, его не достать. - Осторожнее, - мягко предупреждает её Миссис Малфой, предсказуемо игнорируя слова Гермионы, пока наблюдает за её несмелыми попытками встать. - Возможно, вам следует еще немного окрепнуть. Чуть покачнувшись, Гермиона удерживает себя за изголовье кровати и отрицательно мотает головой на это предложение. Она чувствует себя нормально, за исключением легкой слабости и гудящей головы - что удивительно, учитывая, через что прошел её организм за последние дни и недели. Всё же профессор Снейп удивительно талантливый медик, думает она, вспоминая багровые реки крови в закрытом туалете для девочек год назад. Его тихие слова, лечащие формулы, звучащие эхом словно древняя песня. Раны, как ей тогда казалось, несовместимые с жизнью, но медленно затягивающиеся на теле Драко под её трясущимися от ужаса руками. - Вы поэтому попросили профессора вылечить меня? Думаете, я смогу опередить Драко? Найти крестраж раньше? Его не так-то просто уничтожить, тем более без палочки, - негромко напоминает она. - Сомневаюсь, что мне и её выдадут. Да и вы, как я понимаю, не можете подсказать мне, где именно искать. - Мне не пришлось никого просить - Темный Лорд вызвал Северуса в Мэнор сразу после ритуала и отдал приказ сам, - предсказуемо уходит от ответа Нарцисса. - Только не обольщайтесь, Гермиона. Вы живы не потому, что он обещал что-то Драко. А лишь потому что сами все еще полезнее ему живой. Не то, чтобы Гермиона обманывалась. Волдеморт не выглядел как кто-то, придающий значение данному слову, тем более, кому-то из своих слуг, которых он ни во что не ставил. К тому же, без её присутствия и магии еще один подобный ритуал будет невозможен. Силы, запечатанные в крестраже и охраняющие его от воссоединения с изначальной душой, были неподвластны обычному волшебству и жаждали вырваться на волю, поглотив все вокруг. - Магия земли может восстанавливать то, что тьме не под силу. То, что было ею разорвано, - бормочет девушка, доплетая косу. Неровной походкой идет к шкафу, собирается по дороге задержаться у зеркала, чтобы оценить масштаб бедствий. Проверить еще кое-что, что не дает покоя с самого момента пробуждения. Нарцисса окликает её на полпути - практически виновато: - Не думаю, что вы готовы к тому, что увидите там, Гермиона. Мне жаль. Пусть так. Гермиона не дает себе времени еще больше испугаться - это проще. К тому же, очнувшись, и увидев собственные руки, она смутно догадывалась, что в зеркале её ждет что-то похожее. И все же. Ох. В чем-то женщина оказывается права. Шрамы испещряют её кожу - везде, где та не скрыта одеждой или волосами. Тонкие, розоватые, повторяющие россыпь сосудов и вен отметины змеятся по подбородку и вискам, вдоль ключиц, по предплечьям, расходятся к пальцам от запястий. Гермиона приближает лицо к стеклу, всматриваясь. Касается и ведет пальцем по коже вдоль одной из лиловых линий. Проверяя то, что уже подтвердила в случае с ладонями. Хотя бы не больно. - Северус сказал, что они станут бледнее, побелеют, - видимо, Нарцисса ждет, что у нее случится истерика или что-то вроде того. И потому делает попытку так успокоить. - Возможно, однажды получится их свести, но должно пройти время. Много времени. - Которого у меня, скорее всего, не будет, - хмыкает Гермиона, изучая кровавый узор на собственном лице. - Да, я слышала эту часть, спасибо. Но, знаете.. С удивлением отмечает у себя отсутсвие сильных эмоций по этому поводу - лишь легкую горечь и странное, нездоровое удовлетворение. Оно нашептывает, что боль и ужас, пережитые накануне, не могут пройти бесследно. Это, пожалуй, было бы неправильно. Следы на ее коже рассказывают историю, которой нечего стыдиться. Служат напоминанием, что она выжила. Что выбрала жить и бороться дальше. - ..