Eiswein

      Во мне жила стопроцентная уверенность, что Том не делает ничего просто так, особенно если дело касается планов. А уж подобных планов — и подавно. Поэтому, когда дорога утянула нас прочь от Бад-Кройцнаха и за окном начал вырисовываться силуэт совершенно другого города, я слегка напрягся.       — Разве мы едем не в Бад-Кройцнах? — я перевёл на него вопросительный взгляд.       — Люблю твою наблюдательность, — отозвался Том, усмехнувшись, и продолжил смотреть в окно, будто не собирался давать какие-либо пояснения. — Это Бад-Зобернхайм.       — И ты изменил планы, ничего мне не сказав, потому что?..       Только недавно распинались про честность. Прекрасное начало.       — Хотел сделать сюрприз. Оба города славятся термальными источниками и виноградниками, оба — хороши для отдыха, но здесь, — он качнулся в мою сторону, отчего голос упал до интимного полушёпота, — чуть больше уединения.       — То есть ты специально выбрал место, где нас никто не потревожит?       — Совершенно случайно, — невинно пожал он плечами.       Ага. «Случайно». У Тома, скорее всего, даже кирпич на голову падает по плану.       Машина плавно свернула с шоссе. За окном замелькали зелёные холмы; узкие улочки чередовались с игрушечными мостами через реку Наэ, словно картинки из рекламного буклета, попавшиеся мне на глаза, когда я гуглил места. Бад-Зобернхайм действительно выглядел тише на первый взгляд — камернее. И вдали, ближе к горам, громоздился выделяющийся даже на расстоянии своей массивностью гостиничный комплекс. Цель маршрута стала очевидной.       — Успокойся, Гарри, — сказал Том, явно подмечая моё напряжение. — Это не западня. Если вдруг решишь, что хочешь сбежать, скажи Майку, и он отвезёт тебя куда угодно.       — Какая невероятная щедрость, — пробормотал я.       Самое паршивое, что желание сбежать так и не появилось.       Мы ещё немного петляли по неровной мостовой, между домов, нависших над дорогой; позади оставались вывески разных лавок, зелёные балконы, пара велосипедистов, едва не зацепивших машину, а я то и дело ловил его отражение в стекле.       — Нравится? — спросил Том, встретившись со мной взглядом.       — Он отличается. Фахверковые дома, и всё такое… собранное.       — Приятно, что ты уже привык к Провэнзе.       Я хмыкнул.       В Провэнзе было иначе: всё более яркое и чуть беспорядочное. Узкие улочки с бельём над головами, шумные площади, запах кофе и свежей выпечки по утрам, соседство древних каменных стен и новых вывесок — кипящий котёл жизни.       — Мне кажется, бессмысленно их сравнивать, — добавил я, провожая взглядом старушку, вытряхивающую коврик на мостовую.       Машина свернула к дороге, уходящей выше, к склонам. И там, чуть поодаль, снова показался комплекс. Мы проехали мимо того, что походило на главный корпус отеля, но не остановились — вместо этого Майк свернул на боковую дорожку, ведущую ещё выше, и плавно затормозил у неприметного указателя с названием зоны.       Едва двигатель затих, а двери автомобиля открылись, на дорожке нарисовался человек в тёмной униформе.       — Добро пожаловать, мистер Риддл, мистер Поттер, — с учтивой улыбкой и небольшим акцентом произнёс он. — Всё уже подготовлено. Ваши документы были подтверждены, и регистрация завершена. Вот ваши ключ-карты. Также сообщаю: доступ к основным зонам спа активирован.       Я даже бровью не повёл.       Ещё бы Том не позаботился обо всём заранее.       — Спасибо, — кивнул тот, выходя из машины.       — Если возникнут пожелания по ужину или процедурам, дайте знать. Всё можно организовать через приложение, — гладко стелил сотрудник. — Завтрак доставят в домик в удобное для вас время.       Он вручил Тому тонкую карточку — наверняка для дополнительных сервисов — и сделал шаг назад.       — Приятного отдыха, джентльмены.       Затем испарился так же бесшумно, как и возник. Я медленно выдохнул, прежде чем выбраться из машины. Взгляд зацепился за крыши, что виднелись отсюда и утопали в лучах заката.       Красиво. И пахнет приятно. Травой, нагретой за день древесиной и лёгкой примесью чего-то фруктового.       Том повернулся ко мне, пока Майк доставал багаж.       — Решил впечатлить меня? — хмыкнул я, отчего-то нервно потирая кожу на руке.       Он остановился рядом.       — А ты впечатлён? — шепнул Том с усмешкой, и у меня тут же перехватило дыхание.       Вместо ответа я резко развернулся к домику, просто чтобы сбежать от этого гипнотического взгляда и накатывающего весьма понятного жара.       