Eiswein

      Во время перелёта меня время от времени потряхивало: усидеть на месте было невозможно. С одной стороны, грызла досада от спонтанности решения — я не был готов сорваться в другую страну вот так, одним махом, с другой — внутри гулко пульсировало возбуждение: то самое, что одновременно пугало и завораживало. Том время от времени локтем задевал мой, а потом будто невзначай косился на меня — проверял, не передумал ли я.       Из иллюминатора виднелись мягкие завитки облаков; сквозь просветы то и дело мелькала зелёная поверхность. Мы снижались. Когда колёса самолёта коснулись посадочной полосы, я ощутил толчок, пробегающий по телу электрическим разрядом.       — Всё хорошо? — негромко спросил Том, повернувшись ко мне.       Я кивнул, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. Хотелось ответить чем-то саркастичным, но язык не слушался, и в итоге выдавилось только:       — Нормально… Наверное.       Только вот нормальным не было ничего.       Уже в машине я таращился на проплывающие пейзажи, слушая ровный гул мотора и пытаясь понять, почему ощущаю себя одновременно бодрым, как после утренней чашки крепкого кофе, и вместе с тем рассеянным, так как всё вокруг — сон наяву. И в этой эмоциональной неразберихе, разумеется, винить можно было лишь одного человека — Тома. Он сидел рядом, вполголоса переговариваясь с Майком.       Ну куда уж без Майка.       За весь перелёт, что время от времени прислушивался к их разговорам, я составил образ человека, которого можно смело отправлять на переговоры с министрами, если вдруг Том не сможет, а потом — чинить кофемашину, если та вдруг сломается. Майк — человек-оркестр: охранник, водитель, а ещё что-то вроде личного секретаря, оперативного кризис-менеджера и адъютанта в одном лице.       Я даже боялся представить, сколько ему платят.       С того самого момента, как мы приземлились, он был везде. Пока я протирал глаза, он уже забирал багаж. Пока я мысленно выстраивал оправдания на случай внезапного допроса на границе, Майк обменивался рукопожатиями с парой сотрудников аэропорта. Пока я ковырялся в телефоне, просматривая почту, Майк успел подогнать машину и закинуть туда багаж, не проронив ни слова.       Удивительно эффективный человек.       Мы съехали с оживлённой федеральной трассы и покатили по дороге к самому Бад-Кройцнаху. Пейзаж изменился: виноградники сменяли собой луговые пространства, а на горизонте уже виднелись силуэты невысоких холмов. В машине стояла полутишина — лишь негромкое урчание мотора и короткие уточнения Томом маршрута для Майка.       Я украдкой скользнул взглядом по профилю Риддла: расслабленные плечи, тонкие пальцы, лежащие на планшете с документами… и чуть приподнятый уголок губ, как будто он прекрасно знал, что я смотрю, и не мог сдержать довольной улыбки. В такие моменты мне хотелось либо прижать его и впиться в губы, либо умереть от невозможности сделать это. Невозможности, которую сам стеной перед собой поставил. Мол, не так быстро, Гарри, после той недо-ссоры, не будь размазнёй и терпилой…       — Если мы подъедем со стороны Бинген-ам-Райн, успеем, — произнёс Майк негромко, словно подтверждая какой-то предыдущий разговор с Томом.       — Хорошая идея, — откликнулся тот, скользнув взглядом по планшету. — Сначала короткая встреча с представителем, потом — отдых.       Заметив моё любопытство, Том отложил планшет и слегка повернулся ко мне:       — Как себя чувствуешь?       — С тобой в одной машине? — хмыкнул я, стараясь скрыть ту бурю, что каждый раз поднималась внутри под его взглядом. — Пока что нормально.       Он не отводил глаз, будто проверяя, насколько искренен мой ответ. И на пару секунд показалось, что вся суета последних дней растворилась, оставив лишь нас двоих… и ещё Майка, который мастерски делал вид, что ничего не замечает.       — Хорошо, — коротко выдохнул Том, явно с облегчением. — Я видел, что ты сидел с закрытыми глазами. Хоть немного удалось поспать?       — Мало, — признался я, уставившись в окно. — Слишком много мыслей. И по поводу допроса, и по поводу этой поездки…       Особенно по поводу поездки.       Как её вообще воспринимать?       — Надеюсь, часть вопросов скоро отпадёт сама собой, — заметил он, чуть сильнее прижимаясь плечом к моему. — Там всё иначе.       Я почти физически почувствовал, как уголки его губ подрагивают в улыбке, и вдруг поймал себя на том, что тоже улыбаюсь. Опять позволяю себе шагнуть навстречу чему-то большему, чем простое «всё сложно, и я ни хрена не понимаю, что с этим всем делать».       — Мы остановимся на час. Может, чуть дольше, — произнёс Том, когда машина плавно свернула с асфальтированной дороги на узкую грунтовку, что тянулась между рядами виноградных лоз.       Я знал, что у него назначена встреча с каким-то представителем. Неопределённо кивнул, выныривая из цепких объятий собственных мыслей. В салоне пахло то ли кожей сидений, то ли свежей весенней зеленью, просочившейся внутрь вместе с воздухом открытого окна.       — Это ведь здесь? — уточнил я.       Впереди появились несколько аккуратных зданий, расположенных группой у подножия холма. На большом деревянном указателе значилось что-то на немецком: я сумел разобрать лишь «Weingut Sommerland» и год — 1880. Год основания, скорее всего.       — Да, одна из виноделен кооператива, — подтвердил Том, пробегая пальцами по экрану планшета.       Машина замедлила ход. Я вновь прильнул к окну: лозы только просыпались после зимы, тянулись молодыми зелёными побегами, а на траве меж рядов поблёскивала роса.       — Отлично, — выдохнул я, ощущая, как сердце приятно сжалось в предчувствии чего-то…       Том подался ко мне, будто хотел что-то сказать, но в этот момент Майк уже припарковал машину у административного дома.       Двигатель стих, и мы вышли наружу. Воздух был прохладным, насыщенным запахом влажной земли. Ряды, уходившие за изгибы холмов, казались зелёным лабиринтом, тянущим вглубь.       — Я попытаюсь сильно не задерживаться, — сказал Том, шагнув ближе.       И я задержал дыхание: показалось, что он сейчас сделает нечто большее. Но он лишь добавил:       — Майк останется с тобой; тут проводят короткие экскурсии для туристов — уверен, тебе будет любопытно.       — Хорошо… — сглотнув, отозвался я. — Увидимся.       Том коротко кивнул и едва коснулся костяшками моей щеки — так мимолётно, что моргни я в тот миг, ничего бы не заметил. А потом направился к невысокому зданию с крупной вывеской «Verwaltungsgebäude» — по-видимому, административный блок.       — Мистер Поттер, — негромко окликнул Майк, пока я всё ещё провожал взглядом спину Тома. — Думаю, экскурсия скоро начнётся. Хотите осмотреться?       И когда успел всё разузнать?       — Почему бы и нет.       Он сухо кивнул, и мы двинулись в сторону зоны приёма посетителей. Здесь всё выглядело аккуратно и словно нарочито гостеприимно: готовым к скорому наплыву туристов. Видимо, сезон был не за горами.       Внутри небольшого холла нашлась стойка регистрации. За ней стояли двое сотрудников, вежливо приветствующих каждого вошедшего. На стенах висели фотографии разных этапов виноделия: сбор гроздьев, отжим, бочки в подвалах, улыбающиеся туристы на дегустациях…       — Вы на экскурсию? — бойко обратилась к нам женщина в зелёной ветровке. На бейдже значилось: «Клара — экскурсовод». — Добро пожаловать в винодельню «Зоммерланд»! Я сейчас формирую небольшую группу — присоединяйтесь, если хотите.       Я переглянулся с Майком. Он оставался невозмутимым, но коротким кивком дал понять: да, про это я и говорил.       — Спасибо, — ответил я, неловко улыбнувшись.       Клара улыбнулась в ответ:       — Отлично! Начнём буквально через пять минут. Сначала у нас будет небольшой рассказ про винодельню, потом спустимся в подвалы к бродильным ёмкостям. А в конце — если есть желающие, мини-дегустация. Присядете?       