Слуга со стальными веерами

В мрачном коридоре, сидя на холодном дереве, пока к ногам стекала алая-алая кровь, пачкая белоснежные одежды, в вязкой тишине девочке показалось, что она услышала песню. Эту песню ей в детстве пела матушка, когда девочка просыпалась от кошмаров. Они всегда были яркие и запоминающиеся. Страшные образы зубастых тварей скручивались в водоворот и под протяжный вой затягивали в бездну. Девочка всегда просыпалась с криками, и тогда её мать напевала ей одну и ту же песню. Река не замерзает, не замерзает, и наше время тоже, тоже когда-нибудь растает. А, может, быть уже! Она слушала её, пока не засыпала в тёплых объятиях. Девочка не задумывалась о смысле песни, а ведь он был предельно просто — дело не в реке, а в том, что время и правда шло и шло. И куда же оно её привело? Оно неумолимо делает шаги… как и мы, к южному солнцу, которое согреет наши старые кости… Прошло столько лет, когда девочка в последний раз слышала эти слова, но сейчас, когда перед глазами лежала мертвенно-бледная матушка в объятиях милого папеньки, девочка будто бы услышала её нежный напев. Словно напоследок добрая родительница прогоняла кошмар. Правда, девочка уже успела понять — всё, кроме песни, реальность. В этой реальности её удерживали дети, которых она прижимала к себе, и их тихие всхлипы. — Тихо, тихо, — шептала девочка, не имея сил отвернуться от своих любимых, которые больше никогда ей не улыбнутся. — Всё будет хорошо… Только не кричите больше, ладно? Ваш отец… отец скоро придёт и спасёт нас. Она успокаивала малюток, но сама в свои слова не верила. Ноги отказывались двигаться, голос дрожал и всё никак не мог сказать детям, бежать или прятаться. Девочка не понимала, почему всё это произошло, но была уверена, что и её благоверного уже давно нет в живых. Он не придёт их спасти. Отчасти она была права. Отчасти — нет. Тот самый благоверный муж всё же пришёл. Скрипнула дверь, и в коридор вышел статный великодушный мужчина, которого девочка так превозносила. Сначала она испугалась, что вернулись эти убийцы, но, увидев мужа, облегчённо выдохнула, и из её глаз брызнули слёзы. Дети кинулись к отцу, и он прижал их к себе. Девочка была так рада! Вот и спасение! Она молчала и ждала, когда её муж скажет, что они наконец-то в безопасности, что он уведёт их подальше отсюда, но… Он сказал совершенно другое. Мужчина долго смотрел на неё спокойным взглядом, а затем его красивое лицо скривилось в пренебрежении. — Какая же ты дура… Я надеялся, что тебе хватит ума не подпускать детей к этим кускам мяса. А теперь что? Ты хоть понимаешь, что наделала?! Девочка вздрогнула и замерла. Голос её милого больше не звучал нежно и спокойно. Теперь он был холоден и твёрд. И взгляд стал жесток, безразличен к ней. Девочка больше не узнавала своего почтенного. — Что же… что же происходит? — дрожащим голосом проговорила она. Её муж громко хмыкнул. — Если б они этого не увидели… О моя милая, — мужчина подошёл к своей жене и погладил её по волосам всё ещё нежной рукой, затем обнял испуганных детей. — Я ничего… не понимаю… — пролепетала девочка, чувствуя, что начинает задыхаться. — И не надо, — протянул мужчина и повернулся, когда дверь снова скрипнула. Он сказал какому-то грузному мужику: — Выведите её во двор. И подготовьте кинжал. Дальше девочка уже мало что понимала — дурно пахнущий незнакомец с уродливым шрамом на лице схватил её за волосы и, пока она истошно кричала, потащил её во внутренний двор. Девочка пыталась сопротивляться, но что она — такая маленькая и слабая — могла сделать? Помятый цветок… она всё вопрошала, почему, почему? — Отец, почему мамочка кричит? — вопрошали и наивные маленькие