Eiswein

Ты меня околдовал —Ты во всех моих снах. Я начинаю чувствовать, что это болезнь: Когда закрываю глаза, то вижу тебя. И любить — это пытка. Ты овладел мной, Пробрался глубже, чем мог себе когда-либо представить. И я чувствую, что болен, Потому что когда закрываю глаза, то вижу лишь тебя. Свободный перевод Amber Run — Worship

      — А презентация оставляет желать лучшего, Олаф, — как бы между делом заметил я, глянув на часы.       — Иди в жопу, Поттер, — хмыкнул тот. — Разве тебе уже не пора?       Дверь открылась, и вошёл Северус, окинув кухню суровым взглядом:       — Я думал, что у меня работают люди, а оказалось — черепахи. Второй столик уже полчаса ждёт сардины, четвёртый — консоме. Джонс!       — Уже, — Гестия вытерла край белого блюда, поправив листик базилика, и оставила его в окне раздачи. Тарелка тут же исчезла.       — Я занят подготовкой моцареллы на вечер, — вклинилась Тамсин. — Олаф?       — Олаф? — Гестия глянула ему через плечо, пока тот переворачивал лакедру.       — Пять минут, — коротко отрезал Андерсен. — Бен, что ты там возишься?       — Две минуты, — парировал тот, насвистывая что-то.       — Целых семь минут было семь минут назад. Что с вами сегодня? — поинтересовался Северус в попытке проявить терпение. — Что с ними? — тут же обратился он к Гестии почти что по слогам.       — Механизм засбоил, — сказал Олаф, скосив взгляд на меня.       — Поттер? — Снейп удостоил меня пристальным вниманием цепких глаз. — Идём-ка со мной.       Я вздрогнул, но не стал задерживаться, последовав за ним, а последнее, что услышал в свою сторону — это недовольное бурчание Олафа:       — Как за месяц взлететь от стюарта до повара, а, Джонс?       — Ты бы лучше с тем же усердием руками работал, с каким языком чешешь, — парировала та.       Нахмурившись, я не стал оглядываться и уж тем более возвращать колкость Андерсену.       Чего уж тут скажешь? Да и повышение было не столь быстрым и крутым, как тот намекал: от стажёра, который убирает, моет, чистит и обрабатывает овощи и фрукты, до заготовщика, который подготавливает мясо и рыбу, разбирая на составные, а также маринует и передаёт поварам. Важная роль, естественно. Да и жаловаться в подобной ситуации — грех: будучи совсем ещё новичком, я получил свой золотой билет. Однако Северус ненавидел все мои речи про удачу, утверждая, что моё блюдо было оценено по достоинству и фортуна здесь совершенно ни при чём. Поэтому амбициями я всё же оброс, и Олаф это чувствовал, по всей видимости. «Завидует он, — шептала Ромильда. — Тебя же Снейп привёл. Лично. Понимаешь, что это значит?» Я лишь пожал плечами в ответ: понимал, само собой. Вот только сомневался, что всё будет именно так.       По истечении года Северус собирался вернуться в столицу, а один из линейных встал бы на место су-шефа. Как я мог даже заикнуться о чём-то подобном? Это место заслуживал Олаф или Бен, или Тамсин… — у Северуса было шесть достойных кандидатов.       Но я же упоминал об амбициях? Меня тянуло на это место, хоть умом я и понимал, что умение готовить — это ещё не всё. А я и в этом едва ли балансировал на первой ступени. Тем более тот же Снейп здесь находился больше в роли менеджера, потому что для шеф-повара, как и для су-шефа, навыки организатора были ничуть не ниже по шкале важности, чем кулинарные. Это было два в одном, и мне многому предстояло ещё научиться. Поэтому, вопреки сладким грёзам о месте су-шефа, я просто лелеял надежду занять освободившееся после чьего-либо карьерного роста место.       — Так что у нас за проблемы? — вклинился в мои раздумья голос Снейпа.       — Свежесть сырья не соответствовала, и мне пришлось начать заново. Я указал это в чек-листе и связался с поставщиком. Он обещал, что этого больше не повторится.       — Ошибки начинаются с малого. Заменить, — категорично заявил Снейп. — Что с поставкой?       — Отослал обратно, пришлось закупиться на рынке.       — Мог бы послать Акерли, — заметил Снейп, заведя руки за спину.       — Это моя ответственность.       — Мне что, заменить и стюарта, раз ты ему не доверяешь?       — Нет, но вторая ошибка за день стала бы фатальной. Хотел перестраховаться, — изрёк я, расстёгивая двубортную куртку.       — Вот, — внезапно указал Северус подбородком в сторону дальнего столика около окна. — Сделай что-нибудь с этим — разорится ведь.       Я заметил светлую макушку, склонённую над неизменной чашкой кофе на столе.       — Мы с ним даже не знакомы.       — А неплохо бы, кроме скайпа, общаться ещё и с живыми людьми и посещать другие мероприятия, помимо работы, — невинно протянул Снейп, будто ни на что не намекая, а затем многозначительно глянул на меня.       — Северус? — позвали со стороны.       Вектор стояла чуть поодаль, постукивая носком туфли, и явно была чем-то недовольна.       — И пяти минут не дадут отдохнуть, — жалобно прошептал Снейп, приветливо ей помахав.       Едва заметно улыбнувшись, я проводил его спину взглядом и направился в раздевалку.       Намёк был услышан и принят к сведению, но мне, по правде говоря, хватало вечерних разговоров с Роном и Гермионой, а также субботних посиделок в компании коллег. Усложнять я ничего не собирался.       Когда я получил практику на полгода, я был безмерно счастлив, пока не узнал, что проходить её придётся в новом ресторане Северуса — «Prophecy». Инаугурация ресторана, конечно же, состоялась в Провэнзе.       Совпадение или судьба?       Прошло уже достаточно времени, а само название городка по-прежнему будоражило, отзываясь внутри чем-то тупым и ноющим, и моим первым порывом было отказаться, однако Гермиона удержала от опрометчивых действий двумя словами: «Хорошенько подумай». И я подумал, спустя неделю поняв, что веду себя как-то по-детски. Сколько людей расстаются каждую грёбаную секунду? Да миллионы! Ведь не я один такой особенный и невезучий… Вряд ли все они переезжают в другой город, а потом обходят то или иное место стороной в предвкушении встречи и в страхе перед воспоминаниями.       Нужно было перерасти это, и я сделал шаг навстречу своим демонам, сказав «да» и подписав контракт. Северус был доволен: между нами установились весьма странные отношения. Да и мои ожидания оказались весьма далеки от реальности: на кухне тот никогда не повышал голоса, не позволял себе терять хладнокровие или как-то ущемлять студентов, даже если у тех всё валилось из рук, а соус был похож на радиоактивное топливо. И только рядом со мной он позволял себе с виду невинные замечания, которые, тем не менее, имели иногда ироническую подоплёку, иногда — шутливую, что на мгновение обозначало прореху в чужой отстранённости — прореху, через которую я и пробрался внутрь панциря Северуса Снейпа.       Я даже не заметил, как в один момент мы ведём беседу, попутно шинкуя овощи, в другой — шутим, в третий — я пишу ему сообщение, в четвёртый — называю его своим наставником, в пятый — он не возражает, в шестой — вручает билет на мастер-класс всемирно известного кондитера Ролана Розье, посчитав, что мне это пойдёт на пользу, в седьмой — мы с ним обедаем, попутно обсуждая новое меню Bel Mondo... Этих моментов было множество, и я, признаться, не искал тайного смысла в обретённой дружбе с этим весьма неординарным человеком: просто некоторые люди сходятся характерами. Меня больше удивило то, что моё отношение к Снейпу имело общие корни с чувствами к Сириусу: доверие и комфорт. Мне даже казалось, что эти двое поладили бы, познакомь я их. Однако со стороны наша внезапная дружба, естественно, выглядела несколько странно, о чём не забывала упомянуть Гермиона.       «Ты собираешься наступить на те же грабли?» — спросила она как-то, а я никак не мог взять в толк, о чём идёт речь, пока Рон со вздохом не пояснил: «Она убеждена, что ты переключил своё внимание на Снейпа в попытке выбить клин клином». Я тогда несколько опешил, а Гермиона, словно защищаясь, предположила: «Просто всё это странно выглядит, ты разве не видишь? Вы с ним знакомы от силы три месяца, а ты уже говоришь о нём, будто он твой родственник или…» «Или кто? Любовник?» — усмехнулся я. Подобные инсинуации откликнулись горечью: мне понадобилось меньше месяца, чтобы бесповоротно влюбиться, так почему же я не мог завести дружбу с кем-то за столь короткий срок? «Не обращай внимания, — насмешливо шепнул Рон, повиснув на моём плече. — Она просто ревнует к твоему новому другу. Ты отменил наши посиделки…» «Потому что ухватился за шанс, что мне предоставил Северус», — возразил я. «Я-то понимаю, а вот она увидела в этом способ отдалиться. Пройдёт», — уверенно кивнул тот и вздохнул, когда Гермиона окинула нас мрачным взглядом.       Вскоре она и правда смирилась, поняв, что между мной и Северусом действительно довольно-таки странные отношения, — кто он, а кто я на кулинарном Олимпе, — но весьма далёкие от её первоначальных представлений. Впрочем, другие студенты тоже не приветствовали такую динамику, называя это поощрением, на что Снейп, к моему облегчению, не обращал никакого внимания. «Если я кого-то из вас выделяю, то имею на это полное право. Ещё будут какие-нибудь вопросы?» — сказал он как-то, приостановив на кухне все процессы. И, несмотря на это, я был спокоен, когда «выиграл» стажировку — тот самый золотой билет, — потому что голосовали за блюда совершенно посторонние люди — профессионалы своего дела. И именно поэтому я не имел права сваливать всё на удачу, как неустанно бранил меня Снейп.       Что ж, Северус был несколько озадачен тем, что я взял паузу на неделю, решив повременить с принятием решения, однако лезть в душу не стал, а я не стал рассказывать ему о причине моих сомнений.       А причина была весомая: я до сих пор удивлялся тому, как мне хватило сил вытерпеть весь август. В ту ночь я нашёл Рона с Гермионой и попросил их отправиться со мной домой и помочь собрать вещи. Оба лишь кивнули, ничего не спрашивая по пути, и я был благодарен за проявленную тактичность, так как не собирался размазывать слюни и сопли по лицу, жалуясь им на несправедливость судьбы — мне вообще не хотелось говорить. Им же этого хватило, чтобы понять моё настроение и не наседать лишний раз. Рон лишь держал руку на моём плече, словно в страхе, что я или сбегу, или врежусь в какой-нибудь столб. А когда мы оказались в домике, и я увидел, что те тоже стали доставать свои чемоданы, резко остановил их: «Не стоит. Вам лучше остаться здесь». «А куда собрался ты?» — встревоженно спросила Гермиона. Я и правда не знал куда, пока не набрал номер Кассандры: «Ты дома?» «Что-то случилось?..» — вопросом на вопрос ответила Ваблатски. У неё и правда был встроенный радар проишествий, и моё молчание она поняла правильно, тут же назвав свой адрес. «Комнату сдашь?» — с порога спросил я, даже не представляя, есть ли у неё вообще свободные комнаты. «Разве что чулан под лестницей», — усмехнулась она, пропуская внутрь.       «Чулан» — оказалось вольным приуменьшением: то была небольшая комната под самой крышей, но старинные деревянные балки и скос дарили ощущение своего рода мансарды. Помню, как сидел в прострации прямо на чемодане, пока не зашла Кассандра, оставив стопку чистого постельного белья на небольшом письменном столе, и не заявила: «Я бы предложила тебе чаю с печеньем, но у меня есть и коньяк. Хочешь?»       