Я был почти благодарен за эту возможность: занять себя чем-то любопытным, вместо того чтобы сидеть в машине и гонять мысли о Томе и его переговорах. Точнее — о Томе, а не о переговорах.       Я остановился около двух пожилых туристов — явно иностранцы, судя по их вопросам на ломаном английском; чуть поодаль стояла молодая парочка, что обнималась каждые полшага. Майк остался стоять чуть позади.       — Радует, что даже в межсезонье у нас есть гости, — сказала Клара с теплотой, окидывая нас взглядом. — Что ж, начнём.       Она поведала, что винодельня «Зоммерланд» вошла в кооператив около семидесяти лет назад и специализируется в первую очередь на белых сортах винограда — особенно на рислинге, который впервые был выращен в регионе Мозель.       — Этот сорт прекрасно отражает характер региона: в нашем случае — мягкий климат, прохладные ночи и богатые минералами почвы, которые делают вкус вина таким утончённым и свежим, — вещала с энтузиазмом она.       Мы прошли к небольшой экспозиции. На стенде лежали различные старые инструменты: такие, как серповидные ножи, корзины, тазы и вёдра, виноградные кадушки, дробилки, дубовые бочки, телеги, кувшины и бутылки в плетёных корзинах, а для картины в центре хмуро позировал основатель — некий Вильгельм фон Зоммерфельдт, которого изобразили на фоне огромных дубовых бочек.       — Сейчас рабочие проверяют лозы, готовят их к сезону, — рассказывала Клара. — Это тёплые месяцы, когда лозы уже проснулись и побеги тянутся вверх, к солнцу. Их приходится прореживать, чтобы оставить только самые сильные, ведь именно они потом понесут на себе будущие плоды. Молодые побеги подвязывают к шпалерам: если их пустить вразнос, они переплетутся и создадут слишком густую «зелёную стену», в которой будет мало света и воздуха, а без солнца и сквозняка винограду не вызреть, да и болезни цепляются быстрее.       Она махнула куда-то в сторону.       — Почву тоже держат в порядке: где-то косят траву, где-то — рыхлят землю, чтобы сохранить влагу. В мае также проводят первые обработки от грибка и вредителей. Виноградная лоза — существо капризное, за ней нужен постоянный присмотр.       Клара остановилась и чуть тише добавила:        — Всё это — подготовка к цветению, которое начинается в конце весны. Это время тревожное: стоит пройти сильному дождю или заморозкам, и урожай может пострадать. — Она улыбнулась и пожала плечами: — Но самое интересное, конечно, начинается осенью, когда лоза отдаёт все свои силы. Тогда здесь шумно и оживлённо: все поглощены сбором, и оттого воздух наполнен особым возбуждением…       Часть меня искренне увлеклась её объяснениями, а часть — вновь и вновь возвращалась мыслями к Тому. Представлял, как он, возможно, «играет в шахматы» с этими людьми, перекидываясь юридическими формулировками, чтобы вернуть контроль над землёй. И всё это ради будущего урожая. Нашего? Признаться, я не был готов называть это «нашим», но сердце всё равно предательски сжималось от одной лишь мысли.       Пожилая пара о чём-то зашепталась между собой, а Клара тем временем повела нас дальше к деревянной лестнице.       — Здесь находятся бродильные ёмкости из нержавеющей стали, — рассказывала она, показывая на целый ряд серебристых резервуаров, уходящих вглубь зала. — Для рислинга это особенно важно: сталь позволяет проводить брожение при низкой температуре и тем самым сохранять свежесть, минеральность и яркую кислотность, которыми славится наш регион.       Она задержалась у ближайшего танка.       — Молодые вина мы выдерживаем именно здесь, но для более серьёзных вин мы используем и традиционные погреба. Чуть ниже стоят большие дубовые бочки — Stückfass, по тысяче двести литров каждая. В них вино не напитывается вкусом дерева, как во французских барриках, а лишь медленно «дышит», становясь более округлым и глубоким.       Майк шёл следом, оглядываясь по сторонам, больше напоминая телохранителя, чем заинтересованного туриста. Клара показала внушительный стальной чан, откуда тянулись трубки к фильтрационной установке, и приоткрыла небольшое смотровое окошко, чтобы показать уровень внутри.       — Сейчас он почти пустой: новый урожай впереди, — пояснила она. — Здесь обычно проходит брожение молодых вин, а часть прошлогоднего урожая хранится ниже.       Минут через двадцать мы снова поднимались. Контраст был ощутим: подвал холодил сыростью, а здесь солнце ненавязчиво прогревало пол и стены. Финальной точкой стала дегустация.       Клара распахнула дверь небольшой комнаты, залитой золотым светом. На массивном деревянном столе уже ждали бутылки в охладителях и аккуратно расставленные бокалы.       — Добро пожаловать в финальную часть нашей экскурсии, — объявила она. — Сейчас мы познакомимся с некоторыми из лучших вин. Если у кого-то есть противопоказания — можно отказаться.       Она обвела нас внимательным взглядом. Пожилая пара оживилась, парочка что-то шептала про «романтику вина», а Майк бросил на меня короткий вопросительный взгляд.       — Думаю, не откажусь…       Результаты, что я получил на днях, оказались нормальными. Конечно, много я пить не собирался, но дегустация есть дегустация — от пары глотков хуже точно не станет.       — А ты? — спросил я.       — Я за рулём, — отозвался Майк.       Логично.       Стало как-то неловко от тупости вопроса, и я перевёл взгляд.       — Здесь вы найдёте пример того, что может предложить сорт рислинг, — продолжала Клара. — От утончённой свежести до насыщенной глубины.       Она сделала паузу, дожидаясь, пока все соберутся в круг. Рядом стояло металлическое ведёрко, куда можно было вылить остатки вина, если не хочется допивать, и корзинка с крекерами — «для нейтрализации».       — Начнём с Trocken, сухого рислинга, — сказала она, беря бутылку с лаконичной этикеткой. — Это классика, которая лучше всего раскрывает характер нашего терруара. Обратите внимание на минеральность, цитрусовые нотки и долгое послевкусие. Сухой рислинг хорош как аперитив или в паре с рыбой и морепродуктами.       Она разлила вино по бокалам, и я чуть повертел свой в пальцах, затем понюхал. И вспомнил нашу с Томом недавнюю игру: угадай, какие это сыр и вино. Секунды хватило, чтобы бросило в жар. И только вино — холодное, с горчинкой цитрусовой кожуры — остудило.       А Клара уже взяла следующую бутылку:       — А теперь Halbtrocken, полусухой рислинг. Мягкость и баланс — его главные черты. Здесь вы почувствуете ароматы персика, груши и лёгкую цветочную ноту. Прекрасно сочетается с блюдами из птицы и пряными лакомствами азиатской кухни.       Клара сделала ещё один круг, внимательно наблюдая за нами, а я чувствовал, что захмелел ещё от первого глотка. Или, скорее, от воспоминаний. Сердце билось где-то под желудком; увидеть Тома прямо сейчас стало едва ли не нуждой. Я выдохнул и сделал ещё один глоток.       Приятно так. И тепло.       — И, наконец, попробуем нечто более насыщенное, — продолжила Клара, поднимая бутылку с золотистой жидкостью. — Это наш Spätlese — поздний сбор. Вино отличается более выраженной сладостью, но сохраняет баланс за счёт высокой кислотности. Обратите внимание на медовые и персиковые нотки. Оно великолепно сочетается с паштетами и мягкими сырами.       Её голос стал чуть теплее — будто она делилась секретом.       — А сейчас представлю вам настоящее сокровище, — с лёгкой торжественностью сказала Клара, открывая последнюю бутылку. — Это наш Eiswein — ледяное вино. Мы производим его только в особо удачные годы, когда ягоды удаётся собрать замёрзшими прямо на лозе. Яркая, концентрированная сладость с нотами дыни, груши и сухофруктов, подкреплённая живой кислотностью. Идеальный финал любого ужина — попробуйте его с чизкейком или нежным ванильным пудингом.       Я сделал осторожный глоток.       Вкус оказался густым и словно бархатным; в тот же миг перед глазами вспыхнула картина того, как Ромильда сунула мне бокал в ресторане — именно тогда я впервые попробовал d’hielo flebi, ледяное вино Тома.       Короткое, но тяжёлое воспоминание, с щелчком встало на место. И, признаться, то вино показалось мне ближе. Понравилось больше.       — Я вижу, что у нас здесь настоящие ценители, — продолжила Клара с озорным смехом. — Поэтому хочу показать вам ещё три особенных вина, которые раскрывают всё богатство вкуса рислинга.       Она взяла бутылку с элегантной этикеткой:       — Auslese — вино из тщательно отобранных, более зрелых ягод, которые оставляют на лозе чуть дольше обычного. Обратите внимание на ароматы засахаренных фруктов, абрикоса и мёда.       Следующая бутылка оказалась темнее.       — Beerenauslese, — произнесла она почти с гордостью. — Его делают из винограда, поражённого благородной плесенью. Появляются ноты карамели, манго, сухофруктов и густой медовый оттенок. Настоящее удовольствие для тех, кто ценит сложность и многослойность вкуса.       Она подняла самую маленькую бутылку, словно драгоценность:       — Вершина сладких вин — Trockenbeerenauslese. Его создают из почти изюмированных ягод и производят только в исключительные годы. Каждая капля — концентрат аромата и глубины. Эти вина — результат огромного труда и внимания к деталям, — добавила Клара, с теплотой глядя на нас. — Они не только дополняют блюда, но и сами по себе являются произведением искусства. — Сделала паузу и улыбнулась: — Желающие попробовать — угощайтесь.       Что ж, я угостился.       Все объявленные вина действительно оказались достойными: и Spätlese, и Eiswein, и эта «сладкая троица». Во рту приторные нотки, перемешиваясь со слюной, вдруг напомнили о чужих прикосновениях — тех, от которых я сам же пытался откреститься.       — Идёмте, — негромко подсказала Клара, указывая на дверь, ведущую прочь из дегустационной комнаты. — Приглашаю вас немного прогуляться по виноградникам, чтобы ощутить дух этого места.       Майк, по-прежнему державшийся чуть позади, перекинулся со мной взглядами — будто спрашивал, всё ли нормально, не пора ли прервать экскурсию. Я лишь кивнул ему. Голова, признаюсь, чуть закружилась, — не то чтобы я выпил много, скорее сама атмосфера, да ещё эти разговоры о вине, пока в мыслях всё время всплывал Том, заставили охмелеть.       Снаружи пришлось прищуриться: солнце ударило резко, слепя. У подножия невысокого холма тянулись аккуратные ряды лоз, а тёплый ветер шевелил свежую зелень — видно было, что побеги только набирают силу. Дальше, к горизонту, уходили куда более обширные плантации, похожие на зелёные волны.       — Мы всегда стараемся показывать гостям, как именно растёт виноград, — сказала Клара, ведя нашу небольшую группу по узкой тропе. — Весной здесь тише, зато можно рассмотреть всё без суеты. Сейчас, как видите, молодая зелень уже окрепла, но до настоящего буйства листвы ещё неделя-другая.       Пожилые супруги слушали её с нескрываемым интересом, чуть ли не разинув рот, а парень шагал, обняв девушку, и та выглядела довольной до невозможности. И это, чёрт возьми, болезненно кольнуло: хотелось тоже шагать вот так же с кем-то. Только этот «кто-то» сейчас, вероятно, вёл деловые переговоры где-то в другом конце винодельни.       Мы шли по междурядью, чуть в сторону от технических строений, и солнце грело в спину. Клара продолжала рассказывать, как иногда накрывают корни, если грозят внезапные заморозки. Я слушал вполуха: во-первых, всё это уже знал не понаслышке, во-вторых, после дегустации во мне поселилась странная смесь не то лёгкой эйфории, не то взбалмошного желания позвонить Тому прямо сейчас и сказать какую-нибудь чепуху.       Пульс тем временем учащался — зашкаливал, чёрт возьми. Было ли это от алкоголя? Глотки были крошечные, но образцов-то хватало. Или это всё же Том? Вернее, мысли о нём? Наверное, и то и другое. Чувствовал: на лице у меня наверняка написана какая-нибудь ядрёная смесь эмоций. Но остальные внимания не обращали, а Майк продолжал исполнять роль «кирпича на ножках» — непоколебимый и немногословный.       И всё казалось незначительным на фоне непреодолимой нужды.       