Вынужденное сотрудничество...Или что-то большее?

Они шли в тишине. Не было ни привычного гула сотен голосов, ни скрипа матрасов, ни тихих ссор в углах зала. Только звук их шагов — тяжёлых, неровных, словно каждый удар подошвы о холодный бетон отзывался в груди эхом, напоминающим стук похоронного барабана. Сун Хи чувствовал, как тело ломит от усталости: мышцы нили, руки дрожали, каждая клетка кожи горела после жара, который он пережил в зале с лавой. Вкус гари и раскалённого металла всё ещё стоял во рту, словно он наглотался дыма и пепла. Иногда он машинально сглатывал, и это вызывало болезненный комок в горле. Он краем глаза смотрел на Хен Джи. Её лицо было белым, как бумага, и от каждой морщинки боли в её чертах сердце Сун Хи сжималось. Она прихрамывала, волоча раненую ногу, и прижимала ладонь к животу, где сквозь пальцы медленно просачивалась кровь. Ткань её одежды потемнела и прилипла к коже. С каждым шагом он слышал её хрипловатое дыхание, будто лёгкие сопротивлялись самому факту, что она ещё жива. — Потерпи… — сорвалось с его губ хрипом, хотя он и понимал, что эти слова пусты. Но молчать было невозможно. Если он перестанет говорить — они оба окончательно утонут в этой тьме. Общежитие встретило их мёртвой пустотой. Там, где когда-то бурлила жизнь девятисот двенадцати игроков, где воздух был пропитан потом, страхом и надеждами, теперь зияла чёрная пустота. Зал уходил в темноту, как заброшенное кладбище. Ни одного голоса. Ни одного движения. Только их двое. Вверху светила цифра 2. Желтая, яркая, жгущая взгляд, словно насмешка. Под ней тяжело висела копилка, наполненная деньгами. 91 миллиард вон. Она сияла золотистым отблеском, будто издеваясь: вот — цена крови, страха, дружбы и любви. Вот плата за то, что они пережили и видели. Сун Хи остановился и уставился на неё. Горло сжалось, в глазах защипало. «Зачем? Зачем мне это? Ради чего я жив?» — пронеслось в голове. Деньги казались отвратительными. Их вес был таким же тяжёлым, как вес всех тел, что падали в лаву, кричали, горели, исчезали у него на глазах. Он прислушался — в тишине гулко отдавался только их дыхание. Ему чудилось, что стены сжимаются, что воздух густеет, липнет к коже. И чем дольше он смотрел на копилку, тем сильнее чувствовал, что она не наполняется деньгами, а трупами. Каждый купюрный блок — чьё-то лицо, чьи-то глаза, застывшие в последнем ужасе. Хен Джи вдруг пошатнулась и чуть не упала. Сун Хи успел подхватить её, и её тело обмякло в его руках. Она была тёплой, но этот жар был не живым — это была лихорадка. Он прижал её ближе, и сердце забилось в висках так сильно, что шум заглушил всё вокруг. — Ты не умрёшь… — прошептал он ей в волосы. Мы прошли всё это не ради того, чтобы ты… Она приоткрыла глаза, глухо застонала и уткнулась лбом ему в плечо. Сун Хи стиснул зубы. Он хотел закричать, ударить кулаком по полу, разорвать воздух, но вместо этого только сильнее прижал её. В груди было ощущение, что его самого прожигает насквозь, но он не имел права показать это. Они дошли до своих коек. Теперь их было всего две. Сун Хи опустил Хен Джи на матрас. Она судорожно сжала его руку, не отпуская, и он сел рядом, не смея выдернуть пальцы из её ослабевших ладоней. Весь зал гудел тишиной. Огромное помещение, где когда-то было не протолкнуться от криков и шагов, теперь казалось склепом. Сун Хи ловил каждое эхо — даже слабый стук сердца Хен Джи, даже скрежет собственного зуба. Он наклонился, упёршись локтями в колени, и закрыл лицо руками. В груди было пусто. Пусто и страшно. Он понял, что всё это время цеплялся за мысль: «нас много, кто-то ещё рядом». А теперь — никто. Только они двое. И цифра «2» наверху. Она давила сильнее любого кошмара. — Мы… мы должны выжить, — выдохнул он наконец, глядя в пустоту перед собой. — Теперь по-другому нельзя. И его слова повисли в воздухе так же тяжело, как тьма, окутывающая зал. Он сидел на краю матраса, ощущая тяжесть тела, словно каждое движение стоило ему невероятных усилий. Его руки дрожали, ладони были липкими от пота, а дыхание с трудом входило и выходило из груди. Он не мог сразу сосредоточиться, сердце всё ещё билось так, словно хотело вырваться наружу. Рядом Хен Джи пыталась собраться с силами, прижимая ладонь к животу, где рана ещё не прекращала кровоточить, и это зрелище сжимало Сун Хи грудь до предела. Тишина в зале была непостижимой. Она лежала тяжелым одеялом на их плечах. Металлический скрип половиц, слабый, едва слышимый, казался им оглушительным. Сверху доносился запах сырой краски и пота, смешанный с тонким ароматом их собственной усталости и крови. Влажность воздуха прилипала к коже, создавая ощущение, что каждый их вдох будто утяжеляет лёгкие. И вдруг. Сначала было слабое, едва уловимое гудение — вибрация, которая шла по полу, по металлической конструкции здания, словно кто-то тихо, но уверенно заявлял о своём присутствии. Сун Хи вскинул голову, а в груди сжался ком. Сердце прыгнуло, дыхание застыло, а мозг, словно загруженный до предела, рванулся искать угрозу. Звук стал отчетливее. Сначала тихий, вибрирующий сквозь бетон и металл, он превратился в ритмичное дрожание под ногами. Пол словно жил своей собственной жизнью, колебался и отдавал холодными волнами. Сун Хи почувствовал, как в ладонях сковало жар, а ноги стали ватными. Каждая клетка тела требовала движения, но страх парализовал их. И вдруг — дверь. Огромная металлическая створка медленно раздвинулась с шипением и