Если судить по фасаду, то место выглядело как уютное убежище из бруса и камня, с крышей, покрытой черепицей, и небольшими балконами. Возле входа стояли шезлонги, призывно раскинувшиеся на зелёной лужайке…       Всё именно так. Совсем другая атмосфера.       — А Майк?       — Его дом с другой стороны склона, — пояснил Том.       Он открыл дверь; Майк занёс часть багажа в прихожую и обернулся.       — Я свободен на вечер? — уточнил он.       Том кивнул. Я проводил взглядом удаляющуюся фигуру и шагнул внутрь, с любопытством оглядываясь. Оказалось на удивление просторно. Никакого нагромождения мебели — тёплые древесные оттенки и приглушённый свет от скрытых ламп вводили в какое-то медитативное состояние.       Гостиная занимала почти весь первый этаж: просторный угловой диван с наброшенными пледами всех оттенков оранжевого и жёлтого стоял напротив каменного камина; огонь пока не горел, но дрова уже лежали рядом аккуратной стопкой внутри чугунной сетки. Массивный кофейный столик, два мягких кресла, а у стены — куда же без него — винный шкаф. Я сразу выглянул на террасу, где располагались обеденный стол и уличный камин, прошёлся по небольшой кухне и замер на секунду перед лестницей на второй этаж, прежде чем поддаться искушению и взбежать вверх. Сразу же оказался в спальне, откуда сквозь широкие окна открывался потрясающий вид на виноградники и тёмные силуэты холмов. Кровать занимала добрую половину пространства и стояла так, что наверняка по утрам рассвет бил прямо в глаза — если, конечно, не задёрнуть плотные шторы. А когда я, выглянув в окно, заметил примыкающий душ на открытом воздухе, внутри стало странно тяжко. В хорошем смысле этого слова.       Я вернулся к перилам и провёл ладонью по отполированному дереву, а затем опустил взгляд, заметив, что Том наблюдает за мной снизу.       — Доволен?       — Могло быть хуже, — парировал я с деланным равнодушием.       Хотя самому себе пришлось признаться: да, он попал в яблочко.       Том улыбнулся и начал неспешно подниматься по ступеням.       — Значит, я справился.       Спорить было глупо.        Он остановился в шаге от меня, и воздух моментально потяжелел, а вместе с этим и внутри появилось напряжение. Том, прекрасно осознавая эффект, небрежно провёл пальцем по гладким перилам и вскинул на меня взгляд.       — Ужин подадут через час.       — А до этого?..       Он чуть склонил голову набок, будто оценивая все варианты времяпрепровождения.       — Можем расслабиться.       И нарочито медленно стянул пиджак, повесив его на спинку ближайшего кресла, затем расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Я сглотнул, мазнув взглядом по кадыку, замер на долю секунды, чуть не оступился и поспешно ретировался на террасу, вновь сбегая.       Нужно было срочно проветрить мозги.       Я вцепился в деревянное ограждение, сверля взглядом тёмные холмы.       Дыши, Гарри. Дыши.       Половицы тихо скрипнули за спиной — Том вышел следом.       Зараза…       — Что думаешь?       — О месте? — уточнил я, всё ещё стараясь не смотреть на него, что было чертовски сложно.       — О месте, о сегодняшнем дне, о будущем… О нас.       Я с шумом втянул прохладный воздух.       — Думаю, мне давно не было так спокойно и при этом так чертовски не по себе, — признался я, сдаваясь.       Том усмехнулся.       Шаг, другой.       — Занятный коктейль.       Он встал вплотную, пространство между нами сжалось до минимума, и меня окатило жаром его тела.       — Гарри…       Я повернул голову, встретившись с его взглядом.       В этот момент будто что-то переключилось, и напряжение последних дней, недомолвки, избегание, жалкие попытки выстроить дистанцию — всё это в один миг потеряло смысл.       Предохранители сорвало к чертям.       Пальцы сами вцепились в ворот его рубашки — скомкали ткань и дёрнули на себя. Я врезался в его губы с задушенным стоном. И Тома не пришлось просить дважды. Он будто только и ждал, когда я перестану ломать комедию. Рука скользнула по спине и с силой вжала в себя, горячее дыхание ошпарило кожу, язык проник глубже, заставляя выгнуться навстречу, словно я хотел вплавиться в него.       Блядь…       Где-то на задворках сознания ещё билась жалкая мысль «это не то, что ты хотел», но она сдохла в жаре его губ, в тягучем мычании, которое вырвалось у меня, когда он дотронулся до шеи поцелуем, в том, как пальцы зарылись в волосы и резко дёрнули голову, открывая доступ к горлу.       