детки, которых их отец вывел во двор и держал подле себя. На дворе стояла морозная ночь, и землю освещали фонари да далёкие звёзды. Девочку бросили на землю, и она в крови близких и грязи выглядела такой жалкой. Волосы спутались, щёки покраснели от слёз. Она ничего не понимала и, кажется, не хотела понимать. Девочка посмотрела на мужа и тихо спросила: — Это… это же не ты сделал? — Ты вроде бы не была научена задавать вопросы. Так и не учись теперь, — холодно проговорил мужчина, взяв в руки переданный ему кинжал. — Нельзя оставлять в живых тех, кто видел преступление. Прости, моя милая, что не смог стать порядочным мужем. Твоя семья очень мешала моему господину. Мне жаль наших детей, но какой с них теперь толк? — Нет… — до девочки только начало доходить, о чём вёл речи её муж, и она взмолилась — Нет! Не надо! Но мужчина уже поднёс кинжал к горлу своего сына. — Ты сама в этом виновата. Он сказал это, а затем одним движением перерезал собственному сыну горло, потом — даже не успевшей пискнуть дочери. Девочка снова закричала, подбежала к своим упавшим наземь детям. Сколько бы она не обнимала их и не звала, они не просыпались. Никто в этом доме уже не проснётся. Никто… — Нельзя оставлять свидетелей, — усмехнулся благоверный муж и похлопал свою жену по голове. — Но тебя я оставлю. Кто поверит сошедшей с ума от горя женщине? Ты будешь страдать, а я уеду далеко отсюда. После этого девочка почувствовала удар по голове и больше ничего не видела и не слышала. И, как бывает в старых и не очень добрых сказаниях, нежный растоптанный цветок не знал больше покоя. Одинокий, скитался по улицам города, точно заблудший гаснущий огонёк. Богатый дом заменили собой улицы, мягкую кровать — твёрдая земля. Красивые ханбоки стали жёсткой грубой тканью. Гладкие волосы заменили колтуны. Близкими стали бродяжки и попрошайки, жалеющие и бросающие ей объедки. Порок стал родным другом. Преследующим шёпотом — слова прохожих: «Это госпожа того богатого дома, который сгорел недавно. Все погибли, угорели! Говорят, её живую нашли неподалёку. Видать, успела убежать, да детей не прихватила! Не слушай, что она тебе говорит об убийствах. С ума ж сошла, потому что потеряла мужа, кровиночек и семью. Никого у неё больше нет, жалкая бедняжка…». Падшая госпожа молила всех ей поверить. Она говорила всем: «Мой муж убийца! Он всех убил!». Но никто ей не верил. Как и сказал ей её муж, для всех эта девочка стала просто сумасшедшей. Сколько бы девочка не плакала, сколько бы не звала на помощь… больше она никому не была нужна. Жалкая, жалкая, жалкая. Да, да, да!.. Такая теперь эта девочка. И она готова была принять смерть, лёжа под звёздами на улице, в болезни, грязи и нищете. Она ждала, когда костлявые пальцы голодной смерти заберут её в темноту — туда, где ждут её матушка, папенька, братья и сёстры, пухлощёкие детки… В этом бреду девочка даже не поняла, когда её похитили. Девочка никогда не слышала о рабстве и работорговцах, ведь её милые родители берегли её от жестокой правды жизни. Когда её избивали, она ничего не понимала. Когда её морили голодом, она ничего не понимала. Когда её продавали, она ничего не понимала. Всё! Не было больше разума у этого создания. Он не появился даже тогда, когда её привели в богатый дом и когда красивые девушки отмывали её и обливали благовониями, расчёсывали и цепляли к волосам золотые украшения, одевали в дорогие шелка и обували в удобные цветастые туфельки. Не появился, когда оказалась в крошечной комнатке перед сухой старухой с бакелитовой трубкой, дымящей и дымящей. — Хах, хорошо, — оглядывая девочку, бормотала старуха. — У меня глаз намётан. Не зря купила тебя, девку. Говорить-то