скрипом, разрезая тьму. Луч света пробился внутрь, рассекая полумрак зала. Сун Хи прижался к Хен Джи, чувствуя, как её тело дрожит в его руках. Он едва различал очертания фигур, выходящих из проёма: сначала квадрат, высокая фигура с непробиваемым черным лицевым щитом, за ним — кругм, стоящие плечом к плечу, оружие и холодный блеск в глазах. — От всей души хотим поздравить вас с выходом в финал, — прозвучал ровный, металлический голос квадрата, словно эхо из-под земли. Слова ударили прямо в грудь Сун Хи, одновременно вызывая облегчение и пульсирующий страх. Сун Хи почувствовал, как в горле застрял ком, дыхание стало частым, прерывистым, как будто он пытался втянуть воздух, который будто бы уже заняли чужие руки. Вокруг него стояли знаки смерти, оставшиеся после лавы, после горящих тел, после криков — и сейчас этот квадрат и треугольники, стоящие перед ними, олицетворяли власть, которая всё ещё могла лишить их жизни за секунду. Он внимательно разглядывал каждую деталь: блеск оружия, движение их плеч, даже скрип сапог по полу казался заговором. С каждой секундой в груди росло напряжение, словно воздух был насыщен током, который мог вырваться в любую минуту. Липкость пота усиливалась, сердце прыгало, ладони болели, тело словно пыталось исчезнуть из пространства, но страх приказывал оставаться на месте. Хен Джи прижалась к нему сильнее, и Сун Хи почувствовал её дыхание на своей шее, тепло и влажность, смешавшиеся с запахом крови и пота. Он инстинктивно обхватил её за плечи, как будто хотел защитить от всех ужасов мира, которые, казалось, проникли сюда вместе с ними. Квадрат и треугольники стояли неподвижно, словно время вокруг них застыло. Сун Хи ощущал, как адреналин проходит через все мышцы, разливается в каждом нерве. Он знал, что это только предвестник следующего кошмара, но на мгновение — на короткий миг — мир вокруг него замер, и он почувствовал одновременно облегчение, страх и бесконечное напряжение. Сун Хи сжал пальцы Хен Джи, чтобы удержать её рядом. Он видел, как её глаза, полные боли и усталости, встретились с его собственными, и в этой мимолётной встрече взглядов сквозь всю тьму зала и шум вибрации, он впервые понял, что они готовы идти дальше. И всё это время за дверью вибрация продолжала напоминать им: смерть может быть рядом, но их шаги — теперь их собственный выбор. Он, едва отдышавшись после кошмара пятой игры, стоял рядом с Хен Джи в кромешной темноте зала. Его тело всё ещё дрожало от напряжения, мышцы горели после непрерывной борьбы, а ладони оставались липкими от пота и крови. Влажный, едва прогретый воздух обволакивал их, смешиваясь с едва уловимым запахом горелого — остатки лавы и тлеющей мебели. Скрип половиц, мерный и металлический, отдавался в ушах, заставляя каждую клетку тела настораживаться. И вдруг квадрат снова заговорил. Его движения были медленными, отточенными, почти ритуальными. Сун Хи почувствовал, как напряжение снова сжимает грудную клетку, а желудок сжался узлом. — В честь вашего выхода в финал, — сказал квадрат, голос ровный, холодный, но с особой тяжестью, словно каждое слово оставляло отпечаток на воздухе, — мы приготовили для вас подарки. Сун Хи на мгновение замер, сердце подпрыгнуло. Подарки? После всего, что они пережили, после того как рядом с ними горели игроки, после жуткой и кровавой игры, — слово «подарки» звучало неправдоподобно, словно издевательство. — Мы просим вас переодеться, — продолжил квадрат, — в эти специально подготовленные праздничные костюмы, созданные исключительно для вас. Сун Хи видел, как за спиной квадрата двое треугольников медленно подносят две большие коробки. Деревянный скрип половиц при их шаге казался оглушительным, словно каждый звук отзывался в груди как предвестник нового ужаса. Он почувствовал резкий запах бумаги и ткани — запах новых костюмов, странный и чуждый здесь, в этом месте, полном смерти и страха. Он видел перед собой коробки, слегка приоткрытые края которых позволяли взглянуть на яркие цвета ткани, которых здесь не должно было быть. Сердце Сун Хи дрожало — смесь недоверия, страха и странного облегчения одновременно. Внутри него бушевал шторм: “Это шутка? Они хотят снова нас уничтожить? Или это действительно… подарок?” — мысли перескакивали одна за другой, не оставляя покоя. Он сделал шаг вперед, стараясь успокоить дрожь в руках. Хен Джи смотрела на него с опаской, её глаза были полны вопросов и боли, а сам он ощущал её слабое, но настойчивое дыхание на своей коже, тепло её тела и хрупкость, словно каждая секунда рядом с ней была последней. — Праздничные костюмы? — пробормотал Сун Хи, голос дрожал, срывался на сиплое дыхание. — Вы… серьёзно? Квадрат остановился на мгновение, и тишина между ними стала ощутимой, тяжёлой, как густой туман. — Да, — ответил он ровно. — Для финала. Особый день заслуживает особой формы. Сун Хи почувствовал, как внутренняя тревога снова растёт. “Финал… костюмы… а что дальше? Какой кошмар скрыт за этими яркими цветами?” — каждая мысль была словно удар током по нервам. Он коснулся коробки пальцами, осторожно, словно боясь, что ткань может разгореться от одного прикосновения, и почувствовал её мягкость, теплую текстуру, контрастирующую с холодной, липкой кожей своих рук. — Мы… должны переодеться? — его голос снова срывался. Хен Джи слегка дотронулась до его плеча, ободряюще, хотя и сама была измождена. — Что, если это ловушка? Квадрат сделал шаг ближе, и Сун Хи почувствовал лёгкое