Что ж, свой день рождения я закончил в чужом доме, просматривая какую-то сопливую мелодраму с едва знакомой мне девушкой, закусывая коньяк печеньем, пока в голове не осталось ни одной дельной мысли. А на следующее далеко не радужное утро телефон разбудил меня воплями, извещая о множестве пропущенных звонков: от Рона, Гермионы, Драко… И ни одного от Тома.       Ну надо же.       «Так тому и быть», — подумал я в тот момент; подумал, что раз я собирался поселиться здесь, то наши встречи должны были свестись к минимуму. Но это осознание далось мне чертовски сложно, а Том, как назло, заменил Питера на целый месяц и постоянно маячил перед глазами: следил за мной, постоянно цеплялся, как бы далеко я ни отходил — на противоположный ряд, на другой конец виноградника, на другой, блядь, виноградник! — как бы идеально всё не выполнял… Он продолжал писать, а мне приходилось выключать телефон и прятать его подальше от себя, лишь бы не дать слабину. И всё равно пальцы тянулись, пока однажды я не доигрался, уронив мобильный в раковину. И, увы, тарелка с рисом не сработала.       Вроде бы я понимал, что не виню его — просто не могу, — потому что он мне ничего не обещал, потому что я сам полез на рожон, потому что сам заткнул его в постели, подумав, что, что бы он ни хотел мне сказать, я просто не хочу этого слышать… Я ведь сделал свой выбор, так почему в тот момент мой мозг воспринял увиденное как предательство?.. Почему я не смог сделать вид, что ничего не видел, что ничего не произошло? Почему не смог остаться в том доме? Почему решил последовать поговорке: с глаз долой, из сердца вон?       Я помню, словно это было вчера, как он забрался в трактор и заблокировал дверь в попытке поговорить со мной. Я же подумал, что просто не выдержу, что едва затвердевшей вокруг меня брони не хватит, чтобы выдержать и не треснуть под натиском того, что он собирался мне сказать. Слишком рано и слишком тяжело — мне было чертовски страшно в тот момент. Возможно, это поступок труса, когда не хочешь ничего знать в страхе, что истина может причинить больше боли, чем блаженное неведение, но решение пришло ко мне внезапно: лучшая защита — это атака. И я вновь обезопасил себя, заткнув его чередой откровений. А теперь не знал, были ли наши отношения ошибкой, как я неустанно повторял, или то, что я отгородился, отказавшись выслушать его?       Возможно, я просто не мог трезво мыслить и отделить себя от своих эмоций. Тот период я помню весьма смутно: весь август меня словно лихорадило. Вот я просыпался и вновь грезил, утопая в обрывках реальности, чтобы на следующее утро почти ничего не вспомнить. Так было и с ошмётками меня, что заново сшивались, пока я старался — очень старался — оставаться в стороне: я даже не прочь был вкалывать больше, чем полагалось, оставаясь лишние два-три часа, лишь бы вымотать себя и вернуться домой только ради сна — спасительного забытья.       И даже это Том попытался отнять. Я помню, как нас внезапно собрали к ночи, чтобы проверить систему полива, так как за зиму после механического сбора и множества работ на тракторе могли образоваться пробоины. Том сразу отправил Гермиону с Роном восвояси, и я вновь ощутил себя потерянным, понимая, что не знаю, как мне теперь избежать надвигающегося тучей разговора.       «Посмотри на меня», — почти что приказал Том, и я посмотрел, чтобы следом услышать: «И долго будет длиться эта холодная война между нами?» — «Вы об этом позвали меня поговорить посреди ночи?» «Прекрати мне выкать», — вздохнул Риддл, сделав шаг ко мне, отчего моим первым порывом стало бежать куда глаза глядят, но я замер, как кролик перед удавом. «Я ведь немногого прошу, Гарри. Просто поговорим, пока заняты делом», — как-то устало и даже отчаянно попросил он, и на мгновение у меня появились сомнения, но те тут же рассеялись, стоило только услышать следующую фразу: «То, что ты видел, — я знаю, как это всё выглядит…» А дальше я уже не слушал, ускорив шаг и вскоре оказавшись на соседнем ряду.       