Меня вдавили в перила.       Если он не остановится прямо сейчас, через секунду я вообще забуду, какого хрена я тут из себя строил недотрогу.       — У нас ужин… через час, — простонал я куда-то ему в ключицу, цепляясь за последний осколок здравого смысла.       Том медленно выдохнул, прижимаясь лбом к моему виску.       — У нас уйма времени, — голос сел.       И снова смял мои губы своими. Я пытался держать себя в руках, честно пытался… Но, блядь, какое там: это бесполезно. Его голос, его движения — всё это сводило меня с ума, как сраная химическая реакция, раз за разом приводящая к одному и тому же результату. Стоило ему заговорить чуть тише, податься чуть ближе, провести пальцами по вороту рубашки, и меня ломало от желания пополам. Будто всё моё естество перепрошили исключительно под него.       Это ненормально. Так вообще не бывает. Были связи, были увлечения, но чтобы вот так? Чтобы от простого касания к ладони изнутри рвалось что-то первобытное? Чтобы от моего имени на его губах воздух мгновенно превращался в патоку, которой хотелось захлебнуться?       И так происходило с самого начала, с той ночи… Или с того момента, который я ни хрена не помню? Может, с первой секунды, как я его увидел? Но где? В больнице или раньше? Да плевать… В самом деле плевать. Я уже не разбирал, от чего меня кроет сильнее: от пульсирующего в венах возбуждения или от осознания того, что я пиздец как беспомощен в этой ситуации. Хоть бери и делай что хочешь со мной, а я могу уворачиваться, но и этому есть предел.       Он влажно мазнул языком по моей нижней губе. Дразнил и обещал. Я дёрнул его на себя, впечатываясь до боли, пока под кожей зудело от дикого напряжения, от ощущения, что меня сейчас разорвёт на куски, если он не… если я не…       Вот он — мой предел.       Ладонь съехала по спине ниже и жёстко сжала ягодицу. Я поперхнулся воздухом. Том, сука, прекрасно знал, как довести до грани, и нарочно медлил: растягивал момент, смакуя каждый судорожный вдох, каждый миг, когда я вздрагивал в ответ на его действия.       — Как же я хорошо чувствую тебя, — выдохнул он прямо в рот и откровенно потёрся бёдрами о мои.       Надо было огрызнуться. Ляпнуть, что от его блядского эффекта мне пора сдаваться в клинику для душевнобольных, но язык намертво присох к нёбу.       Он подался ближе, вдавливаясь пахом, и хорошо, что сделал так. Хорошо знать, что я не один тут сгораю заживо от возбуждения.       — Том…       Он чуть склонил голову, скользя губами вниз: к челюсти, затем к шее. Зубы прихватили чувствительную кожу, и из меня вырвался жалкий скулёж.       Пиздец какой-то.       — Дай мне… — простонал я, понятия не имея, чего именно прошу.       Воздуха? Пощады?       Том отстранился на долю секунды, заглянул в глаза, выискивая то ли подтверждение, то ли остатки здравого смысла, а я, чёрт возьми, уже сдал все позиции, и в мешанине внутри не разберёшься.       — Внутрь, — скомандовал он хрипло, отрезая любые пути к отступлению.       И я, конечно, пошёл. Попятился. Глаза прикипели к его фигуре, пожирая каждое движение, а в голове билась только одна досадная мысль: он всё ещё был в этом грёбаном гипсе.       — Может, в душ?       — Это мы уже проходили, — дёрнул он уголком рта.       — Сейчас всё иначе… И я весь потный.       — И вспотеешь ещё больше.       Он рывком притянул меня к себе и снова поцеловал. Губы сминали мои, язык проталкивался внутрь, раздувая под рёбрами такой пожар, что я перестал чувствовать пол под ногами. Меня повело назад, но Том жёстко перехватил затылок, удерживая на месте.       — Что ж, ладно. Я тоже вспотел, — выдохнул он мне в рот.       Я даже не врубился, к чему это теперь, пока он не бросил короткий взгляд через плечо — в сторону террасы.       Душ. Тот самый душ на открытом воздухе.       Воображение тут же разыгралось: тёплая вода, руки Тома на моей коже, его язык, слизывающий капли с ключиц…       — Да ты издеваешься, — выдохнул я, сжимая рубашку в кулаке, пока он — грёбаное искушение на ножках — буквально прожигал меня взглядом.       — Предлагаю совместить приятное с полезным. Ты сам хотел освежиться. Мне эта идея тоже пришлась по вкусу.       Вдоль позвоночника галопом пронеслись мурашки.       — Ты плохо на меня влияешь…       Но я всё равно поплёлся следом, когда он перехватил моё запястье и потянул обратно на террасу. Взгляд мазнул по живой изгороди, с шипением ударила вода, я обернулся и завис: Том уже избавлялся от одежды, небрежно швыряя её на шезлонг.       