умеешь? В глазах девочки была сплошная пустота, в голове — всё то же. И тело как будто бы было пустое. Она едва могла разобрать, что ей говорят. Девочка лишь вымолвила: — Убейте. Я хочу умереть. Старуха усмехнулась. — Нет. Твоя жизнь теперь принадлежит мне. Я тебя купила, и ты будешь делать то, что я скажу. Теперь ты будешь кисэн. — Мне не за чем жить. У меня больше нет семьи, богатств, мужа и детей, — слабо бормотала девочка. — Не хочу продолжать жить… — Ничего, поешь хорошенько, отоспишься и будешь радоваться, что стала кисэн, — весело заявила старуха. В этот момент осознание блеснуло в глазах девочки, но тут же потухло. Она сказала: — Убейте. Не хочу закончить жалкой кисэн… Старая женщина вдруг изменилась в лице — всё веселье в ней исчезло. Она хлопнула ладонями по столу и громко сказала: — Если будешь так говорить, то мне придётся продать тебя в место похуже! К крысам! Хочешь быть по-настоящему жалкой?! Девушка вздрогнула и опустила голову низко. — Не хочу… Но… — слёзы потекли по её щекам. — Я и так унижена. Старуха хмыкнула, откинув трубку на стол, который весь теперь был в табаке, и заявила: — Ты кое-чего не понимаешь в этом деле. Деньги, любовь, семья и дети — это не самое главное. Жить несмотря ни на что, жить, жить, жить. Жизнь — вот, что главное. Быть униженной и опущенной, но подниматься раз за разом, спать с мужчинами, но быть сильной и жаждать жизни — вот, что значит быть кисэн! Пока ты жива, ты ещё можешь поднять голову и быть гордой! И… Звёзды в глазах вспыхнули вновь. За одну единственную секунду. С того момента обманутая девочка наконец-то стала сильной женщиной.

***

В краях, где стояла белая крепость с красным знаменем, была одна погодная особенность — ветра, напор которых порой пригибал к земле редкие деревья и даже сносил с ног тех, кому не повезло оказаться снаружи. Обычно сезон ветров начинался в конце лета и заканчивался только в начале весны. Зимой они были наиболее суровы, вместе с колкими морозами заставляя жителей крепости прятаться у тёплых печей и выходить на улицу лишь изредка. Сейчас была середина весны, когда солнце должно было греть, а ветер — быть нежным и тёплым, и тем не менее, в этот день тот вновь обратился в ледяного свирепствующего монстра. Погода испортилась уже как несколько дней назад — небо заволокло тучами, из-за чего было темно и серо, иногда с него срывался нещадный ливень, и вот ветер — грозный и беспощадный — выл, почти не переставая. Он стучал по закрытыми ставням, скребя по дереву и пытаясь пробраться внутрь, из-за чего жители крепости вздрагивали, страшась подойти к окнам. Слуга со стальными веерами не боялся, и сейчас с закрытыми глазами стоял у распахнутых настежь ставней и открытых бумажных окон, которые от порывов ветра шуршали, словно вот-вот — и порвутся. Ёнбок держал в руках кусочек воска с фитилём и обмотанной в бинты ладонью пытался защитить от ветра огонёк, который давно уже потух. Он этого не увидел бы, даже раскрой глаза — они всё ещё были слепы, ими всё ещё было видно сплошную темноту. Но не так уж это было и важно — то, что свеча погасла. И что глаза не видели. И что ветер рвал светлые волосы, не прикрытые шляпой. Ничего из этого не было важно. Слуга не думал об этом — его мысли, если уж быть честным, походили на серые мрачные облака, быстро плывущие по небу над крепостью и степью. Эти обрывки облаков-мыслей также блуждали в море тьмы внутри. Ли глубоко вдохнул, ощущая запах приближающегося дождя. Ещё немного — и он обрушится на землю слезами невысказанной горести. На душе была такая же горесть, а в груди — не сердце, а камень, потому что такое же тяжёлое. И эти мысли… О справедливости, которой