давление их взгляда, холодный блеск под шлемом. — Настоятельно вам рекомендуем , — произнёс он, голос без эмоций, — финал ждёт вас. Сун Хи сделал глубокий вдох, почувствовал, как воздух липнет к лёгким, как ком в горле сдавливает глотку, как дрожь пронизывает каждую мышцу. Он посмотрел на Хен Джи и кивнул, слегка сжимая её руку: “Если мы хотим дойти до конца… нужно идти дальше.” Обстановка вокруг казалась нереальной: пустой зал, мерцающий тусклый свет сверху, скрип половиц, запах крови, горелой лавы и новой ткани одновременно. Всё вокруг дышало ожиданием, страхом и напряжением, словно каждый объект, каждая тень могли стать оружием. Сун Хи наклонился к коробке, осторожно приподнял крышку, ощутив запах свежей ткани и странное тепло, которое исходило от материала. Он вдохнул глубоко, дрожа от смеси страха, усталости и странного любопытства. — Ну… — пробормотал он, едва слышно, — посмотрим, что нам приготовили… Хен Джи слегка улыбнулась, едва заметно, и дотронулась до его руки, тепло её пальцев сквозь пот и усталость давало крошечный островок утешения. Сун Хи почувствовал, как внутренняя тревога смешивается с крошечной искрой надежды — что, возможно, после этого ужаса, ещё есть шанс дойти до конца живыми. Половицы скрипели под ногами при каждом шорохе, отражая их осторожные шаги, и казалось, что даже самые тихие звуки отзываются эхом в пустоте. Их тела ныло, каждое движение давалось с трудом, а дрожь не уходила ни на секунду — мышцы Сун Хи сжимались, как будто сами напоминали ему о каждом прыжке, каждой секунде над лавой, о криках и ужасе, который оставил след в нём. Когда они приблизились к коробкам с костюмами, Сун Хи ощутил странное, почти невозможное сочетание эмоций: любопытство и страх, облегчение и неловкость. Он осторожно открыл коробку, чувствуя холодный металл застёжек под пальцами и легкий запах новой ткани, свежей, строгой, почти чуждой в этом аду, в котором они оказались. — Это… — выдохнул он, глядя на пиджак с номером, — это классический костюм… Хен Джи кивнула, глаза её блестели от усталости, а в них проскальзывало что-то ещё — удивление и лёгкая ностальгия. Сун Хи аккуратно взял пиджак, ощупывая ткань, жесткую, но приятную на ощупь, словно она была из другой жизни, другой реальности. Он вдохнул запах ткани, который, кажется, остался на их руках от прошлого, когда они были моложе, и когда их жизнь была проще, без кошмара, в котором они теперь жили. Когда он натянул рубашку с номером, тело, уставшее до предела, слегка задергалось, мышцы ныли, но в тот же момент появилось странное чувство порядка и стабильности — пиджак и рубашка словно возвращали кусочек прошлого, где всё было нормальным, знакомым. Сун Хи взглянул на Хен Джи, и внезапно перед глазами промелькнули их старые дни: прогулки по улицам, споры, шутки, моменты, когда она раздражала его, а он её, когда они смеялись без страха, без напряжения, без ужаса, ни на секунду не переставая спорить. — Как же давно мы не носили эти костюмы, — подумал он, сердце защемило от странной смеси грусти и тепла, — в прошлом мире, в нормальной жизни… Он медленно застегнул пуговицы, чувствуя, как ткань облегает плечи и грудь, но не сжимает, не мешает дыханию. Это было странное ощущение — классический костюм, строгий, аккуратный, в котором они выглядели почти человеческими, почти обычными, среди этого ада, полного смерти и страха. Его пальцы ощущали прохладу ткани, холодную и одновременно успокаивающую, как напоминание, что где-то ещё есть мир, в котором всё иначе. Хен Джи натянула костюм на себя, и Сун Хи не мог отвести взгляд — на фоне всего ужаса, крови, сгоревших предметов, она казалась удивительно хрупкой и одновременно сильной. Он почувствовал, как дыхание Хен Джи касается его спины, мягкое, дрожащее, в такт его собственному. Лёгкое тепло её тела сквозь одежду стало странным, но невероятно успокаивающим якорем. — Это… кажется, будто мы на мгновение вернулись в нормальную жизнь, — сказал Сун Хи, голос дрожал от усталости и нервного напряжения, но в нём сквозила ностальгия. — Даже здесь… среди всего этого ада… на секунду… мы снова… живые. Хен Джи слегка улыбнулась, слабая, почти незаметная, но она была, и Сун Хи почувствовал странное, но сильное облегчение, будто даже в этом мире жестокости и страха они всё ещё могли держаться за что-то человеческое, за воспоминания, за прошлое, которое давало им силы идти дальше. Он оглянулся на зал: пустой, мертвый, кромешная темнота и скрип половиц, на которых когда-то стояли сотни игроков, а теперь оставались лишь они двое. На экране сверху красовалась цифра 2, в копилке — огромные деньги, которые казались чуждой, недостижимой наградой. Но костюм на его спине, рубашка, аккуратно застёгнутые пуговицы — всё это вдруг наполнило его странной решимостью. Он ощутил, что несмотря на усталость и страх, несмотря на ужас и потери, он способен идти дальше, способен держать Хен Джи и не отпускать её. Каждая секунда казалась вечностью. Сердце билось в такт с его собственным дыханием, пальцы дрожали, но не от страха — теперь это была дрожь решимости. Он посмотрел на Хен Джи, увидел её уставшее лицо, исцарапанную кожу, кровь, которую она несла как знак их выживания. Она чуть дрожала, но была сильной, и это было всё, что Сун Хи нужно было почувствовать, чтобы вновь обрести хрупкую, но невероятно мощную уверенность, что даже среди этого ада они ещё держатся друг за друга, как два маленьких света в океане тьмы.