Глоток воздуха замер где-то в горле. Дышать? Зачем, если можно просто сдохнуть прямо здесь от разрыва сердца, пока Том действует так, как будто всё происходящее — абсолютная норма. Будто у него даже мысли не возникало, что я могу сдать назад, что не скину к чертям свою дурацкую осторожность вместе с джинсами и не шагну к нему под струи воды, под это открытое, сука, небо.       Ещё одна пуговица поддалась. Я перестал моргать, прикипев взглядом к его пальцам, а ведь не так-то и просто было орудовать одной рукой.       — Тебе помочь? — прилетело сквозь шум воды.       — Скорее наоборот, — пробурчал я.       Том усмехнулся. А дальше стало только хуже, потому что он никуда не торопился, устроив мне стриптиз. Рубашка сползла с плеч медленно, ладонь задержалась на груди и мазнула по прессу. Металлическая цепочка с кольцом звякнула о грудь, когда он наклонился, стягивая брюки. Что-то где-то журчало, пахло, свет солнца мазнул по стеклу, зайчиком отразившись от стены, но я видел это мимоходом, потому что был весь в нём и в осознании, что, если сейчас же не сделаю хоть шаг, блядь, кончу прямо в штаны от одного только вида. Но ноги будто приросли к полу.       — Гарри, — глянул он насмешливо. — Я с одной рукой управляюсь быстрее, чем ты со своими двумя.       Пришлось мысленно себя встряхнуть.       — Получи номинацию «Достижение года», — буркнул я, на автомате сдирая с себя футболку — та застряла на затылке, пришлось рвануть сильнее.       Он чуть прищурился, но промолчал, наблюдая, и я почувствовал себя дичью на блюдечке. Воздух — то ли прохладный, то ли раскалённый, хрен разберёшь — лип к влажной коже. Я кое-как стянул джинсы, путаясь в штанинах, пока сердце долбило по рёбрам с такой силой, что в ушах звенело. А потом Том выпрямился. Абсолютно, мать его, голый.       В голове что-то щёлкнуло, словно от перегрева, — аж волоски на руках встали дыбом. Я не врубился, когда он оказался вплотную. Просто вдруг обнаружил горячие пальцы на бёдрах.       — Позволь.       И всё. Финита. Я растёкся лужей — стоял, как приколоченный, опьяневший от этой близости, пока он — не отрывая от меня своих чудовищно красивых глаз — медленно тянул ткань боксеров вниз и делал это так, как будто разворачивал подарок. Как будто я был чем-то, чем он собирался наслаждаться долго и со вкусом. И хотелось бы возразить, но ещё бы найти, что именно. Что-нибудь осмысленное.       — Тут даже геля нет, — выдавил я сиплым шёпотом.       Какая же тупость, боже…       Он чуть склонил голову.       — Ещё аргументы будут?       Я открыл рот, но замешкался.       — Ну…       — Так себе аргумент, — он тихо рассмеялся, скользнув ладонью выше, к пояснице, притягивая ближе.       Я позорно застонал, чувствуя, как его кожа обжигает мою, а кончики пальцев чертят узоры на спине.       — Может…       Может, что?       Блядь, Поттер, соберись. Раз, два, и чёткая мысля. Ты можешь.       Но вместо неё тянулось сплошное многоточие; и дрожь вперемешку с мурашками.       — Ты всё равно не можешь активничать… У тебя гипс…       Будто этот сраный кусок пластика помешал ему разложить меня на кухонном столе до этого. Идиот.       — Ты поразишься, но я вполне способен открыть бутылочку, — шепнул он, вывернув мои слова наизнанку, а потом резко прикусил кожу прямо под ухом.       Меня передёрнуло от удовольствия. И его было мало.       — Секунду, — бросил он и, не дав мне даже пискнуть, отстранился и шагнул обратно в ванную.       Я растёр лицо дрожащими ладонями, пытаясь прийти в себя, но глаза, как примагниченные, уставились на силуэт за стеклом.       Том наверняка знал, что я пялюсь, не отрываясь. Именно поэтому тянул: подошёл к раковине, скользнул здоровой рукой по чёрному мрамору столешницы и наклонился, открывая нижний шкафчик. Замер на секунду, выискивая нужный флакон.       Твою ж мать.       Глаза тут же скользнули вниз: по широкой спине, по изгибу поясницы, по крепким ягодицам… по всему тому великолепию, которое будило во мне какого-то голодного, жадного монстра, готового зубами впиться в плоть перед ним от переизбытка эмоций.       Я сглотнул с таким звуком, будто проглотил наждачку.       Том выпрямился, поймал мой — наверняка обезумевший — взгляд в отражении огромного зеркала и медленно обернулся.       Ох…       Вышел обратно на террасу с невозмутимым видом, будто вообще не отдавал себе отчёта, что я тут нахожусь в шаге от инфаркта от перевозбуждения.       — Повернись.       