Сколько времени я торговался с собой? Сколько времени было бы приличным это делать?       Хотелось рассмеяться.       Видимо, чтобы отвлечься, я прислушался к голосу Клары:       — …наши виноградники расположены на пологих склонах, которые обеспечивают оптимальный дренаж и отличную инсоляцию. Этот участок идеально подходит для выращивания рислинга: почвы здесь более каменистые, что способствует интенсивному проникновению минералов в лозу и, как результат, обогащает вкусовой профиль вина.       Профиль вина…       А дом — это лето, жара, сухая земля. Корни уходили глубоко, выискивая влагу, а солнце с утра до вечера пекло без пощады. Вино рождалось плотным, тяжёлым, с густым телом и жаркой душой.        — Ну что ж, — обернулась она к нам, вырывая из мыслей, — экскурсия близится к концу. Если хочется пройтись самостоятельно, можно отправиться вон туда, — она указала на протоптанную тропу, — а если есть вопросы, буду рада ответить.       Оставшись наедине со своими мыслями, я тяжело выдохнул. Чёртова сладкая буря внутри не утихала. Рядом бесшумно нарисовался Майк, слегка склонив голову:       — Прошёл час. Возможно, мистер Риддл уже закончил.       — Хорошо бы, — кивнул я, хотя странным образом хотелось ещё побродить по полям.       Но лучше вернуться к машине: пока меня не начало и в самом деле шатать, а воспоминания — оглушать.       Мы двинулись обратно, прокладывая дорогу среди аккуратных рядов. Солнце лишь обласкивало кожу, пока ветер нагонял ароматы то ли травы, то ли диких цветов — что-то напоминало мне о далёких прогулках. Казалось, будто я вырос среди виноградников… хотя нет, совсем не здесь. Но, может, какая-то часть меня всегда тянулась к подобному: земле, которая даёт почву под ногами, чувству спокойствия и размерности. Или же так влияет дежавю, пусть здесь не так жарко, слава Богу. И земля другая… Да и многое по-другому.       — Вы в порядке? — негромко спросил Майк, когда мы подошли к машине.       — Да, да, — отмахнулся я. — Просто… много информации.       И впечатлений. Чертовски много.       Он кивнул, приоткрывая заднюю дверцу. Я застыл на секунду, обернувшись: вдали показались складские корпуса и уже знакомые административные строения. И — словно в подтверждение догадки — из одного из них вышел Том, в сопровождении ещё двоих. Вид у него был сосредоточенно-деловой, но, заметив меня, он улыбнулся — и я уловил это без труда.       Меня окатило волной жара.       Секунда — её хватило, чтобы появилось понимание: вечер мы проведём вместе; желательно, без недомолвок и с душой нараспашку. Я спёкся. Тому даже усилий прилагать не требовалось: всё за него делала моя же голова. Стоило только представить, каким может быть этот вечер, как низ живота свело — предчувствие, смешанное с нервозной дрожью.       Я и правда больной. На всю голову.       — Как экскурсия? — спросил Том, скользнув внимательным взглядом по лицу.       — Неплохо, — выдавил я, пытаясь совладать с этим чёртовым напряжением. — Прогулялся по подвалу, попробовал пару их рислингов…       — Понравились? — уголки его губ дрогнули. — Надеюсь, не слишком привык к чужому Eiswein, а то мне будет обидно.       — Нет, твой буду сравнивать потом, — хмыкнул я.       Щёки горели: то ли от солнца, то ли от пиздеца внутри.       Он кивнул, мельком глянув на часы:       — Хочешь ещё прогуляться или…       — Поехали, — перебил я резко.       А то велик риск сорваться.       Том приподнял бровь, но никак не прокомментировал мой тон.       Мы загрузились в салон; Майк сел за руль и завёл мотор. Солнце, скользя по лобовому стеклу, наполнило пространство мягким светом. И в этом полумраке Том, не дожидаясь никаких «а можно ли» или «уместно ли», легко накрыл тыльную сторону моей ладони. Коротко, будто случайно, но внутри всё тут же отозвалось тысячью мурашек-бабочек. И никакое вино за это не отвечало — это был чистый «эффект Тома», блядь.        — К чёрту, — вырвался хрип.       Мне надоело держаться за ручки, как пятилетке.       