это мы еще посмотрим, - договаривает Гермиона, криво улыбнувшись своему отражению. - Говорите, они приняли новый указ? Не глядя, достает из гардероба комплект одежды. Бросает его на кресло, чтобы потом надеть. Снова поворачивается к Миссис Малфой: - Прямо, как тогда. Дальше будет хуже. Я это видела, - на вопросительный взгляд хмуро поясняет: - Ваша бабка показала мне, как все будет происходить. В своем камне. Прежде, чем умереть. Так все начиналось в школе и тогда, с самого простого. Загнать всех в одно местно, заставить следовать правилам. Убрать несогласных, других - наказать публично. Перевоспитать всех, кого можно. Шантажировать родителей детьми - и наоборот. Все то же самое. - Выходит, вы знаете, что случится? - неверяще уточняет женщина, встрепенувшись. Подается вперед, и сдержанное лицо озаряет искренняя надежда, делая его невероятно прекрасным. Юным. - Что будет с Драко? Гермиону накрывает усталость. - Не это, - вздыхает она. - Его не было там. Ни Драко, ни вас, ни Люциуса. Той версии будущего уже не существует, потому что там все вы были мертвы. Эйрлисса спасла вас, Миссис Малфой. Заставила меня поменять решение, сделать другой выбор однажды. В остальном же, я не знаю, изменилось ли хоть что-то. Она оставила мне часть своих сил, но даже это в итоге сыграло Лорду только на руку. - Возможно, силы еще помогут тебе, - снова звучит как попытка утешения, но Гермионе оно не нужно. Ей нужна информация - хоть какая-то. А Нарцисса не может её дать, пусть и очевидно, хотела бы. Они в тупике. Звук открывающихся дверей прерывает очередное неловкое молчание. - Мама, - коротко здоровается Драко, быстрым шагом проходя внутрь, и резко замирает, обнаружив Гермиону посреди комнаты. - Грейнджер, - добавляет он с легким недовольством, но на лице читается плохо скрываемое облегчение. - Какого Салазара ты встала? Тебе нужно.. - Я в порядке, - мягко перебивает его Гермиона, и её рука взлетает в воздух на автомате - просто чтобы опуститься ему на локоть. Прикоснуться. Поверить, что он жив. Убедиться, что те страшные сущности в зале не забрали его с собой. Не разорвали на части. - Ты? - спрашивает она коротко осипшим вдруг голосом, потому что не находит слов. Потому что они не одни. Потому что это единственная слабость, которую можно себе позволить. - Просто великолепно, - фыркает Драко с показным ехидством, но его глаза горят огнем. Затягивают. Гипнотизируют. Он разрывает их зрительный контакт с видимым усилием, отворачивается к матери. - Снейп ушел в Хогвартс. Приходил сейчас отчитаться Лорду, что его работа с ней закончена, - сообщает, прочистив горло. - Нас ждут в школе в ближайшее воскресенье. Девчонка Лавгуд, по всей видимости, тоже едет. - Попрошу эльфов собрать твои вещи и сообщить ей, - кивает Нарцисса, помрачнев. - Пообедай с нами завтра? Люциус настаивал. Я так понимаю, ты свободен. - Ну, если хозяин поместья настоял, куда я денусь, - яда в словах её сына хватило бы на разъедающее зелье, не меньше. Впрочем, снова быстро становится серьезным. - Спасибо, что побыла с ней. Если я и буду завтра, то это для тебя, не для него. - Ты всегда можешь на меня рассчитывать, - напоминает ему Миссис Малфой, вздохнув. - И мой сын прав, Гермиона. Вам бы отлежаться. Не думаю, что в Хогвартсе для вас сделают поблажки, - в голосе Нарциссы звучит строгость, которой не было еще несколько минут назад. Уходя, ничего не добавляет. Прикрывает за собой дверь, оставляет в комнате ненавязчивый шлейф цветочных духов и полную сожалений и невысказанных тревог тишину. Драко ничего не делает, чтобы её нарушить, пока медленно снимает мантию и вешает ту на спинку кресла. Гермиона наблюдает за ним, не шелохнувшись и, кажется, даже не дыша. Его взгляд раненый, взгляд жжется, скользит по ней с остервенением отчаявшегося и спасенного, с цепкостью погибающего. Его взгляд кричит в тишину комнаты, и Гермиона знает, что её собственный кричит в ответ. Темная тяжелая ткань с шелестом опускается на бархат изголовья. Два бессловных шага назад к ней. Как будто даже неуверенно протянутые вперед руки. - Иди ко мне, - зовет Драко, умудряясь сочетать в одной фразе и приказ, и приглашение, и что-то, так сильно походящее даже не на мольбу, нет, скорее - на молитву. Гермиона всхлипывает и бросается навстречу, позабыв о ломоте в теле, что, кажется, еще мгновением ранее сковывала движения. И когда его ладони смыкаются на её лопатках, а губы оставляют мелкие поцелуи на щеках, она, наконец, позволяет себе рассыпаться.

конец второй части