Я моргнул, силясь собрать разбегающиеся мысли, но послушался, как дрессированный.       — Тебе стоит ухватиться… например, за это, — он кивнул на высокую металлическую душевую стойку.       Я моргнул ещё раз. И только сейчас до меня дошло, что эта блестящая хромированная херовина до боли напоминала… шест.       Помедлил, но всё-таки обхватил гладкую влажную трубу обеими руками. И едва не взвыл, когда Том впечатался в меня со спины. Шипящие струи воды ударили по плечам, но по сравнению с тем раскалённым пеклом, что исходило от его тела, эта вода казалась ледяной.       Он двигался медленно: тянул, явно упиваясь процессом. Щелчок крышки заставил вздрогнуть. Чистый запах хлопка ударил по рецепторам, и намыленная ладонь легла на мои плечи. Том скользнул ниже, прямо сквозь потоки воды, очерчивая каждый изгиб и натянутую как струна мышцу.       — Давай я тоже… — голос сорвался.       Он не ответил — провёл скользкой рукой по моему животу, чуть надавливая. Дыхание спёрло.       Я готовился к жёсткому напору, к чему угодно, но только не к медленной пытке; к тому, блядь, как его рука ползла всё ниже. Как его бёдра откровенно тёрлись о мои ягодицы. Как он почти издевательски-невинно мазнул кончиками пальцев по основанию паха, а потом мокрым предплечьем проехался прямо по каменному стояку, спускаясь к мошонке.       Воздух со свистом вырвался из лёгких, и ладони бессильно заскользили вниз по влажной стойке.       — Ты, помнится, распинался тут про какое-то сопротивление, — голос вибрировал над ухом.       Я бы ответил. Честно. Даже, может, что-то отдалённо логичное — или послал бы его с такими играми, — если бы мог связать хоть пару слов; если бы не этот крышесносный микс из скользящих пальцев, сбитого дыхания и трения наших тел. Вода сплошным потоком заливала глаза, смывая в слив ошмётки здравого смысла.       Господи боже мой…       Я судорожно мотнул головой, отчаянно цепляясь за реальность, в которой нас могли услышать, но та продолжала рассыпаться под настойчивыми ласками Тома. А он продолжал смаковать меня, пока секунды замирали: пальцы вычерчивали на коже узоры, от которых внутренности скручивало в пульсирующий узел. Вода всё ещё ощущалась прохладной: не могла соперничать с тем ядерным реактором, что сейчас урчал у меня под кожей. Рука соскользнула по животу словно бы случайно, но каждый грёбаный миллиметр этого пути отдавался сейсмическим толчком где-то под рёбрами; пальцы до побелевших костяшек сомкнулись на металлической трубе.       — Что ты делаешь со мной… — тихо выдохнул он мне в затылок, и звук его голоса прошёлся по моему позвоночнику вибрацией.       Сука. Да это просто смешно.       — Это ты… что ты делаешь со мной, — вырвалось в ответ отчаянным хрипом.       Меня чуть выгнуло. Не от перепада температур — вода вообще перестала ощущаться, — а от того блядского электричества, что прошивало тело в местах его касаний. Том выдохнул за ухо и убийственно медленно прошёлся губами по шее, лопаткам… вдоль каждого позвонка к самой пояснице.       Я стиснул челюсти до скрежета.       Это была экзекуция, не оставляющая ничего, кроме тянущего внизу живота возбуждения.       — Не убегай, — приглушённо донеслось снизу.       Куда тут бежать? Ноги вросли в настил, да и он держал намертво. Но Риддл имел в виду другое. Я понял это секундой позже, когда мыльные пальцы скользнули в ложбинку между ягодиц. Мазнули, надавили, но не вошли — оставили на грани, заставив скулить сквозь сжатые зубы.       Огонь в паху скрутился в болезненную спираль.       — Поможешь мне? — вдруг прозвучало сквозь шум воды.       Мозг отказывался обрабатывать простые команды.       — С чем?..       Обернулся. И зря, блядь, я это сделал.       Том стоял на коленях. Чёрные мокрые пряди липли ко лбу, вода обтекала острые ключицы, скатывалась по рельефной груди. Но добила меня хищно-выжидающая улыбка.       — Хочу трахнуть тебя языком, — с расстановкой выговорил он.       Голова пошла кругом.       Первая секунда — понимание, что именно он требует сделать, вторая — спазм где-то в солнечном сплетении от предвкушения, третья — колени окончательно превратились в вату.       — Давай не… — я попытался наскрести остатки адекватности, но он даже не дал мне договорить.       — Я хочу, — отрезал и тут же впечатался влажными губами прямо в ягодицу, сверля меня тяжёлым взглядом исподлобья.       Я судорожно дёрнулся. Ещё немного, и точно сверну себе шею, пытаясь смотреть назад.       — Ты… — из горла вырвался только клёкот.       — Время идёт, Гарри.       Ах да, ужин. Часики-то тикают.       Какая на хрен разница.       Я сдался. Подался вперёд и непослушными руками развёл ягодицы. Очередной горячий выдох обжёг чувствительную кожу, и мышцы свело судорогой — они сжались до спазма, хотя нужно было наоборот раскрыться.       — Не напрягайся.       Его губы коснулись ануса, и меня прошило разрядом в тысячу вольт.       Господи Иисусе…       Сначала было лишь дыхание, потом — лёгкое дразнящее касание. Раз, два, три… Я глухо завыл, впечатываясь горячим лбом в холодный металл стойки. Стыд, удовольствие, паника, жажда большего — всё превратилось в одну выносящую мозг смесь. Язык скользнул глубже, и от меня остались лишь только трясущиеся ноги, натянутая как струна спина и толчки его языка; грудь сдавило так, что дышать стало трудно. Да я весь стал, что желе.       — Том… — скулёж сорвался с губ помимо воли. — Остановись… — хрипел я в пустоту, пока бёдра предательски подавались назад, насаживаясь глубже, откликаясь на каждое блядское движение.       Он отстранился. Но лишь для того, чтобы мстительно прикусить кожу на ягодице и тихо рассмеяться.       — Позволь мне ослушаться хотя бы раз.       Как будто в остальное время этот искуситель был образцом послушания.       На периферии ещё билась паническая мысль про заказанный ужин. Сколько мы тут уже торчим? Четверть часа? Полчаса? А если персонал припрётся раньше? И хрен с ним. Тормозить я не собирался, да и не смог бы при всём желании: тепло его дыхания, давление языка, поглаживание кончиков пальцев, уверенные движения вводили меня в какое-то трансовое состояние, которое им одновременно не являлось. Я всё ощущал, но в то же время всё вокруг стало гудящим фоном. Остались только голые рефлексы.       — Чувствую, как ты поддаёшься… Хороший мальчик.       Чёрт, чёрт, чёрт!       Его язык снова скользнул внутрь — глубже на этот раз, — и я задрожал. Жар внизу живота вспыхнул с новой силой; голова безвольно откинулась, и я отпустил себя, заталкивая стыд, а может даже наслаждаясь им как приправой ко всему этому блюду из эмоций, куда поглубже. Растёкся в его руках, теперь уже вцепившись в трубу до мерзкого скрипа, и даже не сразу заметил момент, когда язык сменился пальцем. Он вошёл осторожно, чуть сильнее надавив, прежде чем толкнуться дальше. Было скользко от… смазки? Я опустил рассеянный взгляд и заметил валяющийся на мокром полу крошечный тюбик лубриканта.       Откуда? Когда?..       Я инстинктивно дёрнулся, затаив дыхание, но Том продолжал в том же темпе. Мазнул губами по пояснице, прихватил кожу, слегка сжал и отпустил. Возможно, там расцветёт засос, и я бы хотел, чтобы так и было. Всё шло уже не по моему сценарию, а по его, и Том изначально знал, что размажет меня и мои принципы здесь. А я знал, что он, мать его, прав: одно выверенное движение, жёсткий нажим большого пальца, и я что податливая глина в его руках.       — Чувствуешь, как легко пускаешь меня? — спросил он негромко и со знанием дела изогнул палец, нажимая точно на простату.       Ещё бы я, блядь, не чувствовал. Внутренности скрутило; пружина внутри сжалась, растянулась, и снова — с каждым разом всё туже.       — Да… — вырвался из пересохшего горла сип. — Том…       Как заезженная пластинка. Я звал его снова и снова, потому что мозг не рожал ничего сложнее этих трёх букв.       — Тебе хорошо? — шепнул он, проталкиваясь глубже.       — О-очень.       И я глухо застонал, едва не приложившись о хромированную стойку. Это была какая-то пытка: катастрофически медленно и при этом хорошо. До одури хорошо.       — Больше… — брякнул я, даже не сообразив, что произнёс это вслух, пока не услышал ответный смешок.       — Так сразу? — Риддл остановился.       Издевательски выскользнул, оставляя после себя сосущую пустоту, и тут же проник обратно.       — Не издевайся, — прохрипел я, отчаянно подаваясь тазом назад, навстречу руке.       — Я? Ты ведь только что лепетал что-то про «давай не»…       Очередной мучительный стон завибрировал в горле, когда внутрь без предупреждения втиснулся второй палец.       — Это могло быть… «не останавливаться».       — С тобой вечно всё не по плану, — послышался шёпот.       — И что же сейчас «не по плану»?..       Вот бы связных мыслей стало больше, потому что этот разговор… Лучше его не вспоминать в будущем из-за умственного уровня моих ответов. Впрочем, как и вопросов, и односложных междометий.       — Сейчас? — Том мстительно прикусил мочку, с силой вгоняя пальцы до основания. — Хочу оказаться внутри тебя.       Возразить на это было решительно нечего.       Нервная система искрила и сбоила. По телу разбегались обжигающие волны, напрочь стирая ощущение гравитации. Том шевельнул рукой, продолжая растягивать меня, и терпеть этот перегруз пассивно стало физически невозможно: ладонь судорожно соскользнула по мокрому животу и обхватила каменный от напряжения член. Я застонал, нервно облизав губы, и в ту же секунду прижался спиной к его груди.       — Том, — вырвалось само.       И в этих трёх буквах плескалось вообще всё: от тотальной капитуляции до грёбаного обожания.       — Всё нормально, — шепнул он, но дыхание сбилось, и от осознания, что его тоже ведёт, ещё больше снесло крышу.       Жар его возбуждения упирался прямо в поясницу, откровенно и тяжело скользя по мокрой коже на каждом моём рывке. Два голых тела под струями воды, и всё это было тесно… Чересчур, блядь, интимно. Похоже, словарный запас где-то затерялся между одной лаской и другой — я не мог подобрать слова, чтобы описать весь фейерверк ощущений. Не только телесных: это было куда глубже и мощнее. Как будто он раз за разом пробирался под кожу и елозил там, и переживать подобное оказалось куда сложнее обычного удовольствия.       Тяжко.       Пальцы внутри двигались размеренно, но теперь каждый толчок внутри совпадал с движением моего кулака. Толчок — рывок, вдох — выдох. Я поймал его ритм, он подхватил мой, будто мы одно целое. Губы дрогнули, раскрылись для вдоха, но глотка было мало; грудь быстро вздымалась — я дышал коротко. Натяжение достигло предела, как стальной трос, готовый лопнуть с оглушительным треском.       Чуть больше напора… чуть глубже. Ещё быстрее.       — Даже ничего не делая, ты доводишь меня до исступления, — вдруг отчаянно выдохнул он мне в висок.       И этот срыв в чужом голосе выбил из-под меня последние опоры.       — А ты…       За этим последовал стон; я подался бёдрами вперёд, вгоняя член в тиски руки, с нажимом проехался большим пальцем по влажной от смазки головке, надавил на уретру, чтобы тут же с размаху откинуться назад, потираясь поясницей о раскалённую плоть. Сбивчивое дыхание Тома клеймило шею, и я извивался у него в руках, как под высоковольтным напряжением. В который раз коротнуло: я уже не понимал, молю ли я о пощаде или требую довести меня до оргазма, потому что моё «я» рассыпалось на ебучие осколки, и в каждом отражался он. И его пальцы, и сбитый пульс, и голос — срывающийся, словно он сам висел на последней нитке самоконтроля, которую мне ничего не стоило перерезать одним словом. И я с наслаждением это сделал:       — Мне так хорошо…       — Блядь, Гарри, — Том с шипением втянул воздух сквозь стиснутые зубы.       Пальцы протолкнулись глубже, костяшки вжались в кольцо, и бёдра инстинктивно рванули вперёд. Я прикусил щеку изнутри — тише, мать твою, тише! Но Риддл тащил меня по самому краю, балансировать по которому становилось всё сложнее. А он точно упивался моим состоянием, считывая малейшую судорогу тела как собственную. Точно я был его отражением.       — Том, я сейчас…       — Знаю, — протянул он напряжённо.       Внутри всё скрутило до слепящей рези. Цунами уже поднялось, ёбаная лавина, которая вот-вот снесёт меня к чертям собачьим. Где-то на подкорке замигал жалкий сигнал тревоги: слишком быстро, надо притормозить… Но какого хрена? Смысл жать на тормоза, если машина уже летит в обрыв?       И Том прекрасно это понимал. Он сканировал меня лучше любого датчика, выжимая педаль в пол так, что восприятие сузилось исключительно до его скользящих пальцев и обжигающего шёпота над ухом. Ни единой секунды на передышку. Тормозни он сейчас, и меня разорвёт изнутри, но вектор движения сменился: он стал раздвигать меня жёстче, и этот напор породил в паху дикую пульсацию. Я застонал и рванулся в свой кулак с отчаянием утопающего.       — Покажи мне… — скользнули по раковине уха влажные губы, — как ты кончаешь…       Блядь.       Этот голос. Этот сраный тембр.       Я сдавил себя едва ли не до боли, в гортани завибрировал глухой рык, затылок с размаху впечатался в плечо Тома. Грудь ходила ходуном от рваных вдохов, пока не осталось ничего, кроме яркого чёртовски сладкого чувства. Оно стало точкой, спазмирующей внизу живота, диким удовольствием, которое накатывало волной, подступая всё ближе и ближе, и ближе…       — Боже… — голос Тома низко завибрировал.       