***

Они сидели на краю своих кроватей, все еще обессиленные после безумной пятой игры, когда вдруг в зале вновь раздался привычный металлический гул — звук вибрации и скрежета, который они уже давно ассоциировали с приходом обслуживающих их существ. На пороге появились те же привычные осточертевшие квадраты и круги, аккуратными, почти церемониальными движениями несли огромные подносы, отчего половицы скрипели под тяжестью металла. Первое, что подумали Сун Хи и Хен Джи, — привычная еда, которую подавали каждый день: скудные порции, пастообразная масса, сырая или приготовленная с минимальными усилиями. Звуки подносов эхом отдавались по пустому залу, наполняя его странным, холодным ожиданием. Но когда круги одновременно подняли крышки, мир буквально перевернулся. Перед ними открылась сцена, которую невозможно было ожидать здесь, среди этого ада: на подносах лежали стейки из мраморной говядины, розоватые, сочные, с тонкими прожилками жира, от которых исходил аромат, который сразу перебил все запахи лавы, крови и пота, все то, что оставалось после игр. Рядом стояли изысканные закуски — тарталетки с кремовыми начинками, ярко окрашенные овощные композиции, деликатесные сыры, маленькие пирожные, переливающиеся глянцевой глазурью. Бокалы с красным и белым вином отражали тусклый свет зала, переливаясь рубиновыми и янтарными оттенками, и Сун Хи заметил, как в них танцуют едва заметные пузырьки, словно маленькие искорки, приглушающие всю тьму вокруг. Квадрат, стоявший прямо перед ними, снова сделал шаг вперед. Его движения были спокойны и величавы, почти театральны. Голос, ровный и бесстрастный, пронзил зал: — В честь вашего выхода в финал мы приглашаем вас к отдыху перед последней игрой и к изысканному ужину. Вы можете попросить любое блюдо мира — что бы вы ни пожелали, оно будет подано. Расслабьтесь, восстановите силы. Наслаждайтесь этой минутой, — произнёс он, голос будто акцентировал каждое слово, наполняя зал странной торжественностью и одновременно тревожной ноткой, что это приглашение к наслаждению — лишь перед лицом неизбежного ужаса. Сун Хи с трудом осознавал происходящее. Его тело всё ещё ныли от перенапряжения, каждая мышца кричала от боли, но глаза буквально прилипли к еде. Внутри его разливался странный коктейль эмоций: восторг, усталость, страх, недоверие, желание выжить — все смешалось до такой степени, что казалось, сердце может вырваться из груди. — Это… словно пир во время чумы, — выдохнул он, не скрывая дрожи в голосе. — Столько… столько смертей вокруг, и… это здесь, прямо перед нами. Хен Джи стояла рядом, её взгляд был усталым, раненным, но в нём скользила надежда. Она поняла, что это не просто еда — это символ силы, момент слабости для хозяев, которым они показали, что способны дойти до финала. Она вдохнула глубоко, чувствуя аромат стейков, специи, свежесть зелени, легкую терпкость вина, которая заполнила её ноздри и мгновенно растопила часть страха. Сун Хи прикусил губу, дрожь рук усилилась, когда он протянул руку к бокалу, ощущая прохладу стекла на пальцах. Его сознание было на грани, разум пытался одновременно обрабатывать запахи, цвета, блеск пищи, холод под пальцами, мысли о выживших и мертвых, прошлые кошмары, пятую игру, кровь и крики, и в то же время — простое человеческое желание насытиться. Он почувствовал, как желудок отзывается слабым, голодным урчанием, напоминая о себе через всю усталость и стресс. — Хен Джи… — тихо произнёс он, чуть дрожа, — посмотри… мы можем есть. Мы можем хоть сейчас просто… жить минуту. Она слегка улыбнулась, медленно садясь рядом. Он почувствовал её дыхание на своей шее, мягкое и теплое. Внутренний ком в горле не уходил, но вместе с тем появилась крошечная, почти запрещенная радость. Он следил за каждым движением кругов, за их аккуратными, почти танцевальными шагами, за блеском подносов, за тем, как каждая деталь на столе казалась невообразимо идеальной, как будто созданной для мира, которого здесь нет. — Это… невероятно, — прошептала Хен Джи, её голос дрожал, но в нём сквозило удивление и почти детское восхищение. — Я… я не думала, что такое здесь… возможно. Сун Хи кивнул, едва в силах поверить. Его мысли метались: «Это праздник на костях, пир на руинах… и всё же… мне нужно есть, я должен». Он прикоснулся к стейку, почувствовал мягкость мяса, аромат, который, казалось, пытался согреть его дрожащие руки, снять усталость, хотя на секунду. Каждый кусочек пищи, каждый глоток вина казался одновременно запретным и необходимым — смесь ужасного и прекрасного, как их жизнь здесь, в этом зале, полном смерти. Он видел, как Хен Джи осторожно берет вилку, её пальцы дрожат, но глаза горят светом, которого не было уже несколько дней. Она посмотрела на него, кивнула, и он почувствовал, как внутри, несмотря на усталость, страх и боль, разливается тепло — тепло от того, что они всё ещё живы, что ещё есть моменты, когда можно просто быть людьми, если даже это всего лишь на миг. Сун Хи снова вздохнул, глотая слезы от усталости и напряжения, чувствуя прохладу бокала, мягкость стейка под пальцами, лёгкую тягучую сладость вина на языке. Всё здесь — запахи, вкусы, тепло и холод, шелест подносов, скрип половиц — одновременно