Знал он, как это выглядит… Знал, чёрт его побери! Знал! «Да ни черта ты не знаешь», — хотелось мне кричать в ответ. Душной летней ночью злость дрожью пробрала до костей, и я стиснул зубы, понимая, ради чего всё это затевалось. «Мистер Риддл, займитесь этим сами. Можно было и днём всё проверить. Ночного тарифа у Вас нет, насколько я понимаю», — едва ли не вежливо заявил я, всучив ему флажки, и ни разу так не обрадовался наличию собственного транспортного средства, решив, что обязательно должен приобрести мотоцикл на постоянной основе, вопреки яростным крикам Альбуса о том, что это «опасно» и что он не позволит мне гонять на куске металлолома без крыши. Что до Тома, то я не желал слушать объяснения в стиле: «Это не то, чем могло показаться. Ты всё не так понял… Мы с ней всего лишь друзья. Свадьба? А что свадьба? Когда это брак был помехой чему-либо?» И каждый последующий раз, когда я мысленно воспроизводил эти слова, понимал, что был прав: произошедшее было ошибкой.       Моей ошибкой.       Можно было мысленно установить некое перемирие: мы с ним воспользовались друг другом и разбежались ввиду несовместимости наших интересов. Звучало слишком сухо, конечно, если вспомнить, чего мне только стоило уговорить себя воспринимать всё именно так, выдворив на задворки сознания почти всё, что он порождал во мне, а также мысли о предательстве, вспыхнувшую, да и не утихавшую ни на мгновение ревность после того, как Рон шепнул: «Я видел ту блондинку. Они вроде съезжаются». Гермиона шикнула на него тогда, но я понимал, что эта информация была подобно раскалённому железу, прижёгшему рану. Тем не менее, как бы я себя не убеждал, воздвигнув алтарь своему терпению и выдержке, в самый последний вечер надежда всё-таки блеснула.       Намеченная вечеринка по окончании стажировки слегка передвинулась, и мы собрались в квартире Кассандры, успевшей стать мне временным и весьма уютным убежищем. Сама же Ваблатски в тот день взялась подменить друга на ночной смене и, пожелав нам хорошенько повеселиться, покинула квартиру. И тогда я увидел на лестничной площадке Тома.       Он стоял, привалившись к стене, и смотрел на меня немигающим мутным взглядом.       Понимание, что, возможно, это наша последняя встреча, подстегнуло бурлящую смесь чувств. В тот момент мне показалось, что я готов всё забыть и, как бы ни банально это не прозвучало, готов всё простить. «Я скучаю по тебе», — хрипло выдавил он. Внутренности скрутило, сердце ёкнуло, замедляясь, а затем, казалось, и вовсе остановилось. Если бы я мог в тот момент записать ту фразу, я бы сделал это незамедлительно. Хорошо, что такой возможности у меня не оказалось, потому что в следующий миг я понял, что Том изрядно пьян — его сильно шатало. Чужое состояние опьянения меня, напротив, мгновенно отрезвило, и надежда тут же угасла, оставив неприятный осадок после себя.       Говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, но истинное значение для меня было лишь в стимулах, а главным здесь являлся страх. Если ему пришлось надраться, чтобы сказать эти три слова, значит, я бы этого никогда и не услышал, будь он в трезвом состоянии. Неоспоримый и прискорбный факт, не более.       Я мысленно простился с ним, вызывая такси, и простился чуть позже, глуша всё, что попадалось на глаза, лишь бы рука не потянулась к телефону, лишь бы не поступить так же, как он: надраться, взять такси, отправиться к нему, обнимать, целовать и говорить всякие глупости, что накопились у меня за целый месяц молчания. Ведь он мне не откажет — в этом я был уверен на сто процентов.       