Я наклонился к нему, не отрывая взгляда от глаз, в которых плескалось знакомое, почти гипнотическое обещание. Он приоткрыл губы — молчаливый зов, будто ждал, когда я решусь. Я не стал медлить: потянулся ближе и коснулся его губ своими.       Пружина разжалась. Мгновение — и я жадно впился в него, ловя тёплый выдох на коже. На секунду ощутил, как он медлит, давая мне вести, но затем резко подался вперёд: ладонь сомкнулась на затылке, пальцы скользнули в волосы и сжались крепко, почти дёрнув.       Поцелуй стал глубже; сердце колотилось так, что меня потряхивало с каждым ударом. Я чувствовал всё: тепло его дыхания, вкус, влажный шёлк языка, задевающего мой. Спину прострелило дрожью, а пальцы сами сомкнулись на его шее, фиксируя на месте.       Том был одновременно и жаден, и неспешен: он смаковал вкус поцелуя, заставляя меня таять и растворяться в этом потоке. Вселенная схлопнулась — стянулась до узкого пространства между нашими губами, где царили прерывистое дыхание и дикое желание, копившееся столько дней, что по ощущениям тянулось вечность.       Я приоткрыл рот, с тихим стоном пуская его глубже, и чувство трения языком прокатилось негой по всему телу, сконцентрировавшись в паху.       Меня коротнуло. Внутри всё дрожало, сминалось, как бумажный лист в сильных руках — и всё это из-за одного поцелуя; из-за губ, удерживающих меня в пьянящем моменте; из-за ладони, что легла на мою щеку, большим пальцем чуть подталкивая подбородок вверх, заставляя откинуть голову. Ещё миг — и я готов был рухнуть в бездну, если бы он только захотел.       Именно так выстраиваются приоритеты. В самолёте строил из себя благоразумного, уверял, что это «едва ли не дружеский визит». Дружеский, мать его. Конечно. Теперь мы, разумеется, совершенно по-дружески целуемся. Стоило ему коснуться — и всё: сдулся, поплыл, готов выдать душу в рассрочку и без процентов.       А дальше уже ничего не имело значения. Я едва понимал, куда мы едем. Центром целого мира стали дыхание Тома, привкус его губ, стук сердца… Остатки глотков рислинга только распалили огонь в голове — подлили масла в это чёртово наваждение. Где-то сбоку, как из-под воды, донёсся кашель Майка — первый за всю поездку. И плевать. Всё к хренам. Нет уже ни его, ни меня — только эта пугающе-сладкая, дурманящая близость, которая ломала волю пополам. Хоть сейчас, хоть здесь — и попробуй удержись.       Мои пальцы скользнули по вороту рубашки; под ними шея напряглась, будто отозвалась на натиск. Том сдвинулся ближе, его язык дразняще прошёлся вдоль моих губ. Захватил верхнюю, прикусил — коротко, дерзко — и отпустил, чтобы снова сплести наши рваные вдохи в одно целое. Я захлебнулся этим чувством. Казалось, ещё мгновение — и грудь разорвёт от чувств. Тесно. Давит. И больно, и ещё… Боже. Хотелось вырваться из тесноты хоть как-то — закричать, выгрызть свободу из поцелуя, — но ещё сильнее хотелось поглотить его до конца, вылизать рот, стереть все границы…       Майк там…       Мысль мелькнула — как фон, как случайный шум. И тут же исчезла. Всё смыло этим ощущением освобождения: будто дверь моей клетки сорвало с петель, и я наконец вырвался наружу.       Том резко притянул меня к себе, впечатав так, что воздух вышибло из лёгких; кровь стучала в висках громче мотора. Секунды растянулись до бесконечности — будто само время решило застрять в этом поцелуе. Его ладонь скользнула по моей щеке, вниз — от шеи к ключице, и я, не соображая, приподнялся навстречу, жадно рвясь забраться руками под его одежду.       Блядь…       Крик клокотал в горле стоном.       Он оторвался от моих губ, раздался шумный выдох, и Том уткнулся в плечо на миг. Губы горели — то ли от поцелуя, то ли меня лихорадило. Разницы никакой.       Мы замерли на ещё несколько секунд в каком-то нелепом страхе взглянуть друг на друга, словно один только взгляд способен добить. А потом он медленно отстранился, большим пальцем провёл по моей нижней губе — и это касание оказалось едва ли не хуже, чем сам поцелуй. В глазах напротив бушевал целый ураган: удовлетворение, нетерпение, жажда — будто мы едва пригубили, но не сорвались с цепи.       — Гарри, — выдохнул он, обронив имя вполголоса и с хрипотцой, что выбивает дух.       Обещание, вопрос и признание в одном флаконе.       Я вздрогнул.       Господи, ещё немного — и я сам готов был рухнуть в его объятья, разорваться, расплескаться. Хотелось послать всё к чёрту: ссоры, тайны, Майка в чёртовом водительском кресле. Всё.       — Прости, — вырвалось у меня.       Я хрипло рассмеялся.       Извиняюсь, блядь, за то, что сорвался. За то, что не оставил нам и шанса удержаться.       — Не извиняйся, — прошептал он, расстёгивая рубашку на ещё одну пуговицу. — Я ждал.       Пауза повисла, в течение которой я пытался хоть как-то собрать мысли обратно в кучу.       — Отдохнём в отеле, — сказал Том коротко, убирая руку и беря планшет, словно и он пытался навести порядок в башке. — У нас будет время… поговорить.       «Поговорить». Звучало так, будто подразумевалось всё, кроме слов. В том числе — обмен слюной и спермой.       Нет-нет, воображение, остановись, блядь.       Ширинка болезненно врезалась, я сглотнул и откинулся на спинку сиденья.       Внутри всё ещё клокотало — адреналин, вина, желание; всё это дикое месиво заставляло кровь кипеть. И тут же мысль вишенкой на торте, что впервые за долгое время мы будто бы вышли на правильную тропу…       Правильную? Серьёзно, Гарри? Ты вообще слышишь себя? Какая, к чёрту, тропа, если ты сам себе противоречишь на каждом вдохе. Сначала — «держи дистанцию», потом — «давай целоваться до потери пульса». Впервые, что ли? Нет. Но впервые так, что страшно.       Может, это и был шанс. Вырваться хоть ненадолго из того комка проблем, что только рос и душил. Хоть на несколько дней — в другой стране, среди чужих улиц, в комнате отеля, где мы останемся один на один.       Дед ведь сказал… сказал, когда я его задолбал звонками, самому проветриться. Я видел его красную рожу по видеосвязи, почему-то довольную, в компании таких же обгоревших на солнце. «Отвлекись, ребёнок». Ну да. Вот я и отвлекаюсь. До фестиваля ещё нужно было дожить, а неделя иной раз тянется как месяц, и не факт, что там у меня получилось бы забыться. А здесь — в отрыв.       Я тихо выдохнул, упираясь затылком в подголовник и косясь в окно.       За стеклом дорога текла под колёсами плавными изгибами; солнце резало салон мягкими лучами. Мы были не одни, и всё же… были. Я с его привкусом на губах и он, «увлечённый» каким-то документом на планшете, но при этом точно знающий, что я смотрю.       Телефон в кармане тихо пикнул, и я рассеянно выудил его, глянув на сообщение от Малфоя. Но не стал открывать, отмахнувшись от реальности, как от назойливой мухи.       Буря унялась, но зародившееся пламя не угасло — жадно тлело, обещая разгореться при любом удобном случае. Том выглядел спокойным, переводя взгляд то на экран, то в окно. Но в том, как его пальцы крепче сжимали планшет, как взгляд задерживался на мне на долю секунды дольше, чем нужно, угадывалось то же самое нетерпеливое ожидание.       — Осталось минут тридцать, — негромко произнёс Майк.       Я кивнул, и в тот же миг поймал боковым зрением очередной взгляд Тома. В нём стоял тот же вопрос, что гудел во мне самом: «Насколько далеко мы готовы зайти сегодня?» Разум пытался заикнуться про «сначала поговорить», но тело уже издевательски рвалось вперёд: «сначала прикоснись, хотя бы раз… ещё раз». И ещё раз. И ещё.       Смешно — после всего, что уже было между нами. Но сейчас всё казалось другим. Будто я изменился за эту неделю, и он — тоже.       Я машинально провёл пальцами по губам в попытке стереть жар поцелуя и тут же заметил его взгляд. Пришлось отвернуть себя к окну, вцепиться в картинку улиц: стройные силуэты домов, тёмные от солнечных бликов, и река, разрезающая городок пополам. Только это не помогло. Потому что в стекле всё равно отражался он — и взгляд, от которого по телу бегали мурашки.