успокаивало и пугало, и он позволил себе закрыть глаза на несколько секунд, чтобы просто ощутить жизнь, пока её ещё можно было ощутить. Они сидели напротив друг друга за столом, который казался невозможной роскошью среди этого мира, полного ужаса, лавы и страха. Зал вокруг них был пустой, серо-черные стены отражали лишь тусклый свет ламп, брошенных сверху. Скрип половиц, глухие удары металлических подносов, тихое журчание прохладного воздуха — всё это создавалось словно для усиления контраста между ужасом, который только что они пережили, и изысканностью перед ними. Сун Хи опустился на стул, почти обессиленный, мышцы болели, сердце всё ещё стучало в бешеном ритме после пятой игры. Он вдохнул аромат стейка: густой, насыщенный, с лёгким дымком, который напоминал домашние кухни, о которых он давно забыл. В этот миг в его голове пронеслись воспоминания: вечерние ужины в маленьких забегаловках, запах свежеиспеченного хлеба, жареного мяса, чувство, что жизнь могла быть другой — безопасной, простой, спокойной. Он взял вилку, прорезал стейк, и новый кусок, как только он коснулся языка, расплавился во рту, обжигая, но одновременно окутывая теплом. Вино, красное, плотное, обволакивало глотку, разливалось по телу, растапливая напряжение и страх, который копился в нём шесть дней. «Как же давно…» — подумал он, жадно жуя, пытаясь не думать о лаве, о том, как горели люди, о криках, которые ещё глухо звучали в ушах. «Как давно я не ел… не жил так…» Хен Джи сидела рядом, слегка наклонившись, глаза её блестели от усталости и боли. Она держала вилку аккуратнее, медленно, тщательно, словно каждый кусок был малым подвигом. Кровь из её раны, перевязанной старой зелёной курткой, едва просачивалась наружу, и Сун Хи невольно заметил это, сердце защемило, внутри разлилось беспокойство и желание защитить её, одновременно смешанное с удивлением от самой абсурдности ситуации — они в аду, на краю смерти, а перед ними роскошный ужин, стейки, закуски, вино. — Сун Хи… — начала она тихо, — ты… ты можешь поверить, что мы сейчас едим стейк? Здесь, после всего… — голос её дрожал, и она слегка улыбнулась. — Нет… не могу, — он выдохнул, не отрывая взгляда от своей тарелки, — это… это словно… пир во время чумы. Но… черт возьми, как же это вкусно. — Он сделал ещё один кусок, медленно пережёвывая, закусил хлебом, запах которого, смешанный с вином и мясом, заставил его сердце чуть успокоиться. — Я… я давно так не ел. Наверное, никогда в жизни не ел так — за дни пребывания здесь адский голод взял верх над его разумом. Хен Джи кивнула, слегка прикрывая рот рукой, когда маленький кусочек закуски случайно соскользнул на вилку. Она запила небольшим глотком вина, которое обжигало горло, но разливалось мягким теплом по телу, снимая часть боли и усталости. Её взгляд остановился на Сун Хи, и в этот момент он ощутил, как между ними проходит невидимая линия доверия и облегчения — маленькая искорка, тихая и хрупкая, как свет лампы в пустом зале. — Помнишь… раньше, — тихо сказал Сун Хи, — когда мы только начинали? Когда всё было для нас… я никогда не думал, что снова смогу сидеть вот так, есть стейк в костюме… — он помолчал, тяжело вдохнул, — и не думал, что хоть на мгновение забуду этот ад. — Я знаю… — ответила Хен Джи, слегка коснувшись рукой его пальцев на столе, — я тоже. Я… я сделала всё, чтобы выжить. Чтобы мы выжили. Сун Хи почувствовал комок в горле. Он снова вспомнил, как тяжело было видеть, как она однажды ушла с деньгами, оставив его с долгами, и в то же время понял, что теперь всё выглядит иначе. Всё, что она сделала, было ради выживания, и он мог понять это. — Я теперь понимаю, — тихо сказал он, — что любой бы сделал то же самое. И я… я хочу, чтобы ты знала… я рад, что ты рядом сейчас. Хен Джи слегка улыбнулась, глаза блестели, в них отражалась усталость, боль, но также теплота. Она осторожно взяла кусочек закуски, протянула ко рту. Сун Хи почувствовал лёгкую дрожь в пальцах, сердце ещё билось часто, но медленно приходило к ощущению живости, почти обычной жизни. — Давай… попробуем это… вместе, — сказала она, и их взгляды встретились. В этом маленьком жесте, в этом мгновении, между ужасом и роскошью, страхом и теплом, они нашли минуту живого существования. Сун Хи запил кусок стейка вином, почувствовал тепло, которое разлилось по телу, разгоняя остатки страха и ужаса. Он вдохнул аромат вина, мяса, хлеба, почувствовал мягкость ткани костюма, тепло тела Хен Джи рядом, запах её волос, лёгкое дрожание рук. В этот момент, между страхом, болью и усталостью, впервые за шесть дней он позволил себе почувствовать, что они ещё люди, что они могут есть, пить, говорить, смеяться тихо, хоть на минуту. — Ты… мы сможем пройти финал, — сказал он, почти шёпотом, — если мы будем вместе. — Да… вместе, — ответила Хен Джи, её голос тихий, но уверенный, — и даже если будет трудно… мы всё равно пройдем. Они снова взяли вилки, наслаждаясь каждым кусочком, каждым глотком вина. В этот момент зал, полный ужаса и пустоты, стал местом, где они снова почувствовали вкус жизни. Абсурд, странность и невероятность ситуации, тишина после криков и огня — всё это переплелось с ощущением живого мира, и Сун Хи впервые за шесть дней смог