Eiswein

      В воздухе всё ещё витал влажный пар. Я стянул полы махрового халата на груди, чувствуя себя так, будто с меня содрали не только одежду, но и кожу. Казалось, брось Том на меня сейчас лишний взгляд, как увидит всю изнанку.       В дверь деликатно постучали.       — Какая пунктуальность, — заметил Том буднично, и всё же читалось: «иначе бы мы продолжили».       — Угу, — только и выдавил я, глубже зарываясь в плотную ткань, которая лишь подчёркивала моё уязвимое состояние.       Том накинул халат и направился к двери. Я услышал обмен вежливыми репликами, потом — тихий звон посуды, и вскоре он выкатил сервировочную тележку. Потянуло розмарином и обжаренным сливочным маслом с лёгкой цитрусовой ноткой.       — И что у нас в меню?       — Тыквенный мусс с козьим сыром, мёдом и ореховой крошкой, — отозвался Том, на удивление ловко расставляя тарелки даже с одной рабочей рукой. — Утиное магре с яблочным пюре и соусом из маракуйи. И рислинг Кабинетт, — он поставил бутылку на стол. — Лёгкий, но с характером.       — Сам выбирал? — не сдержал я нервного смешка.       — Разумеется.       И посмотрел так, что дыхание сбилось.       Мы сели друг напротив друга.       Вот это театр.       Он не торопился откупоривать бутылку и сверлил меня взглядом. Словно хотел убедиться, что я и правда здесь, не исчезну, не передумаю, не сбегу и не включу снова режим той дурацкой «паузы».       — Надеюсь, ты всё ещё голоден, — нарушил он тишину.       Я кивнул, хотя сам не до конца понимал, о каком именно голоде мы сейчас говорим. Отломил ломоть свежего хлеба, подцепил мусс и отправил в рот. Пряная сливочность сыра плавно перетекла в сладковатую густоту тыквы с медовым оттенком. Вкус был идеальным. Даже чересчур. И это совершенство момента почему-то царапнуло изнутри, обостряя неловкость.       — Очень вкусно, — пробормотал я, упорно изучая тарелку. — Кажется, пробовал нечто похожее на кухне у Северуса.       Том тем временем взялся за бутылку. Пробка поддалась с глухим щелчком.       — Всё ещё тоскуешь по работе?       Я неопределённо дёрнул плечом. Золотистое вино неспешно полилось по стенкам бокалов.       — Ты и сам знаешь ответ.       Том отставил бутылку и чуть подался вперёд.       — Интересно, много блюд ты сжёг?       — Бывало, конечно… В самом начале. Ещё до курсов… — я запнулся, пытаясь сообразить, рассказывал ли ему об этом. Иногда было сложно понять, что я забыл, что говорил, а что действительно опустил. — Я давно начал готовить. Хотя испортить блюдо может любой: не выспался, отвлёкся на секунду… Правда, я толком и не готовил в ресторане Северуса до включения блюда с угрём.       — Но я уверен, ты бы хотел, — уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке.       Опять двадцать пять.       — Снова пытаешься соблазнить меня собственным рестораном?       — Лишь констатирую факты.       Я сделал глоток — вино оказалось лёгким, чуть сладковатым, с той самой минеральной нотой, которая мгновенно воскрешала в памяти каменистые склоны долины — и кивнул на бутылку.       — Почему не Spätlese или что-то потяжелее?       — Потому что оно похоже на тебя.       Бокал покачнулся в руке, и я вопросительно приподнял брови.       Чем же вино может быть схожим с человеком?       — Сначала кажется лёгким, даже простым и понятным, — продолжил Том с кривой усмешкой. — Но это лишь иллюзия для тех, кто не пытается вникнуть: настоящий вкус прячется гораздо глубже и порой бьёт наотмашь — не все его выдерживают.       Я поспешно отвёл взгляд. Естественно, не удержался от фырканья — чистый рефлекс.       — Я бы, наверное, испугался такого человека.       — Что ж, в какой-то момент это действительно было тревожно. И всё же хорошо, что я любитель вникать в нюансы.       — Хорошо… Да, — прозвучало эхом.       И я снова приложился к бокалу — исключительно ради того, чтобы чем-то занять руки. Нужно было срочно скрыть, как внутри всё мелко задрожало и прокатилась тёплая волна — то ли алкоголь начал щекотать под рёбрами, то ли его слова, сказанные именно так.       — Все эти метафоры… Когда ты выбираешь то или иное вино, — начал я, стараясь звучать непринуждённо, — кажется, будто тебе важно, чтобы я почувствовал то же самое, что и ты. И я сейчас не про вкус.       Том чуть наклонился вперёд.       — А тебе разве не хочется, чтобы то, что ты делаешь, кто-то по-настоящему понимал? Знал, что было на душе у тебя, как у автора блюда?       Гм…       Тема как-то внезапно стала сложной.       Том поднёс к губам вилку с уткой, ждал, пока я отвечу, и не торопил. А я просто пялился на его профиль: влажные, слегка спутанные после душа волосы падали на лоб — где-то даже колечками, — кожа всё ещё казалась распаренной, а потому влажной и упругой. А всё вместе… он выглядел настолько домашним, что в груди что-то болезненно сжалось. Словно мне на какую-то жалкую секунду приоткрыли дверь в идеальный мир, показав, как всё могло бы быть, позволь я себе окончательно в это поверить и провалиться.       — Хочется, — признал я наконец. — Но давай начистоту: как бы мне ни хотелось верить, что люди медленно дегустируют блюда, всё же чаще они их просто жрут. Закидывают в себя на автомате. А если блюдо удачное — сметают вдвое быстрее и не задумываются, кто там стоял у плиты и с какими эмоциями. А чаще эмоции ещё и не самые приятные, потому не всегда можно романтизировать процесс.       — А я не хочу тебя «жрать», Гарри, — тихо сказал он, кладя вилку. — И торопиться тоже не хочу. Лучше всё же сначала распробовать, а после продолжать смаковать.        Будто под рёбра плеснули горячего сиропа. Я нервно сглотнул, отчаянно ища, за что зацепиться взглядом, замер им на вилке, которую неосознанно стиснул, и поспешно наколол на неё кусок утки, отправив тот в рот. Сочное, слегка подкопчённое мясо с яркой кисло-сладкой ноткой маракуйи.       И снова идеально, мать его.       — Слишком сложная подача для рядового ужина, — выдавил я, пытаясь съехать с опасной темы.       — Разве у нас обычный ужин? — Риддл даже бровью не повёл.       Крыть было нечем.       Я сделал ещё один спасительный глоток. Рислинг оказался обманчиво мягким: тонкий вкус вязким послевкусием оседал на нёбе. Создавалось ощущение, что он вяжется с тем, как Том на меня смотрит.       — Геллерт… — имя сорвалось с губ само, застав меня врасплох. — Не помню, упоминал ли: он был партнёром деда и любил немецкие вина. Собственно, он меня многому и научил…       Я осёкся, не договорив.       Не то чтобы боялся сболтнуть лишнего, просто… тема казалась не самой радужной для ужина.       Том молчал, не подгоняя. Просто сидел и смотрел, оставляя мне пространство: захочу — продолжу, нет — замнём. И это подкупило. Я прочистил горло.       — Он видел, что для меня готовка — не банальное смешивание ингредиентов по рецепту: тут десять грамм, тут двадцать, обжарить, перемешать — нет-нет. Он понимал, что мне плевать на банальное «вкусно», а вот процесс интересен. И важно, чтобы вкус раскрывался постепенно. Как что-то живое и с эволюцией. Как музыка…       — Или вино?       Я кивнул, гипнотизируя золотистую жидкость в бокале.       — Он был внимателен. Не всегда мягок или справедлив, но в чём ему не откажешь — он всегда смотрел в суть. Даже когда бесился. В отличие от Альбуса, ни разу не упрекнул меня в том, что я сливаю свою жизнь в унитаз, торча у плиты.       — Он много для тебя значил.       Я снова кивнул.       Странно, но только сейчас, произнося это вслух, будто бы понял насколько. И как сильно мне не хватает его. Что бы он сказал, узнав, что я постепенно исполняю свою мечту?..       — Наверное, после того, как его не стало, — продолжил я тихо, — подсознательно ищу кого-то с такими же настройками. Мне не нужно слепое одобрение или похвала ради галочки. Хочется, чтобы меня поняли, наверное.       Том чуть откинулся назад, его взгляд стал мягче, но в нём появилась какая-то напряжённость.       — А если всё-таки поймут — подпустишь ближе?       