Ёнбок не знал. О мыслях других людей, которых он не мог постичь. Об обстоятельствах, на которые не обращал внимания и на которые решил не влиять. Всё было так просто. И всё было так… сложно. — Ёнбок? — голос Пак Ханёля донёсся откуда-то со стороны двери. — Ты можешь с ней поговорить. Пошёл дождь. Ёнбок выдохнул и потушил свечу, которая и так давно потухла. Несколько дней прошло с того вечера, когда слуга убил До Ынкэ, и до сих пор он не мог до конца осознать, что произошло. Не то чтобы с этим парнем Ёнбок был по-настоящему близок, но мысль, что тот светлый человек, немного трусливый, неловкий, мечтавший врачевать и помогать людям решил напасть на него во сне и лишить жизни, ошеломляла. Сейчас Ли понимал, что многое упускал из виду, решив воспринимать очевидное иначе. Ынкэ ведь любил отца, волновался и спрашивал о нём. Ёнбок ему врал. Ынкэ что-то тревожило, он был подавлен. Но Ёнбок не интересовался, в чём дело, сославшись на его любовные драмы, которых не было. Ынкэ завёл с ним странный разговор о справедливости. Но Ёнбок замкнулся в собственных чувствах. Это упущение и его вина, слуга это понимал. Из-за его незаинтересованности образ мальчика, плачущего над травами и спрашивающего его — какого-то слугу — о том, есть ли иные пути, мальчика, первый раз влюбившегося и непонимающего, что делать, мальчика улыбчивого, мальчика, у которого всё впереди… теперь был омыт кровью. Этого мальчика больше нет в живых, и будущего у него нет. Это будущее отнял Ёнбок. Он отнимал десятки раз, но сейчас задумался — сколько ещё таких вот мальчиков ему придётся убить. На самом деле, Ли не хотел этого знать и учиться справедливости всё также не хотел. Быть может, он всё же был ужасно глуп. Слуга тряхнул головой, стараясь отвлечься от странных мыслей, уронил свечу, накинул на голову шляпу и вышел в коридор, по которому двинулся уверенным шагом. Генерал Пак следил за ним краем глаза, чтобы, если что, помочь. Он знал, что Ёнбок прекрасно знал крепость и мог передвигаться по ней и без зрения, но мало ли, что могло случиться — очень не хотелось, чтобы кто-то заметил, что со слугой что-то не так. И без того слухи поползли, точно змеи, прошмыгивающие в любую щель. Шли мужчины молча. Ханёль хотел задать один вопрос, но не знал, как сделать это. Он мучился этим до третьего поворота, а затем всё же начал говорить: — Кисэн отказывается что-либо говорить. Наставница Гаын уже там, но… она и до этого разговаривала с ней, но ничего путного не выведала. Молчит, чертовка. Не думаю, что твоё появление поможет. Ты, Ёнбок, убил её возлюбленного. Уверен, что идея хорошая? — Я знаю, что сделал, — спокойно ответил Ёнбок, хоть и не на тот вопрос. Уверен этот слуга не был. Направлялись они ни к кому иному, как Ю Юлин — бедняжке-кисэн, которая потеряла любимого и, что ещё печальнее, стала той, на кого пали тени подозрений. Ли рассказали, что именно её крик он слышал в тот вечер. Юлин застала эту картину: стеклянные глаза Ынкэ и лежащего на нём Ёнбока, который пронзил ему грудь кинжалом. Слуга мог лишь представлять, что же это невинное создание в тот момент ощутила. Вопросов к ней было много: почему Юлин вообще пришла в тот вечер, знала ли о том, что её любимый замыслил, знала ли, где находятся веера. Знала ли хоть что-то? Из-за этих вопросов Его Высочество немедля приказал заключить девушку под стражу и допросить. Но с тех пор она не проронила ни слова, приняв решение молчать во что бы то не стало. Ли держали в курсе событий и теперь, спустя несколько дней, он решил, что должен сам с ней поговорить. Слуга попросил об этом Ханёля, и тот, что сейчас, что и тогда, когда ему высказали просьбу, выражал