дїа́волъ

…и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящими Меня и соблюдающим заповеди Мои.

он смотрел на меня. с тех гляделок прошла неделя, а он все наблюдал. кажется, как только душа моя переступала порог школы, я сразу чувствовал его прожигающий взгляд на себе. почему он не подходит? боится? или я ему омерзителен? лучше пусть боится, но не испытывает отвращение, иначе я не переживу. я готов вечность замаливать этот грех, эти чувства, лишь бы он позволял смотреть в свои бездонные глаза цвета неба. Бог говорит, что нельзя любит кого-то больше, чем Его. это — грех, непослушание и предательство. я знаю об этом, понимаю это, но стоит мне увидеть его, парня, что стал моим личным искусителем и я теряюсь, забываю про грехи и помню лишь глаза и улыбку, такую выразительную и яркую, я уверен, она ярче самого Сириуса. снова замаливать свои мысли, но я не против. ради таких глаз и на колени встать не сложно. в последнее время они нещадно болят и покрываются трещинами. раньше я пользовался мазью, но отец прознал про это и выпорол, сказав, что это — для слабых, проклятых детишек. а чонгук не такой, он правильный, он дитя Бога. очередной бренный день заканчивается, но сегодня без кровопролития — большую часть времени я провел в туалете, уткнувшись носом в колени, дабы не чувствовать этих зловоний. я не знаю, почему прятался здесь сегодня. из-за нежелания быть избитым за любой вздох? или… или из-за парня с яркой улыбкой и фиолетовыми волосами? неужели из-за него? неужели из-за голубых глаз, что так долго смотрели на меня, прожигая насквозь и изучая мою невинную душу? что если он — дьявол, пришедший за мной, за чистой и непорочной душой, что если он заберет ее в любой момент, что, что если он искусит меня и переманит на свою сторону, где порок и похоть считаются главной составляющей жизни. что если, что если мне…мне… хочется? хочется, чтобы дьявол овладел мной, высосал мою душу, такую непорочную, истерзал её и присвоил себе, сделал меня своей пешкой, жалкой игрушкой, да кем угодно, лишь бы позволил быть рядом. рядом быть, все чего желает моя душа. наверное уже и не такая невинная. плохой, я плохой, я думаю о пороке, я думаю об искусителе, а не о Боге, я думаю о запретном плоде, о том, кого вообще не должно быть в моих мыслях. в мыслях должен быть Господь. Его образ, священный и правильный. а не образ мальчишки, с фиолетовыми волосами и глазами, цвета моря. эти волосы всегда напоминали мне небо перед бурей. темно-фиолетовые, вечно кудрявые и спутанные, но такие мягкие и воздушные, словно сахарная вата. их всегда хотелось коснуться, самому прочувствовать эту мягкость, убедиться в ней и там же потеряться. много чего мне хотелось сделать с этим парнем. я трясу головой из стороны в сторону и хлопаю себя по щекам — такие мысли порочны, от них нужно избавляться сразу. и было бы неплохо заменить образ этого парня у себя в голове на образ Бога, верный образ. но точно ли он верный? часто, перед сном, меня посещают едкие и скользкие мысли о том, что Бог — неверный образ. он кажется таким неестественным, ненастоящим, просто… неправильным. в мире столько образов, но мне достался именно этот. почему? а каждому достается свой образ? и это не всегда Господь? а кто тогда? кому они говорят о своих проблемах и у кого они просят прощения за свои поступки? а за все ли поступки стоит просить прощения? это не касается убийств, безусловно нет. ну представьте себе, вы убили человека, который значит для другого или других целый мир. не думаю, что здесь даже «прости» хватит. оно не залечит огромную трещину в сердце скорбящего и не вернет мёртвого к жизни. оно способно лишь удовлетворить вас и ваше чувство вины, если таковое имеется. своим «прости» вы пытаетесь залечить себя, а не тех, кто страдает. но как насчет любви? за неё стоит извиняться? а если любовь не несёт вреда? то что тогда? почему одним любить можно, а другим нельзя, потому что это — грех? когда вообще любовь к человеку стала грехом? ну и почему же мои чувства грех… стоп, это я сейчас получается, пренебрёг Богом, образом своим, признался самому себе в том, что люблю того, о ком даже думать нельзя в таком ключе? я прикусываю язык, ощущаю этот неприятный, но такой привычный металлический вкус во рту и чуть морщусь — противно. не понимаю с чего именно — с себя, своих чувств и мыслей или же с этого вкуса во рту. вкуса, после