Я отлично понимал, куда он клонит, и понятия не имел, готов ли к этому.       — Не знаю. Сложно. Будто если показать, что внутри, всё станет хрупким.       — Но ты же не стекло, Гарри, — сказал он тихо. — Тебя не так легко разбить.       — Да кто его знает, — я отвёл взгляд. — Иногда ощущение, что я только и делаю, что собираю себя заново по частям, разглаживаю заломы, убеждаю, что всё нормально, что мне и одному прекрасно.       Повисла пауза.       — А это действительно так? — спросил Том.       И я не смог соврать.       — Иногда. Когда все смотрят.       Том кивнул, будто понял, что я имел в виду, когда я сам не до конца это понимал.       Мы некоторое время ели в тишине. Потом он долил вино, взял свой бокал, покрутил за ножку, разглядывая блики, и поставил обратно, так и не отпив.       — Я всегда считал, что знаю себя от и до, — начал вдруг, не глядя на меня. — Что держу всё под контролем и всё, что мне нужно, — это план и конкретная цель. Но ты…       Он поймал мой взгляд.       — …снёс все настройки. До тебя всё функционировало предельно логично и предсказуемо. И вдруг стало сложно… Наверное, из-за того что ты оказался не таким, как я ожидал.       — Сплошной головной болью?       Он качнул головой.       — Неконтролируемым фактором. Тем самым риском, который невозможно просчитать заранее. Ты делаешь меня беспомощным. Именно поэтому я спрятал те ключи. Будем честны: если бы я в который раз попросил тебя не лезть на рожон и остаться дома, ты бы меня послушал?       Я опустил взгляд в тарелку. К горлу подкатило непривычное тепло.       Хотелось чего-то… непонятного. Настоящей близости. Иной, чем та животная страсть, от которой плавились мозги в душе. Такой, от которой становится не по себе, потому что перед такой откровенностью не выстоит ни один мой барьер. Пусть это и означает, что не останется места, где можно было спрятаться.       — Я… — Щёки опалило жаром стыда. — Прости. Меня иногда заносит, и я не сразу это замечаю. В аффекте кажется всё закономерным, а потом понимаю, что перегнул палку.       Том усмехнулся и подался чуть вперёд, слегка склонив голову.       — Не извиняйся. Это ведь и моя вина, что ты пытаешься держать дистанцию…       — В том-то и суть: пытаюсь, — сдался я, криво ухмыльнувшись, — но выходит хреново.       — Не буду врать: меня твой провал полностью устраивает. И знаешь, я кое-что заметил.       — Что же? — я скептически приподнял бровь.       — Гм, когда ты на взводе, материшься вдвое больше.       Между губ просочился сдавленный смешок.       Может, оно и так.       Он вытянул руку и, не торопясь, коснулся пальцами запястья. В этом невесомом жесте было столько молчаливого приглашения, словно он отдавал мне невидимые ключи, ожидая, пока я сам решусь повернуть их в замке и войти. И меня снова прошило током, несмотря на всё, что уже было. Или именно из-за этого. Это как сделать глоток воды в пустыне и понять, что жажда только разгорается. Отчаянно хотелось вот так вот ужинать и на следующий день — завтракать, ловить его мимолётные взгляды и смотреть, ощущать случайные прикосновения, самому касаться, рассказывать о чём-то и слушать его… Пугающая херня. Вроде бы я насытился, но внутренне готов был поглотить его без остатка.       Риддл всё прекрасно считал — кто бы сомневался, — но комментировать не стал. Просто подался вперёд, будто собираясь шепнуть что-то на ухо, и замер на полпути. Я вдохнул, он — тоже. Я выдохнул, и он последовал за мной. Один ритм и долгая пауза, полная недосказанности.       — У нас по плану десерт, — произнёс он наконец. — Но сдаётся мне, сейчас твои мысли заняты совершенно иным.       — И чем же, по-твоему?       — Ночными беседами под луной? — с абсолютно невинным видом предположил, кивнув в сторону террасы.       Смешок булькнул в горле.       — Или ты размечтался о чём-то другом? — тут же подловил он, блеснув улыбкой.       