Однако Драко отнял у меня бутылку и затащил наверх. «Ненавижу, что тебе из-за этого мудака так хреново, — шепнул он, завалившись рядом, и посмотрел на меня, неуверенно поинтересовавшись: — Наши отношения… так же болели, Поттер?» «Не-а», — повернулся я набок, и даже будь я трезв, то ответ остался бы прежним. «Ну ты и козёл, — беззлобно хмыкнул Малфой, толкнув меня в плечо. — Мог бы соврать ради приличия». «А зачем?» — поинтересовался я, ощущая, как язык заплетается, да и мысли тоже. Я просто не видел смысла скрывать правду, да и какой был смысл в боли и в её категоризации: больше или меньше, сильнее или слабее?       Да, в какие-то определённые моменты мне было довольно-таки хуёво (да, я даже сорвался, завалив триместр), и тем не менее не было ощущения эмоционального апокалипсиса, внутри всё не полыхало адским пламенем и меня не скручивало в баранку, стоило только вспомнить о нём. Я, конечно же, не хотел его видеть, просто потому что Малфой стал синонимом проблем в моей жизни, но не страшился нашей встречи в универе, как переживал каждое утро, подъезжая к рабочему месту.       С Драко всё было совершенно по-другому: сильно, но по-другому. И отношения просто не должны «болеть» — как раз этому меня научил Малфой. Однако здесь было необходимо сделать оговорку, ведь между мной и Томом не было никаких отношений, и болело то, что могло бы быть, но так и не произошло.       Мне почему-то вспомнился один из любимых фильмов Джинни, который она заставляла меня смотреть каждое Рождество, — «Звёздная пыль». Наверное, в тот момент я ощутил себя Тристаном, на руках у которого вместо частички звезды оказалась одна лишь звёздная пыль. Только бежать мне было некуда и исправлять тоже нечего. И на следующий вечер, когда он привёз к автобусной остановке Рона и Гермиону, я остро это ощутил.       Руки дрожали, и я жалел, что убрал чемодан, поэтому вцепился в лямки рюкзака и стал их оттягивать, однако, к моему облегчению, голос звучал ровно, когда я в третий раз с ним попрощался, теперь уже устно. Тома передёрнуло, а я не стал дожидаться взаимной любезности: каждая секунда, что я находился там, была на счету — каждая секунда натягивала струну внутри, готовую вот-вот лопнуть, чему я не мог позволить случиться, стоя на финишной прямой. И тем не менее, сев на своё место, я так и не смог оторвать взгляда от него, наблюдая, как Тому не терпелось убраться оттуда; наблюдая, как он хлопнул дверью машины и газанул, будто выполнив дневную квоту благотворительности и теперь опаздывая куда-то… или, точнее, к кому-то. А к кому именно — я мог себе представить.       Всю дорогу домой я, как Гензель, вместо хлебных крошек оставлял частички воспоминаний на пути, частички себя и этого лета, мысленно прощаясь не только с Томом, но и с самим собой — с той версией, что просуществовала столь недолго.       Конечно же, это было самонадеянно с моей стороны. Все мы мечтаем истлеть и фигурально возродиться, но, увы, нельзя сделать это по щелчку пальцев. Поэтому возвращение в город отчасти помогло мне в этой сложной миссии, а отчасти — всё только ухудшило.       Я стал безумно по нему скучать.       Проклиная каждый день, что мне приходилось работать под его началом, мне до скрежета зубов стало этого не хватать. И я воспитал в себе старо-новый вид мазохизма: заходил на его профиль, разглядывал новые фото, читал комментарии, смотрел сторис и подпитывал сгусток из боли, волнения и страха, а тот становился всё кровожаднее, стоило мне вернуться мыслями к Тому и к его предстоящей свадьбе. Лишь на кухне я обретал своего рода покой и в моих мыслях не оставалось места не для чего иного: было лишь рабочее место, ингредиенты, инструменты и конечная цель. Я начал готовить по двенадцать часов в сутки: приходя домой после курсов, пробовал, экспериментировал с новыми вкусами и прибегал к классическим комбинациям — оттачивал свои навыки.       