сомнение. Что, впрочем, не было удивительным. Юлин отказывалась говорить с дорогой наставницей. Скажет ли она что-то полезное человеку, который убил её возлюбленного? Ёнбок и сам сомневался, но больше не мог бездействовать. Ему было тошно от собственного бессилия. Именно поэтому он шёл уверено, несмотря на слепоту, почти не думая, как бы не упасть по дороге. Они с генералом прошли по коридорам и стали спускаться по многочисленным лестницам вниз — к темницам. Ли был там всего несколько раз, но знал, что они почти всегда были пусты. Так уж повелось, что в крепости не бывало заключённых. Предателей допрашивали и убивали, а военные заключённые были редкостью потому, что открытых стычек с армией регента Канбина давно не было. Вот темница и пустовала. Её гостьей сегодня была одна только Юлин — маленькая и нежная девушка. Ёнбок представлял её на этом фоне — в сырости, темноте, за железными прутьями, сидящую на полу в грязном платье. Он был уверен, что, когда они с Ханёлем подошли к камере, то именно это можно было увидеть. Ожидал Ли и ещё одного. — Ёнбок, генерал Пак, — тихий голос Гаын показался слуге болезненным и печальным. Значит, наставница всё же здесь, подумал Ли. И, кажется, женщина была удручена обстоятельствами даже больше, чем можно было себе представить. Пак сказал Ёнбоку ещё до этого, что кисэн за молчание несколько раз ударили. Ли не нужно было зрение, чтобы понять, что сейчас девушка сидит с синяками и кровоподтёками на лице, что ханбок изорван. Но всё это было неважно, потому что изорвана Юлин была не только снаружи, но и изнутри, а это было даже хуже. Душа в клочья, сердце — в осколках. Но Ли в этот момент думал о Гаын, которая очень любила своих девочек. Неудивительно, что сейчас и она была разбита. Ханёль, впрочем, о таком не задумывался. Он глубоко вздохнул, прокашлялся и позвал пленницу: — Юлин кисэн, снова ты молчишь. Господ принято приветствовать. Девушка, очевидно, промолчала, и генерал Пак рявкнул: — Эй, дрянная кисэн! Тишина… — Мало ли ты уже получила? Наставница Чон коснулась прутьев и качнула головой. — Юлин, прошу, расскажи правду. Ты хоть понимаешь, что происходит? Ты ведь точно что-то знаешь. Юлин… Но и к словам Гаын девушка не прислушалась. Тогда Ёнбок наконец-то подал голос: — Юлин кисэн, а со мной ты поговоришь? Юлин наконец-то вскинула взгляд, но её брови тут же опустились к переносице, а губы — скривились. — Убирайся, слуга! — Я хочу понять, знаешь ли ты, где мои веера, — сразу же перешёл к делу Ли. — Это единственное, что я хочу знать. Скажи, знаешь ли, где они. Скажи, и я больше никогда к тебе не приду. Несколько секунд снова были наполнены напряжённой тишиной. — Я ничего не скажу, — ломко ответила Юлин. — Почему? — Потому что ты убил Ынкэ! — наконец девушка сорвалась на крик. — Он напал на меня, — резонно заметил Ёнбок. — Я же слеп, Юлин кисэн, я даже не знал, что это сын градоначальника. Девушка на коленях подползла к прутьям и схватилась за них грязными пальцами. Гаын отшатнулась, заметив безумный блеск в её глазах. — А если бы не был, не убил бы? — Юлин задала этот вопрос, посмотрев на лицо Ёнбока. Она надеялась поймать его взгляд, но глаза его были закрыты. Девушка тут же вспомнила, как заботливо Ынкэ накладывал ему на них повязки. Ли же задумался над её вопросом и решил быть честным. — Думаю, всё равно бы убил. Он мог быть опасен для моего господина. Моя основная задача — убирать неугодных. Юлин отпустила прутья и снова осела на пол. — Замолчи!.. Больше ничего не говори! — голос девушки дрогнул. Она шмыгнула носом и прикрыла рот ладонью. Слёзы уже душили её. — Всё это не оправдывает тебя. Забирать чужие жизни — это ужасно! — Юлин