Я чуть склонил голову набок, изо всех сил стараясь нацепить маску абсолютной безмятежности, и провалил эту задачу, наверное, с треском.       — Допустим, я просто оцениваю масштаб развлекательной программы. — Я вслепую нащупал бокал и сделал приличный глоток. — Ужин, вино, беседы под луной… купи мне ещё фортепиано, и я окончательно почувствую себя барышней из викторианского романа, которая сбегает с тобой от деспотичных родственников и фамильного долга.       Том насмешливо вздёрнул брови.       — Только при условии, что в этой версии сюжета героиня предпочитает быть привязанной к изголовью кровати.       — Ну вот, взял и разрушил всю эстетику, — фыркнул я, так и не сумев сдержать дурацкую улыбку. — Хотя пускай воображаемые родственнички заранее знают, с каким маньяком связались.       Том рассмеялся и плавно поднялся, подхватил недопитую бутылку и кивнул на пустые бокалы. Сделал это с такой обезоруживающей простотой, будто мы уже лет десять делим быт. Типичный пятничный ритуал устоявшейся парочки: «пошли прикончим это вино, пока солнце садится за холмы».       — Идём, — позвал он. — У тебя будет масса времени отточить навык неумелого отрицания очевидных фактов.       — Это каких же, например?       — Того, что тебя ко мне тянет.       — Неужели кого-то в принципе можно соблазнить подобной бронебойной самоуверенностью? — шутливо протянул я.       — А если я скажу, что у меня есть один секрет? — интригующе уточнил Том, направляясь к стеклянным дверям.       Я хмыкнул, тут же поднимаясь следом и прихватывая со стола не только бокалы, но и тарелку с десертом. Любопытство всё-таки взяло верх.       — И что за секрет? Практикуешь гипноз по выходным? — поинтересовался я, догоняя его в пару шагов.       — Я жутко упрям, — ответил он, даже не сбавив шага. — И готов тренировать твою честность с самим собой столько, сколько потребуется.       — То есть это у нас теперь как зарядка?       — Вроде того. Только с опцией заткнуть меня поцелуем в любую секунду. Исключительно в целях мотивации, — бросил он через плечо.       — Ты и правда не умеешь играть вдолгую, да?       Он замер в дверном проёме.       — Это ты не понимаешь, насколько это и есть долгая игра. Просто я планирую сделать её запоминающейся.       Снаружи оказалось чуть прохладнее.       Я поставил стаканы и тарелку, а затем забрался в шезлонг. Том молча разлил остатки рислинга и устроился рядом, вытянув ноги.       Мы молчали. Минуту. Другую. Вскоре должно было стать неуютно — с любым другим человеком, — но не стало. Эта тишина ощущалась мной как правильная, пусть и было кое-что, что меня волновало. Я покрутил бокал, сделал глоток и спросил, стараясь звучать как можно непринуждённее:       — И каким ты видишь всё это дальше?       — Что конкретно?       — Дальнейшую жизнь. Раз уж я та самая неучтённая переменная. Твой развод не за горами, а что потом?       Я и сам постоянно крутил эту мысль в голове, хоть отроду не страдал привычкой расписывать будущее. Но он наверняка уже всё расписал…       Том ответил не сразу. Уставился на свой бокал, будто пытался вычитать в золотистых бликах нужную формулировку. Кажется, мы оба использовали напиток как удобную ширму, когда нужно было или уйти от ответа, или же подумать. Но что конкретно он делал сейчас?       — Die Zukunft ist ein Garten im Nebel, — внезапно заговорил Риддл по-немецки, — man sät mit Hoffnung, doch was erblüht, bleibt ein Geheimnis.       — Понятия не имею, что ты сейчас выдал, но звучит весьма поэтично.       Том коротко рассмеялся.       — Будущее — сад в тумане: сеешь с надеждой, но что расцветёт — остаётся тайной.       Я помедлил и всё же спросил:       — И ты уже начал сажать?       — С того самого дня, как увидел тебя. Просто поначалу сам не понимал, что именно зарываю в землю. — Он чуть улыбнулся, но взгляд оставался серьёзным. — Знал только: если выживет, изменится вообще всё.       — А если ничего не вырастет? — уточнил я тихо.       — Значит, продолжу ухаживать за почвой. В этом весь смысл, — сказал он.       