первый день зимы.

*** Саске шагает твердо, но практически беззвучно. Он охотник - ему положено быть беззвучным и невидимым. Ему положено настигать свою жертву врасплох. Его лицо сосредоточено и холодно, пусть даже Итачи и оставил отчетливый след по которому его не сложно выследить. Скрываться в лесу было его радикальной ошибкой. Лес не для него. Лес для Саске. Тут он чувствует себя как дома. Тут он выследил бы Итачи даже с завязанными глазами, потому что запах крови, его родной крови, тянулся шлейфом, прокладывая путь чуть ли не красной неоновой нитью. Порой на лице Саске мелькает довольная ухмылка, которую он тут же подавляет. Ещё не время радоваться. Добыча еще не в его руках, пусть даже и загнана в угол, пусть даже не имеет ни единого шанса на побег. Но она еще не в его руках, а значит не стоит радоваться. Саске хмурится когда запах крови становится сильнее. Неужели кто-то сумел настичь Итачи раньше него? Нет, это невозможно. Саске бы не проморгал другого охотника. В этом лесу лишь они двое. Да и в этом мире лишь они двое. Тут больше никому и никогда не было места. Они заполняли его собой и своей нездоровой тягой друг к другу. Хватая друг друга словно воздух до гипервентиляции легких, словно солнечный свет до рака кожи: нужно и неосознанно, безнадежно, неизбежно, болезненно, едва ли не смертельно. И все же, тогда почему тут такой сильный запах крови, думает Саске, когда от тяжелого металлического воздуха дышать становится практически невозможно. не мог же Итачи..? Его сердце ухает куда то вниз, на секунду переставая подавать признаки своего существования и он облизывает вмиг пересохшие губы. На языке перекатывается привкус крови вперемешку с горечью и страхом. Болезненным жгучим страхом за то, что уже произошло и что уже никогда не изменить, не выправить, не залечить. Саске тяжело сглатывает вставший в горле ком и присаживается на корточки меж двух выброшенных своим же хозяином крыльев. Он гладит кончиками пальцев измазанные кровью и грязью перья и закусывает щеку изнутри чтобы не проронить ни звука. Он не имеет права о них скорбеть. Но он скорбит. Самым ярким воспоминанием для Саске всегда была ночь после ухода Итачи. Ему было семь и он очень долго плакал от бессилия, кусая подушку, чтобы его рыдания не услышала мать, лежащая на соседней кровати. Сейчас Саске чувствовал себя точно так же, все тем же семилетним ребенком которому приходится затыкать себе рот чтобы никто не смог услышать его всхлипов. Даже он сам. Сейчас Саске кажется что кто то запихал ему в глотку целый куст акации, который раздирает изнутри, перекрывая дыхательные пути, не позволяя сделать ни вдох ни выдох. И Саске злится. Ему хочется свернуть Итачи шею раз десять, а на одиннадцатый еще и врезать по лицу, потому что тот умудряется делать ему больно даже находясь далеко. Особенно находясь далеко. И, если честно, Саске надоели эти бесконечные игры в кошки-мышки.