просто есть, дышать и быть рядом с кем-то, кто выжил вместе с ним. Сун Хи чувствовал как тяжесть дня медленно уходит, как будто каждый глоток вина, каждый кусочек стейка смывает остатки ужаса из его тела. Первое чувство сытости, которое он испытывал за шесть дней, было почти нереальным, болезненно приятным. В желудке росло тепло, растекалось по всем мышцам, разгоняя усталость и холод, накопившиеся в костях. Он медленно жевал, вдыхая аромат мраморной говядины, насыщенный дымком, вкус соли и специй, который будто возвращал его в прошлую жизнь, до лавы, криков, боли и смерти, которые не отпускали сознание всё это время. Круги плавно ходили вокруг, подбирая пустые тарелки, скрипя металлическими подносами по холодному полу. Лёгкий запах подносов, смешанный с ароматом еды и слабой влажности воздуха в огромном зале, казался почти сюрреалистическим. Каждый звук — тихое звяканье посуды, шаги кругов, их синхронные движения — усиливал ощущение, что они находятся на границе реальности и сна, между жизнью и смертью. Сун Хи размышлял о том, что этот ужин — маленькая победа, маленький островок жизни в океане хаоса. Когда круги убрали последние подносы и удалились, оставив их одних в огромном, почти пустом зале, тишина казалась гнетущей, холодной. Полы отражали слабый свет ламп, создавая длинные тени, которые колебались на стенах, будто живые существа. Сун Хи почувствовал, как его мышцы снова напряглись, внутреннее напряжение, почти забытое за ужином, возвращалось, но теперь оно было смешано с чувством сытости, легким расслаблением и странной тревогой. Они оба собирались идти к своим койкам, когда вдруг Хен Джи рухнула на пол, слабость буквально сжала её тело. Её ноги не держали, а взгляд потемнел. Сун Хи сорвался с места, каждый шаг отдавался болью в ногах, усталость уже почти не давала двигаться, но он бежал. Она лежала на холодном полу, кожа её обожжённая, дрожащая, с лёгким налётом пота, рана на животе вновь раскрылась, струйка ярко-красной крови стекала вниз, капая на пол, смешиваясь с липким холодным налётом сырости. — Хен Джи! — прокричал он, наклонившись над ней. Его руки дрожали, ком в горле почти перекрывал дыхание. — Не… не падай, пожалуйста… — он чувствовал дрожь во всём теле, пальцы его рук липли от пота, когда он пытался поднять её. Каждый дюйм её тела был горячим, болезненно мягким, и Сун Хи боялся, что любое неверное движение причинит ей ещё боль. Она слегка застонала, тяжело дышала, губы дрожали. Его пальцы осторожно касались её руки, плеча, бёдер, пытаясь поднимать её безболезненно. Он ощутил, как её тело стало легче, когда он поднял её, но сердце его колотилось так, будто хотело выскочить из груди, и ком в горле мешал говорить. — Ты… должна держаться… — прошептал он, стараясь не дать голосу дрожать, но это было почти невозможно. — Я здесь. Я… не дам тебе упасть. Хен Джи едва улыбнулась сквозь боль, её дыхание прерывисто уходило в рёбра Сун Хи. Он чувствовал тепло её кожи, запах крови смешивался с запахом его усталого пота, с металлической прохладой пола. Весь зал казался холодным и пустым, но рядом с ней он впервые за долгое время почувствовал, что хоть кто-то рядом жив и дышит. Тишина вокруг была почти осязаемой, смешиваясь с его внутренним шумом: страх, усталость, адреналин, тревога и облегчение переплетались в бесформенную массу эмоций, которая давила на грудь. Сун Хи понимал, что это короткая пауза перед финалом, короткий миг, когда они могли быть живыми, просто людьми, а не игроками на краю смерти. Сун Хи осторожно поднял Хен Джи, чувствуя, как её тело почти не держит силу тяжести. Каждый её мускул дрожал, нога была вывернута, живот кровоточил — он ощущал каждый шов боли сквозь её дрожь. Аккуратно, чтобы не причинить ей ещё боли, он донес ее до кровати, поддерживая спину и ноги. Пол под ними скрипел, холодно и пусто, смешиваясь с влажностью воздуха и лёгким запахом металлической крови. Он лёг рядом, прижимая её к себе так, чтобы она не сползла. Его рука осторожно обвила её плечи, пальцы мягко касались кожи, дрожащей от боли и усталости. Тепло её тела ощущалось особенно остро — жаркая и хрупкая, но живая. Лицо Хен Джи слегка коснулось его груди, её дыхание было неровным, прерывистым, запах пота, крови и слегка застарелого дыма еды смешался с ароматом её волос, почти сладким и успокаивающим. Сун Хи закрыл глаза на мгновение, ощущая тяжесть всех дней, всех игр, всех смертей, что он видел собственными глазами. Его тело ныло, каждая мышца была словно расплавлена усталостью, но держать Хен Джи — это было невыносимо тяжело и одновременно необходимо. Сердце колотилось, дыхание казалось слишком шумным, ком в горле мешал говорить, но он молчал, просто ощущая её рядом. Внутри него смешались страх, усталость и крошечное облегчение — чувство, что хоть кто-то жив, что хоть кто-то из них двоих выжил и дышит рядом. Он просидел так час, час, когда время растянулось в бесконечность. Его пальцы слегка дрожали, касаясь её руки и плеча, пытаясь удержать её на кровати, ощущая тепло её тела, её слабость, слыша каждый тихий вздох, каждый стон. Он вспоминал всё, что они пережили: крики, страх, лаву, падения, кровь. Каждая сцена была жива в его памяти, и каждое движение Хен