Вот как…       Небо над террасой стремительно чернело, стирая границы холмов. Где-то вдалеке раздался короткий звук — птица? чей-то смех?       — Я не умею давать обещания, — признался я после небольшой заминки. — Даже себе. Особенно себе.       — А я их и не прошу. Просто останься… пока не почувствуешь, что хочешь уйти.       — Сейчас ты лукавишь, Том, — хмыкнул я. — Ведь прекрасно всё понимаешь…       Пришлось заставить себя сделать глубокий вдох, чтобы хоть как-то выровнять участившийся пульс из-за странного разговора. Наверное, на нас вино так повлияло. Том стал странным… впрочем, то же касалось и меня.       — Понимаешь, как действуешь на меня, — продолжил я, слыша, как сипло звучит собственный голос. — Хотел держать дистанцию — не смог. Всё ещё помню причину, но… когда ты рядом, это перестаёт иметь значение. Будто весь мир — это ты…       Последние слова прозвучали шёпотом. Я даже не сразу осознал, что реально произнёс это вслух; хотелось бы вернуть их, но поздно, и внутри будто что-то с хрустом надломилось — защитный панцирь дал трещину: я только что расписался в абсолютной уязвимости перед ним. И Том ничего не ответил. Не сводил с меня внимательного взгляда, что в сумерках казался почти чёрным… и молчал. Смотрел и молчал с таким спокойствием на лице, что меня это встревожило сильнее любой бурной реакции, ведь я только что признался ему, как бы пафосно это ни звучало, что весь мой мир сошёлся на нём одном. Сам вложил ему в руки заряженное ружьё и теперь сидел под прицелом, почти не дыша, не зная, спустит он курок или опустит ствол.       — Я понимаю, — сказал он наконец, и я смог выдохнуть. — Потому что именно так ты действуешь на меня.       И снова вдохнул, боясь пошевелиться.       — Гарри… — голос стал чуть тише, и он провёл пальцем по краю бокала, собираясь с мыслями. — Я ведь не думал, что ты тогда останешься. Да и после — тоже.       Я понял, о чём он говорит, но сам не знал, как завести об этом разговор — не сейчас и уж точно не так.       — Я не умею… — он чуть нахмурился, явно подбирая правильные слова. Видимо, для него это было так же непривычно, как и для меня. — Я не привык делить пространство. Особенно — пространство в собственной голове. Всегда был только я, а остальные находились за стеной. Может, и стеклянной, но всё ещё стеной. Даже с Трис всё было так.       — А с Ноттом?..       Том поднял на меня взгляд; уголок губ дёрнулся.       — Хочешь услышать, что ты особенный?       — Очень.       Не было смысла юлить.       — Ты особенный, Гарри, — улыбнулся Том.       — Теперь мне интересно, в каком именно смысле, — вернул я ему улыбку.       — Скажем… Как сбой системы, который я не хочу исправлять. Напротив, пусть она продолжит ломаться из-за тебя.       В ту же секунду в горле встал ком. Слёз не было, зато под рёбрами стремительно разрасталось выворачивающее наизнанку чувство. От того, как он на меня смотрел и что он вообще произнёс это вслух.       Том вдруг коротко и даже нервно рассмеялся.       — Если честно, я понятия не имею, что творю. Знаю только одно: я делаю это с тобой. И насчёт будущего… если тебе жизненно необходим какой-то план, я могу его накидать, но… — Он развёл руками, что с учётом пластикового гипса выглядело даже комично.       А в этом повисшем «но» крылась целая куча нюансов. То самое: «…но он всё равно полетит к чертям, потому что в нём есть ты, а ты — переменная, которая отказывается вести себя предсказуемо».       — Не могу обещать, что не попытаюсь сбежать, — попробовал я перевести всё в шутку, чтобы хоть немного сбить градус напряжения.       — А я не могу обещать, что совершенно «случайно» не натолкнусь на тебя во время этого побега, — он подался вперёд.       — То есть ты планируешь за мной следить.       — Если такая формулировка тебе нравится больше…       — Тебе никто не говорил, что твои методы могут слегка пугать?       Том снова рассмеялся.       — Учитывая, мистер Поттер, что вы всё лето буквально не отлипали от окна, отслеживая мои перемещения, считаю, что просто возвращаю любезность.       — Неправда! — возмутился я, но голос предательски дрогнул, и я осёкся.       Будто на секунду оказался около окна. Вижу его, вижу… как он накидывает на ходу пиджак и исчезает в гараже, из которого вскоре выезжает машина. И вдруг ночь. Теперь машина въезжает, а я снова вижу его, разговаривающим с кем-то по мобильному. Чуть растрёпанные волосы падают на глаза, когда он вскидывает голову, и я тут же делаю шаг в сторону. Увидел или нет?..       — Гарри? — прикосновение выдернуло из транса.       Я тряхнул головой.       — Иногда… — сглотнул, чувствуя, как щёки заливает позорным румянцем. — Иногда я следил за тобой и снаружи.       Пиздец. Какой же стыд.       — Что-то вспомнил? — с любопытством уточнил Том.       — Позорище, — пробубнил я себе под нос.       — Если ты переживаешь из-за слежки…       Я вскинул взгляд и заметил, что это его ещё и веселит.       — Скажи мне вот что: ты специально душ принимал не у себя и окна оставлял открытыми… Чтобы я гарантированно всё разглядел?       —  Приличные мальчики, — Том пожал плечами, — вообще-то стучатся, прежде чем лезть к соседям в окна своими нескромными взглядами.       — Обхохочешься, — процедил я, отчаянно пряча полыхающее лицо за краем бокала. — Ты торчал ровно по центру — мне даже приближать не пришлось.       Блядь. Язык мой — враг мой.       — Ах, вот как? —  протянул он смешливо.  — Выходит, ты не просто пялился без спросу, но ещё и снимал меня?       —Ещё чего! — деланно возмутился я: не признавать же, что так оно и есть.  — Спасибо, конечно, за гениальную идею для фотовыставки «Риддл в клубах пара», но увы, подобных экспонатов не держим.       —  Какая жалость, — театрально вздохнул этот дьявол. — Я бы непременно попросил копию: чертовски любопытно взглянуть на себя твоими глазами.       — Моими?.. — я смутился ещё сильнее. — Очень сомневаюсь, что ты морально готов к такому формату. Там всё было взято слишком… крупным планом.       — Значит, всё же фото есть, — поймал он меня.       — Я этого не говорил…       — И сколько же там кадров? Парочка случайных размытых снимков? Или целая секретная папка под паролем?       — Прекрати, — прошипел я, хоть губы и растянулись в безнадёжной улыбке. — Мне и без того хочется провалиться сквозь землю.       Он поставил бокал, подался в сторону и облокотился на мой шезлонг. Совсем рядом.       — В твою защиту скажу: если бы не хотел, чтобы ты видел, не открыл бы окно. И уж точно не стал бы избавляться от полотенца. Знаешь, чем я занимался, пока ты там проводил свои «исследования»? — голос упал до интимного полушёпота. — Прикидывал, сколько ещё ночей ты продержишься в роли зеваки, прежде чем сорвёшься и заскочишь ко мне «одолжить сахара».       — Чтобы в этот день сказать, что ты занят, и отшить? — недоверчиво прищурился я.       — И хочется, и колется, — парировал он.       — Да ты эгоист.       —  Я в курсе, но, клянусь, ни одно проявление эгоизма не доставляло мне стольких мучений. — Он скользнул взглядом по моему лицу и задержался на губах. — В ту ночь ты нацепил тёмную футболку и так удачно отражался в оконном стекле. Два Гарри по цене одного. Какой идиот откажется от подобного бонуса?       — Выходит, ты целенаправленно раскармливал мою вуайеристскую тягу ради… чего конкретно?       — Это было забавно.       Я нахмурился.       — То есть ты издевался надо мной?       — Нет, ты не так понял, — Риддл медленно качнул головой. — Забавно было наблюдать, как свято ты веришь в свою незаметность.       — А что тогда насчёт клуба? — спросил я.       И в этот момент в голове будто щёлкнуло. Разрозненный пазл из обрывков, неонового света и басов внезапно сложился в единую картинку. Пробелы заполнились. А выражение лица Тома на секунду заледенело, и взгляд потемнел, словно он провалился обратно в тот вечер — в ту самую толпу, где я и сам едва не поехал крышей от собственных фантазий. Всё было так чётко и ярко, словно случилось пару часов назад.       — Я злился, — наконец глухо произнёс он. — На тебя. И на себя… на себя, пожалуй, сильнее. Потому что прекрасно понимал, что мне нельзя туда соваться, но всё равно пошёл. Убеждал себя, что не буду тебя высматривать, и наткнулся в первую же минуту. Ты танцевал, весь мокрый — будто искрил от напряжения. Я хотел сделать… вообще всё. Хотел выдернуть тебя из толпы, запихать в машину, переступить все границы, и не раз… Тогда и осознал: если не уйду прямо сейчас, уже не остановлюсь, — Том усмехнулся. — Впрочем, смешно было пытаться оттянуть неизбежное…       Секунда, и я подался к нему, чудом не смахнув со стола бокалы вместе с десертом.       Сначала ощущалось только тепло. Тёплый выдох и мягкий привкус рислинга. А ещё — натянутая до предела нить, на которой каким-то чудом держалась вся наша реальность. Но стоило губам соприкоснуться, как она с треском оборвалась. Я не выжидал момента, совершенно не думал и сорвался в это, как в пропасть.       Давление копилось внутри весь вечер: этот странный разговор, сделанные признания, которые, возможно, уже звучали, а может, и нет, но оттого не были менее неожиданными; то, как он говорил про меня, и то, что я отвечал тем же — всё это бурлило и теперь выплеснулось наружу в одном отчаянном поцелуе. И чужие губы податливо раскрылись. Я скользнул языком по нижней, мгновенно ловя ответную реакцию, и почувствовал, как он втянул воздух сквозь нос. Рука сомкнулась на моём запястье, утяжеляя присутствие как якорь, а я вжался сильнее, настойчиво проникая языком в его рот, точно оказался в том клубе, обернулся, увидел его и наконец сделал то, чего так отчаянно хотел. Только теперь его дыхание стало настоящим, и он сам перестал быть фантазией: я кожей считывал напряжение чужих мышц. Скользнул ладонью вверх по груди, нащупал ворот халата и вцепился в ткань, то ли сам держась за него, то ли, напротив, удерживая его.       Каждый раз — безумие.       Наверное, всё же стоит обратиться к специалисту, и скорее всего, он заявит, что тревожность не самая существенная из моих проблем.       Я оторвался от него на жалкую долю секунды ради глотка воздуха, и мы снова столкнулись. На этот раз куда жёстче. Риддл порывисто прикусил нижнюю губу и выдохнул прямо в рот что-то хриплое. Я понятия не имел, что творю. Просто чувствовал, как тело, ещё недавно полностью опустошённое оргазмом, заново вспыхивает. Каждое влажное скольжение губ отдавалось сладкой судорогой в паху. Его язык туго сплёлся с моим, и я застонал, переживая вибрацию всем телом.       Блядь.       Меня шатало — я приложился коленом о шезлонг, чудом не снёс столик, но всё это не имело ни малейшего значения, потому что он не отпускал, а я и не думал вырываться: это было наше лето, все наши шаткие «почти», попытки держать дистанцию, и клуб, и виноградники, и недоразговор в тракторе, и мой побег, и зеркало, и окно, и запрет, и разрешение. Это было «нас невозможно остановить», даже если мы оба знаем, что надо жать на тормоза…       Тогда было надо, а сейчас? Наверное, и поздно, и безнадёжно.       Он провёл рукой по моей щеке, большим пальцем приподнял подбородок, чтобы углубить поцелуй, и я раскрылся ему навстречу, позволяя вылизывать рот. И когда мы оторвались друг от друга на секунду, он выдохнул над ухом:       — Помню ту ночь, вплоть до последней секунды, когда опустил тебя, пьяного, на постель в домике. Помню, как ты стонал на танцполе, считая, что за спиной та девушка, а я безумно хотел, чтобы ты понял, что это я, Гарри; что это всегда был я.       Чёрт бы его побрал за подобную откровенность.       Я вцепился пальцами в его затылок и снова дёрнул на себя, жадно вжимаясь в его губы, чуть ли не вгрызаясь. Том шумно выдохнул, охотно принимая этот напор; его ладонь скользнула по моей спине, притягивая ближе, а я был только за. Хотелось навсегда застрять в этом моменте: в его «это всегда был я». И нас нехило штормило: я чувствовал влажное скольжение его языка, выбивающее из меня стоны, и откликался всем телом. В жизни не был таким: настолько голодным до близости и зависимым от чужого желания. И тем не менее это происходило раз за разом.       — Всё это время, — глухо произнёс он, отрываясь на миллиметр, — я хотел тебя.       — Значит, — усмехнулся я, чувствуя, как губы начинают саднить, — я был для вас лакомым кусочком, мистер Риддл.       — Я не про тело, Гарри, а вообще про всё: запах, голос, даже эту твою дурацкую привычку ерошить волосы… и курить, когда надо подумать. То, как ты двигаешься по кухне, как сводишь брови, когда сосредоточен, и чуть морщишь нос, когда недоволен чем-то, но хочешь это скрыть… Как краснеешь от стыда и стыдишься того, что краснеешь… — Он прижался лбом к моему; губы всё ещё касались кожи, когда Том заключил: — И злился, потому что никак не мог избавиться от этого.       Я застонал, снова впиваясь в его губы, слизывая с них ещё неозвученные признания, и с силой дёрнул за отвороты халата. Где-то внизу раздался звон бьющегося стекла — похоже, один из бокалов всё-таки не выжил. И хрен с ним. В этой вселенной не осталось ничего, кроме эха его слов и приоткрытого рта с привкусом вина, которое я чувствовал и на кончике языка. Всё тело гудело от напряжения. И не только моё: я провёл ладонью по его животу и ощутил, как под пальцами каменеют мышцы.       — И всё равно никогда тебе не прощу, что ты тогда свалил, — рвано выдохнул я. — Я же думал, что у меня крыша едет. Понятия не имел, кто это был… и решил, что уже безнадёжен и что всему виной моя фантазия.       — Я и был твоей фантазией, а ты — моей. И остаёшься ей до сих пор.       Его губы скользнули по подбородку, потом мазнули по уголку рта и спустились ниже, выцеловывая линию челюсти. Каждое прикосновение оставляло ощущение метки, и меня даже знобило от обрушившегося осознания: то, что так долго казалось абсолютно нереальным, потом — заведомо провальным, сейчас происходило на самом деле. Да, чёрт возьми, это всё-таки возможно. Я, он… мы. Это возможно.       И я также понимал, что в этот момент всё ему списал: правду о смерти его отца вместе с леденящим равнодушием к этому факту, все прошлые грехи, которые помнил, и даже те, что нет, — и всё это по одной и весьма банальной причине: я его любил. Без всяких оговорок и попыток договориться с совестью. Любил, и поэтому не мог поступить иначе.       Наверное, я заложник своих чувств, а ещё полный идиот с напрочь сбитыми моральными ориентирами, раз уж, имея на руках все карты, всё равно был готов мёртвой хваткой вцепиться в него и не отпускать. Потому что знал: не будет уже никого другого, подобного ему. В Томе крылось нечто, абсолютно не поддающееся объяснению: точка моей гравитации. А если отбросить лишний пафос — или же, напротив, нагнать, — он был моей болезнью, моей болью, выстраданной и прочувствованной до последней долбаной клетки, а потому теперь такой сладкой в момент облегчения.       И я вспомнил, как стоял, не зная, куда себя деть, когда он говорил: «Хочешь называть это убийством — называй». В этих словах не было ни грамма раскаяния или попытки выгородить себя: он оставался собой. И был собой всегда. Без дешёвых оправданий в духе «прости, что я такой», «я не хотел, чтобы так вышло», «это не то, что ты думаешь» или классического «у меня просто не было другого выбора». Наверное, в этом и крылась его извращённая честность: в тот момент, понимая, чем это признание может стать для нас, он не вымаливал прощения и даже не просил понять его, лишь стоял там, парадоксально беззащитный в своём хладнокровии. А я… тогда испугался до одури. Причём пришёл в ужас от самого себя. Потому что Кассандра оказалась на сто процентов права; потому что в ту самую секунду я чётко осознал: всё равно ведь останусь. Даже если правда будет грязной, даже если он на самом деле окажется чудовищем — моим чудовищем. Тем самым, которого я выбрал сам.