Дед, естественно, недоумевал. Он с изумлением смотрел на обилие блюд: от самых простых закусок до сложнейших десертов. «У нас шведский стол, что ли?» — спрашивал Альбус. Иногда, конечно, бурчал про «синдром взбесившейся домохозяйки», чаще — уминал часть с аппетитом, а потом жаловался на четыре лишних килограмма, которые показали утром весы. С моих же костей, наоборот, часть веса соскоблилась в никуда: я много пробовал, но реже полноценно питался. Не было времени, как бы удивительно это ни звучало для человека, работающего с едой весь день. Да и желания тоже не было.       Однако, сколько бы я ни готовил, принимая душ, ворочаясь в кровати или направляясь на курсы, я неизменно занимался самоистязанием: возвращался и мыслями, и глазами к Риддлу. Для меня это было ново: расставшись с Малфоем, я удалился из всех сетей и уж тем более не просматривал его страницу. Тогда я попросту не видел в этом смысла, теперь же смысл был очевиден: собственноручно хлестать себя по едва зажившим ранам. Чистой воды мазохизм.       Стянув шапочку, я вздохнул, прислонившись лбом к стене на мгновение, и усмехнулся.       Воспоминания не поддавались контролю: они могли выбить меня из колеи буквально везде. Стоило услышать какую-нибудь песню, почувствовать знакомый запах… Иногда, заметив что-то, я замирал как истукан. Это доходило до смешного: например, сегодня утром меня парализовал вид винограда на рынке. В супермаркетах зимой тот продавался в специальных коробках, на рынке же лежал в небольших бумажных пакетах… Я не смог сдвинуться с места, застыв перед прилавком словно дебил, и разглядывал спелые грозди, переносясь мыслями в знойные объятья лета. И не только лета. Мурашки пробежали вдоль позвоночника, и я съёжился под внимательным взглядом продавца, поспешно извинившись.       Прошло полгода. Даже больше: шёл седьмой месяц. Может, для кого-то это целая вечность, а возможно, слишком мало, чтобы внутри что-то починилось, срослось… Зажило. С одной стороны, мне правда полегчало, с другой — я понимал, что оттого, что симптомы уменьшились, сама болезнь никуда не делась.       Закрыв шкафчик с глухим стуком, я переодел обувь и, подхватив куртку, направился к выходу.       Определённой цели по спасению у меня не было, но я всё же решил выйти через главный вход, а заодно перекинуться парочкой фраз с Ромильдой, которая, к слову, уже поджидала меня с ухмылкой на лице:       — Хочешь, помогу тебе?       — С чем это?       — Он такой милашка, — кивнула она в сторону светлой макушки.       Клиент — с прозвищем «библиотекарь» — тут же поднял взгляд, словно уловив, что говорят о нём, и лучезарно улыбнулся. Я же хмыкнул, застёгивая молнию кожаной куртки.       — Если такая жалостливая, то сделай ему скидку, — с долей скепсиса изрёк я, направляясь к двери.       — А чего это Олаф такой злой сегодня?       — Звёзды не сошлись, — пожал я плечами и вышел на улицу, вдыхая морозный воздух.       Мне и правда хватало посиделок с ребятами из ресторана, да и Кассандра должна была вернуться в апреле, а чужая настырность явно являлась намёком на далеко не дружескую заинтересованность, чего мне хватило с лихвой — до сих пор никак оклематься не могу. То, что ресторан находился в не посещаемой мной ранее части города, отчасти спасало, иногда даря ощущение, что я находился вовсе не Провэнзе, и поэтому тревога утихала.       Уже свернув на соседнюю улицу, я остановился и раздражённо вздохнул.       «Сделай что-нибудь — разорится ведь…»       Что правда, то правда.       Кофе в ресторане стоил как полноценное меню где-нибудь ещё.       Сделав несколько шагов назад, я развернулся и спешно направился обратно, мысленно ругая себя за сердобольность и не понимая, какого хрена вообще собираюсь сделать: разубедить его посещать ресторан? А может, просто послать?       