Мучительная судорога пробежала по позвоночнику, мышцы дёрнулись в агонии предвкушения, внутри всё стянулось до звенящей пустоты, а потом рвануло, будто во мне подорвали фугас. Член запульсировал в руке, пока Том продолжал трахать меня пальцами. Надавливал, массировал, бесстыдно раздвигал изнутри, впечатываясь костяшками и снова разводя фаланги, выжимая из меня всё более частые стоны.       Больше никак… Просто никак. Не вывез.       Горло сдавило полузадушенным хрипом, бёдра вскинулись, дёрнулись, и оргазм швырнул в бездну удовольствия, пока нутро затопило жидким огнём. Я вздрогнул, бессильно откидываясь на него, чувствуя, как бешеный пульс отбивает чечётку. А Том держал меня. Как каменный. Не сделал ни единого движения, давая мне время вспомнить, как пользоваться лёгкими, и дождаться, пока сердце перестанет пробивать грудную клетку.       — Чёрт… — только и просипел я, чудом не сползая по мокрой стойке.       Над ухом раздался глухой смешок, но Риддл звучал так, будто сам держался на честном слове. Его член по-прежнему упирался мне в поясницу, и он даже не дёрнулся: не попытался потереться или снять собственное напряжение. Я рассеянно поморгал, слизывая с губ пресную воду, отчаянно пытаясь вынырнуть из зыбкой засасывающей неги.       — Красивый… — мазнули по виску влажные губы.       Я до скрипа стиснул пальцы на трубе, стараясь не вспыхнуть заново, потому что я же не какой-то помешанный извращенец…       Хотя кого я обманываю? Я в самолёте об этом думал, в машине, на винодельне, когда он пялился на мой рот, а я, как приворожённый, облизывал губы, даже не осознавая, что делаю. Да я весь день таскал это в мыслях, как ещё один чемодан; знал же, куда всё шло, и сам на всех парах нёсся навстречу.       И как тут выкинуть это из головы, когда стоишь под струями, колени всё ещё ходуном ходят от оргазма, а сзади — он, охуительно твёрдый, натянутый как тетива, и вот эта его дьявольская выдержка… то, что он терпеливо ждал, пока меня отпустит, снова заводило.       Шею обжёг короткий выдох.       — Сведи бёдра, — хрипло скомандовал Том.       До меня не сразу дошло, но стоило его ладони скользнуть по моему животу вниз, направляя, как осенило. Послушался на голых рефлексах: быстро сжал ноги, напрягая мышцы, и… кожей ощутил твёрдую, скользкую от воды и смазки плоть. Застонал в голос, стоило ему плавно толкнуться вперёд, проходя между сжатых бёдер.       Господи, да.       Влажное трение было просто охуительным.       — Вот так, умница, — выдохнул он мне в затылок, погружаясь в пространство, которое я изо всех сил старался сделать уже.       Я зажмурился до мушек перед глазами, впаиваясь спиной в его грудь, переживая, как всё внутри заново сокращается.       — Ебать… — вырвалось у меня.       Он трахал меня между бёдрами, но всё ощущалось так, словно он засаживал прямо внутрь. И делал это, опять же, без спешки: тяжело напирал, придерживая ладонью и фиксируя.       — Чувствуешь меня? — пробормотал он, толкаясь жёстче.       Мне пришлось снова схватиться ладонями за стойку, иначе бы точно начал заваливаться.       — Да… — выдавил я сквозь задушенный всхлип.       Ещё как, мать его, чувствовал. Каждый. Чёртов. Толчок. Его член скользил в сжатом пространстве, и я ощущал каждую пульсацию, каждый дюйм его длины, каждый момент, когда головка проходила по мошонке — от такой стимуляции меня и самого тащило на второй круг.       — Ещё чуть-чуть, — протянул я, напрягая ноги.       И Том прихватил зубами моё плечо, начав ускоряться.       Колени подкашивались, и тело превратилось в один сплошной оголённый нерв. Это было так чертовски хорошо, и я был настолько чувствителен после оргазма, что каждое движение отзывалось сладкой судорогой по всему телу.       — Почти… — выдохнул он с натугой, вколачиваясь.       Я впитывал то, как каменеют его мышцы; как пальцы на моём бедре сжимаются до боли.       — Гарри… — вдруг промычал он, зарываясь носом в мокрые волосы.       Ещё одно движение, и Том содрогнулся с протяжным стоном. Даже я ощутил отголоски чужого удовольствия, словно меня пропитали им. Он дрожал и всё ещё часто дышал, а я просто стоял, привалившись лбом к холодному металлу, и пытался пережить это. Переварить.       — Чёрт… — выдохнул я в который раз.       Том тихо рассмеялся, всё ещё прижимаясь ко мне со спины и всё ещё стискивая моё бедро.       — А я предупреждал, что мы вспотеем, — заметил он, а я повернулся и заткнул его поцелуем.       И ровно в этот долбаный момент откуда-то из глубин домика раздалась трель звонка.