которого обычно следует наказание. это даже походит на какой то ритуал — брызгает кровь, а после идёт очищение души. отец так называет порку за мое непослушание. я выхожу из туалета, чувствую как кто-то врезается в мою грудь и поднимаю глаза, сощурившись. не может быть. а внутри снова бури, ураганы и штормы, которые сносят и рушат все мои барьеры и ставят новые, так быстро и стремительно, словно я не строил их годами. а он просто посмотрел на меня. а он просто улыбнулся, просто неловко почесал затылок и просто очень нежно посмотрел мне в глаза. как будто мы две переплетенные души, а не два незнакомца. — чонгук? — спрашивает он. я широко распахиваю глаза и чувствую как сердце на мгновение перестает биться, потому что тот самый он произнес моё имя. откуда он знает его? нет, даже не это важно. он запомнил его. я поджимаю губы, хочу уйти. потому что мне страшно и неловко, потому что сердце не выдержит такой нагрузки и точно взорвется. — все в порядке? ты целый день сидел тут, — продолжает мой искуситель. я бегаю взглядом по коридору, сжимаюсь и часто моргаю. меня охватила самая настоящая паника, ведь голос его теперь везде, проникает в мои уши, стекает вниз как сладкий и тягучий мёд, заполняет меня до краёв и взрывает. взрывает, не оставляя и шанса на спасение. — я напугал тебя? хэй?.. — он подходит ближе и кладёт руку на плечо мое, я дёргаюсь и отскакиваю как ошпаренный, смотрю на него словно испуганный оленёнок на охотника и срываюсь с места, буквально бегу, даже не оглядываясь. я больше не слышу голоса его, но чувствую запах, который кажется теперь везде — аромат выпечки, чего-то древесного и сладкого, вроде персика или абрикоса. он был так близок ко мне. я чувствовал его горячее дыхание. я чувствовал его крепкую и широкую ладонь на своем плече. кстати место это пылает теперь и горит, словно к нему приложили раскаленную кочергу. чувство такое, будто теперь там клеймо его, словно одно касание сделало меня вещью его, игрушкой. словно теперь я принадлежу ему. словно я — его. а он не мой. в голове каша и я по кусочкам восстанавливаю все, что случилось: вот он подходит, говорит имя моё, имя, моё, он запомнил его, он знает его, он знает…так, дальше. а дальше что? он спросил, спросил…в порядке ли я? и сказал о том, что я просидел здесь, в туалете, весь день…стоп, это он что, получается… заметил? или его попросил кто-то? это навряд ли, никому дела нет до меня. значит он сам? и ещё, ещё он коснулся меня. без отвращения, без желания навредить, как это делал отец и обидчики мои, а наоборот, с желанием помочь. голова кружится от количества эмоций, я на повторе проигрываю голос его в мыслях своих, ставлю эту пластинку на повтор и часто возвращаюсь к тому месту, где он зовёт меня по имени. и еще к тому, где он спрашивает, все ли у меня в порядке. никто не спрашивал у меня этого. даже когда я болел, отец лишь вздыхал, говоря что я — слабое дитя, не способное к жизни и если болезнь заберет меня с собой, то такова воля Божья, такова судьба моя грешная. а он спросил. а я убежал. я трус? наверное. или же наоборот храбрец? возможно. храбрец, что избежал и не поддался своему искусителю или же трус, что снова спрятался от чувств своих, укрыл их полотном и спрятал в чулан. спрятал, как самое порочное и неверное желание. я выбежал из школы, опустив голову вниз. не хочу смотреть на лица сейчас. только на одно хочу. полил дождь и я вздохнул — зонта у меня нет, отец такое не покупает, ведь «это природа, сын мой, ты должен не скрываться от нее, а наоборот, обогащаться ей и принимать как подарок». холодные капли спадали на плечи, мочили рубашку, ветровку, волосы, лицо, ноги. я замёрз, на дворе осень как ни как. ветерок, сопровождаемый дождем, совсем не греет, а жалкая ветровка не спасает. я наступаю на лужи, смотрю в свое отражение и морщусь — красоты во мне совсем никакой нет. с чего я вдруг решил, что могу понравиться ему? глупец. и грешник, огромный грешник, который должен два часа стоять перед иконой в чулане и просить прощения за день сегодняшний, за мысли грешные свои, за непослушание и пренебрежение Богом своим, образом Его. я открываю дверь в дом. внутри все тихо, слышно лишь как часы на кухне стучат. звук этот такой противный. тук. тук. тук. тук. бьёт по мозгам, выбивает почву из-под ног и делает что то странное с мыслями моими. заставляет испытывать страх. — отец? я дома.