Мысленно я так и не оформил свою речь, когда подходил к дверям, а тот обнаружился на входе. Видимо, собирался уже уходить.       И я сделал вид, что понятия не имею, зачем он посещает «Prophecy» с такой регулярностью — пять дней в неделю, что совпадало с графиком моей работы:       — Я тут заметил, что ты стал частым клиентом, — вежливо улыбнулся я. — Может, тебе представить кого-нибудь? Боюсь, Ромильда или Элора не оценят дыр в твоих карманах.       Плевать, что прозвучало это довольно-таки грубо, но, если парень потом умрёт голодной смертью, потому что перестал нормально питаться, тратя все деньги на кофе, это будет на моей совести.       — Я просто работаю неподалёку, — он махнул рукой в сторону, — чуть ниже по улице. И мне нравится в вашем заведении. Там спокойно, — с лёгкой улыбкой добавил он, а я не заметил и тени лжи в его словах.       Спокойно?       Я скривился, слегка вскинув брови.       Может, в зале и правда спокойно, в отличие от того, что творится на кухне. Что, если это простое совпадение, а я тут подпитываю своё эго?       Нет, ну почему же я… Если бы не Ромильда, я бы даже и не заметил его, потому что в зал не выхожу, а потом и сам Северус ткнул меня носом в это: «Любитель американо шастает сюда из-за тебя, Поттер». Я тогда не понял, почему это я являюсь причиной чьих-либо посещений, ведь я повар, строго говоря, и меня изредка можно увидеть в окошко кухни: я не официант, не бариста и даже на раздаче не мелькаю. А потом оказалось, что с того места, которое он регулярно занимал, как раз окошко и видно, а заодно и меня на рабочем месте. Это же каким зрением надо обладать?       — Энтони Голдштейн, — внезапно протянул он ладонь и тут же опустил, неловко кашлянув. — Меня так зовут.       — Гарри Поттер, — машинально отозвался я. — Ладно. Раз уж тебя привлекает уют и ты не нуждаешься в моей помощи, бывай.       Развернувшись, я уже собирался уйти, как меня окликнули:       — Вообще-то, не отказался бы от помощи. Вы… ты любишь читать? — спросил библиотекарь — прозвище, выдуманное Элорой из-за стопок книг, что тот ставил на край столика.       Обернувшись, я медленно кивнул.       Хотя в последнее время я в основном читал кулинарные книги, биографии знаменитых шеф-поваров и много весьма специфической литературы, но всё равно в свободные от кухни моменты я посвящал этому около семидесяти процентов времени.       Парень довольно сощурился и переступил с ноги на ногу:       — Тогда, может, зайдёшь в книжный как-нибудь, — он вновь жестом указал куда-то вниз, — я там… гм, можно сказать, работаю.       — Зачем?       Мой вопрос хоть и звучал дебильно, но мы оба понимали, что за смысл я в него вложил. Библиотекарь, криво хмыкнув, тут же пояснил:       — Поможешь мне выбрать что-нибудь в подарок.       — Подарок Ромильде или Элоре?       — Ромильде, — подтвердил тот, неотрывно смотря мне в глаза.       — Мне, стало быть, — заключил я, прислонившись плечом к столбу. — Вместо странных жестов и шуршащей подарочной бумаги мы могли бы просто пожать друг другу руку, — протянув ладонь, я выжидающе на него уставился.       Тони, как я мысленно его обозначил, сделал шаг навстречу и сжал мою руку в своей, с улыбкой сообщая:       — Приятно познакомиться, Гарри.       — Вижу огонёк упрямства в твоих глазах, — улыбнувшись, я крепко пожал его ладонь. — Видимо, мои доводы недостаточно хороши.       — Буду ждать тебя в книжном. Переубеди меня, — шепнул он, отпуская руку, и прошёл мимо.       А я остался стоять, смотря на вывеску с угловатыми буквами «Prophecy».       Не хотелось бы, чтобы он заменил кофе на книги и начал слать мне их в ресторан.       Библиотекарь, версия 2.0.       Усмехнувшись, я порылся в карманах в поиске жвачки, вскользь глянув на часы — было полшестого вечера, — и направился домой.