Джи казалось хрупкой нитью между жизнью и смертью. Постепенно её дыхание стало всё тяжелее. Сун Хи почувствовал, что она медленно теряет сознание, губы слегка посинели, глаза закрылись, плечи осели в его руках. Паника вспыхнула мгновенно. Он стал трясти её за плечи, мягко сначала, затем сильнее, пытаясь вызвать реакцию, пытаясь вернуть к жизни. — Хен Джи! — голос его был хриплым, едва сдерживающим слёзы, — не уходи… пожалуйста, не оставляй меня… держись! Его руки скользили по её телу, стараясь почувствовать пульс, дыхание, его пальцы дрожали, кожа липла от пота, ком в горле сжимался до боли. Сердце билось бешено, тело ныло от усталости, но адреналин, страх и необходимость действовать превалировали. Он ощущал её слабость, её хрупкость, и это делало всё ещё более болезненным. “Я не могу потерять её… Я не могу. Ещё одна смерть… Не сейчас. Мы дошли так далеко… Мы должны выжить. Всё, что осталось — держать её, дышать вместе, выжить. Я не могу снова быть один…” Он продолжал держать её, прижимая к себе, ощущая каждый вдох и выдох, её слабое дыхание, слегка прерывистое, смешанное с его собственным, ощущая тепло её тела и одновременно холод зала, тишину и пустоту вокруг. Его глаза блуждали по потолку, по стенам — огромный зал казался пустым, холодным, но рядом была она. Это было страшно, почти нереально, но это давало крошечную искру надежды. — Дыши… пожалуйста, дыши, — шептал он, дрожащим голосом, — я здесь… я держу тебя… всё будет хорошо… мы доживём до финала… мы должны… Сун Хи держал её крепко, ощущая каждую дрожь, каждую слабость, каждая секунда казалась вечностью. Он не отпускал её, не мог, тело болело, глаза слезились, мысли переплетались между прошлым ужасом и настоящей надеждой. И всё же, несмотря на усталость и страх, была крошечная, почти незаметная уверенность — что они доживут до финала. Вместе. Сун Хи едва сдерживал дрожь, его тело всё ещё ныло от усталости и адреналинового истощения, но сейчас это было ничто по сравнению с паникой, которая раздирала его изнутри. Он видел, как Хен Джи постепенно открывает глаза, её дыхание было слабым, прерывистым, словно каждый вдох давался с колоссальным усилием. Лицо бледное, губы чуть посинели, глаза полузакрыты. Её взгляд был неустойчив, и Сун Хи ощущал, как сердце сжимается от страха. — Хен Джи… держись… дыши, — шептал он, его голос дрожал, ком в горле мешал говорить, руки сжимали её плечи, словно он мог передать ей хоть немного силы. Его пальцы ощущали лёгкую липкость её крови, а холодный воздух зала, смешанный с запахом сырости и металлической крови, будто давил на грудь. Он не мог сидеть спокойно. Сердце билось в бешеном ритме, каждая секунда казалась вечностью. Он бросился к двери, стучал кулаками, тарабанил, крича, голос срывался: — Откройте! Прошу! Пожалуйста! Ей нужна помощь! Ей плохо! Звук его стука отдавался эхом по пустому залу, смешиваясь с тишиной, в которой едва слышно было прерывистое дыхание Хен Джи. Каждое её вздохновение казалось ему слабым сигналом жизни, к которому он цеплялся всей своей сущностью. И вдруг дверь задрожала. В зал вошёл квадрат, перед ним несколько кругов, движения их были точными, почти механическими. Сун Хи, не теряя ни секунды, схватился за них глазами, умоляя: — Прошу, помогите ей! Она ранена, ей плохо! Квадрат повернул голову в сторону Хен Джи, оценивая её состояние. Она лежала на кровати, едва дыша, глаза полузакрыты, рана снова открылась, кровь блестела под тусклым светом. — Прошу прощения, — заявил квадрат ровным, холодным голосом, который будто разрезал пространство между ними. — Но это против правил! — Но она может не дожить до утра — выкрикнул Сун Хи, голос рвался, дрожал, дыхание сбивалось, ком в горле сдавливал, руки сжимали её плечи. — Она не доживет до финала! Она нужна! Квадрат молчал, смотрел холодно и безэмоционально. — Прошу прощения, — повторил он, ровно и отчуждённо. Сун Хи чувствовал, как паника превращается в ледяной страх, который охватывал каждую клетку тела. Его разум пытался найти решение, а сердце сжималось. — Но, — продолжил квадрат, — если вы не можете принять участие в финальной игре, вы можете её покинуть. Однако, покинув игру, вы больше не сможете вернуться к выигрышному призу. Сун Хи почувствовал, как тело опускается в холодный колодец отчаяния. — Сун Хи… нет… — голос Хен Джи, слабый и едва различимый, прорезал его сумятицу. — Но, — прошептал он сквозь сжатые зубы, — ты… ты не можешь… я не могу тебя оставить… — Мы дадим вам час на размышление, — сухо закончил квадрат, и с таким же бездушным спокойствием они покинули зал, оставив их наедине с тишиной. Сун Хи остался стоять у двери, тяжело дыша. Его глаза бегали по комнате, по пустым кроватям, по холодным стенам. Он ощущал весь спектр: страх за Хен Джи, гнев на правила, отчаяние, адреналин и усталость, которые переплетались в непосильный узел. Она не может… Не сейчас… Я не могу её потерять… Я не могу… Я должен найти решение… Каждое дыхание Хен Джи было для него сигналом жизни, за который он держался всей душой. Он чувствовал каждый дрожащий мускул её тела, каждый слабый вдох, каждый биение её сердца, слышал, как кровь течёт по её венам, как дыхание прерывается. Всё это было невыносимо страшно.