кисэн! — снова рявкнул генерал Пак, ударив кулаком по прутьям. Лязг металла раздался по всему коридору. — Ты перепутала зло с добром. Как смеешь говорить такое человеку, которого твой возлюбленный чуть не убил? Даже если бы Ёнбок пощадил Ынкэ, то что же? Его б всё равно казнили! А этот слуга всего лишь поступает так, как должно. — Может быть… лучше бы Ынкэ убил этого слугу, — давя в себе слёзы, проговорила девушка. — Он знал… Ынкэ знал, что его отца казнили. Разве он не имел право на месть? Лучше бы Ынкэ умер на плахе, чем так… — Ох эта девка, — схватился за голову Ханёль. — Наш второй принц не казнит попросту. Всегда за дело! Отец Ынкэ этого заслужил! Понимаешь? Совсем умом тронулась! — Я больше ничего не скажу, — Юлин упала на пол, закрыла себя руками и отдалась своей истерике. — Уйдите! Проваливайте! А лучше — убейте немедленно! Ёнбок почувствовал, что Гаын коснулась его локтя. Она сжала его, и Ли понял, что женщине поплохело. — Похоже, нет смысла в разговорах, — сказал слуга. — Давайте вернёмся. — А я говорил, — фыркнул генерал Пак. Перед тем, как уйти к лестнице, Ёнбок всё же сказал: — Юлин кисэн… — ненадолго он замолчал. Слуга хотел сказать что-то другое, но из его рта вылетели эти слова: — Просто подумай над кое-чем. Один чёрный георгин может вырезать целый отряд воинов за считанные секунды. Отряд георгинов — целую армию. Как думаешь, что станется с этой крепостью, если я не верну свои веера? И они ушли, оставив бедняжку переживать своё горе в одиночестве. — Не вини, кха, её, кха, Ёнбок, — как только они вышли в коридор, проговорила Гаын, заходясь в кашле. — Я понимаю её обиду. Я тебя не виню, но и ты её пойми. Наставнице совсем стало плохо. Ли рассказывали, что Гаын окончательно разболелась и почти не выходила из покоев кисэн. Но теперь, когда она сжимала его локоть и почти висла на нём, понял, что эта женщина совсем ослабела, едва держась на ногах. Ёнбок вздохнул и пробормотал: — Понять её? Ему не нужно было этого делать. Он и так прекрасно её понимал.

***

Ставни и бумажные окна снова были нараспашку. Непогода поутихла, но ледяной ветер задувал внутрь тёмной комнаты и пробирался под тонкий ханбок. Тучи стали ещё гуще, точно по белому полотну размашисто провели кистью с тушью. Дождь моросил, и холодные капли разбивались о щёки, скользили по только что наложенным на глаза бинтам и губам, закатывались под ворот. Любой другой постарался бы побыстрее скрыться от этой мерзлоты и согреться, но Ёнбок продолжал стоять в своей комнате перед окном и дышать. Просто дышать этой ненастной погодой. Приближалась гроза. Сейчас было лишь затишье перед самой настоящей бурей. Молнии, как иглы, прошивали чёрные облака, и гром рокотал где-то далеко — этот звук больше походил на рык дракона, несущегося где-то за горизонтом. Слуга вслушивался в него и отдавался собственным невесёлым мыслям. Он повторял себе: «Я понимаю, я понимаю, я понимаю» и действительно всё понимал, но что-то не давало ему покоя. Ёнбок раз за разом прокручивал в голове встречу с Юлин, и это вызывало смутное беспокойство. Он хотел ей что-то сказать, почти сказал, но… не смог. И теперь размышлял, что это должны были быть за слова? Неприятное чувство сплеталось с другим, которое уже давно его мучило. Мысли обрывались, и новые наслаивались друг на друга, накатывали, точно волны холодной северной реки. Беспомощный и ненужный… глупый слуга без вееров. Ли думал, его ценность действительно была в зрении и оружии против демонов? Ёнбок никогда не предполагал, что задастся этим вопросом. Когда-то ведь он был слабым и без вееров, но это было настолько давно, что слуга успел забыл об этом чувстве. Что будет дальше? Армия регента и георгинов нападут. Будет ли Ли видеть к тому времени? Найдёт ли своё оружие? Он полностью провалится, как слуга своего господина, если не оправится быстро. Ощущение собственной слабостью раздражало и печалило. Ещё больше неприятно становилось от мысли, что, несмотря на это, Ёнбок всё равно проявил жестокость и убил кого-то. Нет, не кого-то… До Ынкэ — парня, которого сам же вдохновил прийти сюда. От его беспомощности пострадал он и Юлин. Было столько всего, что нужно было учесть, но мысли путались, и единого ответа не было. Ещё Ёнбока беспокоило то, что Ынкэ мог быть не единственным предателем. Мог быть кто-то ещё, кто был очень близок к Ёнбоку. На него могли снова напасть. В сердце закрадывались подозрения. Ли не боялся, что его могут попытаться убить, но приходилось прислушиваться к каждому шороху. Напрягаться каждый раз, когда дверь скрипела, означая, что кто-то пришёл. Означая, что слуге, возможно, снова придётся убить и запутать этот клубок ещё больше. И вот дверь скрипнула. Она протяжно завыла, по-особенному как-то, и Ли мгновенно накинул на голову шляпу. Он держался за неё двумя руками, когда повернулся полубоком и бросил: — Кто? Сначала человек молчал, и Ёнбок напрягся лишь больше, на всякий случай сосредоточившись на тяжести кинжала на бедре. Но затем гость тяжело вздохнул и зашагал к нему. — Моя лилия, ты так можешь заболеть, — сказал Его Высочество, пройдя к окну и наглухо закрыв ставни. — Ты и так сейчас не в порядке. Я же сказал тебе сосредоточиться на своём здоровье. Слуга почувствовал в сердце странное ощущение — смесь радости и удивления. Он не видел своего господина с момента, как на него напали, но то была лишь мимолётная встреча. До этого принц давно не посещал его, словно забыл о нём, потому что теперь в нём не было ничего, за что стоило бы держаться. Ли низко опустил голову. — Простите, мой господин. В комнате не хватало воздуха, — тихо ответил он. Принц снова вздохнул, но на этот раз громко, чтобы показать — это он упрекает. — Только ты можешь стоять и наслаждаться ненастьем, не думая о том, как это опасно для здоровья, — сказал он, сев на чужую кровать. Ёнбок не наслаждался, но говорить это было бессмысленно и, вероятно, дерзко. Он молчал, стараясь уловить эти минуты. Его Высочество хмыкнул. — Ханёль сказал мне, что ты ходил к Юлин кисэн. — Да, господин, — ответил Ли, — но ничего полезного от неё я не узнал. — Кёнмин займётся ей, — голос принца стал строже. — Не надо ходить туда. Займись собой. Почему ты в это лезешь? Ёнбок замялся. — Я не могу больше сидеть без дела. Юлин кисэн ведь ничего не расскажет, потому что ранена душевно. Я думал, что смогу задеть её и что-то выяснить. — Ох, Ёнбок, почему же ты обязательно хочешь ввязаться во что-то такое? Я дал тебе отдых. Разве ты не должен испытывать благодарность за это? — Чанбин резко встал и отошёл к двери, а затем развернулся к своему слуге и развёл руки в стороны. Ли снова ответил не сразу, чуть подумал. — Я благодарен своему господину, — честно ответил он, — но мой господин не заходил ко мне. Я решил, что такой слабый слуга ему больше не нужен. Как я мог продолжать оправдываться тем, что я болен? — Это неправда, Ёнбок, — Его Высочество подошёл ближе и опустил руку на его плечо. — Ты же знаешь, я просто слишком добр к тебе. Если бы я пришёл и начал сочувствовать тебе, разве ты бы не разозлился? Разозлиться на своего обожаемого господина? Вздор! — Простите, мой господин… Я бы никогда не разозлился. — И за что ты извиняешься?.. — покачал принц головой. — Ты не хочешь этого показывать, но ты горд, когда дело касается силы. Поэтому я и говорю тебе это. Когда-то ты спас мне жизнь в