***

Сун Хи сидел на краю кровати, опираясь локтями на колени, руки дрожали, каждое движение давалось с трудом. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Хен Джи и отдалённым, едва слышным гулом вентиляции. Холодный воздух поднимался с пола, смешиваясь с запахом её крови, её пота и едва уловимой затхлостью зала. Сун Хи ощущал, как его собственное тело всё ещё ныло от напряжения прошедших игр, каждая мышца протестовала, а дрожь не уходила. — Слушай, Хен Джи… — начал он, голос дрожал, слова ломались, как стекло. — Я… я думаю, нам нужно покинуть игру. Ты… ты слишком сильно ранена. Я… я боюсь… — он вдохнул резко, ощущая ком в горле, — ты можешь… в любой момент… умереть. Хен Джи медленно повернула голову к нему, её взгляд слабый, но цепкий, словно она цеплялась за жизнь и смысл. Она приподняла руку, чтобы коснуться его плеча, и дрожь от её прикосновения пронзила его насквозь. — Сун Хи… пожалуйста… — прошептала она, голос слабеющий, но настойчивый. — Ты думаешь о нас… но подумай о всех, кто уже погиб. Мы слишком далеко зашли… слишком много людей умерло, чтобы просто так уйти. Сун Хи сжал кулаки, пытаясь сдержать панические эмоции. Сердце колотилось так, что казалось, оно выскочит из груди. Он ощутил, как каждая клетка его тела будто кричит, как руки жмут её плечи сильнее, словно пытаясь передать хоть немного силы. — Я понимаю, я понимаю это! — его голос рвался на крик. — Но ты в ужасном состоянии! Ты едва держишься! Смотри на себя! Кровь… твоя нога… ты едва дышишь! Я не могу… не могу смотреть, как тебя теряю! Хен Джи попыталась улыбнуться, но это выглядело как слабый скрежет, почти беззвучный стук по металлу. Ее кожа была очень бледной. Она сделала вдох, который прерывисто пронёсся по комнате, и ответила, с трудом подбирая слова: — Мы дошли до финала… мы не можем просто так отступить. Ты знаешь, что, если мы уйдём… мы потеряем всё. Всю игру, всех людей, всех, кому мы должны. Юджин... Со Ён. И… и ты… ты всё ещё должен денег. Ты знаешь, что мир за этим местом… просто убьёт нас, если мы выйдем наружу. Сун Хи опустил взгляд на её руки, которые дрожали на его коленях. Он чувствовал, как напряжение внутри него нарастает, как в груди сжимается ком ужаса и беспомощности. В его голове мелькали образы всех смертей, которые он видел, кровь, крики, запах гари и лавы, лица погибших. И в этом хаосе чувств он услышал её последнюю фразу, которая пронзила его насквозь. — Но мне плевать на все деньги мира, если тебя не будет рядом… — произнёс он тихо, почти шепотом, губы дрожали, голос ломался, а глаза наполнились слезами. Хен Джи на мгновение замолчала, и это молчание было тяжёлым, давящим. Она ощущала его тревогу, его страх, его желание защитить её любой ценой, даже если это означало отказаться от всего остального. Медленно, с трудом, она обвила его руками, их тела соприкоснулись. Холод комнаты казался не таким пронизывающим, когда они были вместе. — Сун Хи… — её голос едва слышно дрожал. — Я понимаю тебя… и я боюсь… я боюсь так же, как и ты. Но если мы отступим… если мы покинем это место… — она сделала паузу, вдохнула прерывисто, — мы потеряем всё. И я… я хочу быть с тобой в конце, если мы выживем… Сун Хи ощущал, как сердце медленно перестаёт биться в бешеном ритме, как дыхание стабилизируется, но страх и тревога не уходят. Он чувствовал её тепло, её слабость, запах крови и пота, смешанный с резким запахом старого зала, ощущал дрожь её рук, её лёгкое трепетание на его груди. Он сидел, опершись локтями на колени, а взгляд его цеплялся за каждую деталь комнаты — холодный пол, отражения света на металлических прутьях кровати, тусклое мерцание лампы, запах её крови и пота. Его тело всё ещё ныло, мышцы были будто расплавлены от усталости и адреналина. Он чувствовал, как дрожь от пережитого ужаса проходит по пальцам, по плечам, по спине. — Хен Джи… — начал снова он, голос дрожал, сердце колотилось так, что казалось, оно вырвется из груди, — пожалуйста… мы должны уйти. Пожалуйста. Я не могу смотреть, как ты умираешь на глазах… ты… ты не сможешь пережить финал в этом состоянии! — снова сделал безуспешную попытку он. Хен Джи тяжело подняла голову, её лицо было бледным, кожа покрыта холодным потом, волосы прилипли к щекам. Её дыхание было прерывистым, но глаза горели необычайной решимостью. — Я знаю, что мне плохо. Я знаю, что я почти не могу идти. Но мы не можем просто так отказаться. — Ты не понимаешь! — крик вырвался из него, хотя он почти сам испугался громкости. — Ты можешь умереть прямо сейчас! Каждую секунду! И я… я не смогу это вынести! — Всё слишком опасно… — продолжил он, голос хриплый, дрожащий, пальцы судорожно сжимали край кровати. Она подняла глаза, тяжёлое дыхание сдавливало грудь, но взгляд был прямой, непоколебимый, несмотря на ужасное состояние и боль, что стягивала её тело. — Сун Хи… — сказала она медленно, каждое слово давалось с трудом, — я... не могу. — Её глаза слегка сузились, и она тихо, почти шёпотом добавила, — у меня долг на 14 миллиардов вон. Сун Хи замер. Кажется, звук от этого признания эхом ударил прямо в грудь. 14 миллиардов… почти в 4 раза больше, чем у него, цифра, немыслимо огромная. Его дыхание застопорилось, губы приоткрылись, пальцы разжались, дрожь пробежала по всему телу. Он почувствовал, как мир вокруг него словно закружился.