момент, когда всё вокруг меня рушилось, и твоя ценность для меня не в веерах, — вдруг сказал он. — Если бы не ты, меня бы сейчас здесь не было. Может, я и принц, но умею быть благодарным. Сейчас просто отдохни. Не нужно храбриться и делать вид, что всё в порядке. Я твой господин, ты должен доверять мне, понимаешь? Я справлюсь с этим без тебя, но не потому, что ты мне не нужен. А потому что я тоже могу тебя защитить. Хоть раз ты можешь позволить мне сделать это? Речь второго принца поразила Ёнбока, и он в очередной раз не нашёлся, что сказать. Эти слова были не совсем понятны, пылки, и это было так странно, потому что его господин редко допускал в своих словах столько эмоций. Ли пробормотал: — Я понял, мой господин, — и испытал облегчение, потому что он всё же нужен. — Я слишком много на себя взял. — Хорошо, — теперь же Его Высочество выдохнул и снова отошёл к двери. — С этим мы, похоже, разобрались. Но я хочу знать ещё кое-что. Беспокоит ли тебя случившееся с Ынкэ? — Да, — слуга снова был честен. Принц Чанбин сложил руки за спиной. — Ты не сделал ничего, что можно было бы посчитать неправильным. Ты убил предателя, защищая собственную жизнь, которую тот хотел отнять. Наверное, Юлин кисэн наговорила тебе всякого, и ты надумал лишнего. — Но ведь… дело не в этом. Я просто… Я знаю, что это глупо. Я убил слишком многих — таких же, как Ынкэ. — Ёнбок, послушай, — чужих губ коснулась улыбка, — иногда нужно просто принять свои чувства, как есть, и говорить то, что действительно хочешь сказать. Ты не должен врать хотя бы себе. И слуга осознал кое-что. Я могу оправдывать себя тем, что был слеп и не мог заметить, как ты тряслась, когда нашла меня после нападения, и как боялась сказать что-то не то Его Высочеству. Я могу оправдывать себя тем, что был слеп и не видел, как ты хочешь что-то сообщить, но не можешь. Я могу оправдывать себя тем, что слеп и не замечал, как любовь в тебе борется с твоей собственной справедливостью. Но я не буду себя оправдывать. Не за то, что я убил твоего возлюбленного, а за то, что предпочёл ничего не замечать и жалеть самого себя… прости меня… Именно это Ёнбок должен был сказать Юлин. Ли должен был извиниться. Слуга уже хотел открыть рот и что-то ответить, но в дверь кто-то отчаянно застучал, споря со стражей, и Ёнбок с Его Высочеством одновременно повернули головы к ней. Принц крикнул: — Впустить! И двери отворились, пропуская к ним запыхавшуюся деву. Это была кисэн с косами и очень ясным взглядом. Только увидев второго принца, она тут же упала на пол в поклоне. — Ваше Высочество, прошу меня простить! Эта кисэн не знала, что Вы здесь! — Зачем ты пришла? — вопросил принц Со. — Эта кисэн пришла по просьбе своей наставницы. Она попросила позвать к ней слугу Его Высочества, — ответила девушка быстро. Ёнбок тут же сделал шаг в сторону двери, потому что его вновь охватило беспокойство, но уже иного рода, но он замер. — Мой господин, — склонил он голову перед принцем, — могу ли я пойти? Его Высочество повеселевшим голосом ответил: — Хорошо, но я пойду с тобой. Раз уж мой слуга, оказывается, скучает без меня, то так и быть, сопровожу его и верну обратно. Ёнбок снова удивился, но спорить не стал, ответил: — Да, мой господин. — Веди, кисэн, — махнул рукой Чанбин, и девушка поднялась с колен, но не разогнулась. Ёнбок спросил её: — Что же случилось с наставницей Гаын? Кисэн осторожно взяла его за руку и произнесла: — Наставница хочет отдать слуге кое-что важное. Ёнбок вздрогнул, потому что что-то в её тоне ему не понравилось. Быть ли новой беде? Не суть важно. Все события сейчас неслись быстрее, чем ветер в степи за крепостью. Лишь бы только не снесло с ног.