дїа́волъ

...ибо сего требует справедливость. Почитай отца твоего и мать, это первая заповедь с обетованием: да будет тебе благо, и будешь долголетен на земле.

— ты весь промок, — говорит отец, осматривая меня с ног до головы. я поджимаю губы и киваю. — да, отец. он продолжает прожигать меня взглядом и щуриться, отчего лицо его, худое и вытянутое, походит на змею. оно всегда было таким. помню, в детстве, когда мать еще была жива и здорова, я часто цеплялся за ее руку и просил спрятать меня. спрятать от злого змея в чёрной сутане*, что так сильно приелась к нему и стала походить на шкуру его и плоть. словно он родился в ней, словно она уже часть его самого. — ты выглядишь, — он подходит чуть ближе и я могу почувствовать этот неприятный, тошнотный запах церкви, запах ладана**, что тоже въелся в кожу его. — не как обычно сегодня. прятался? я опускаю голову и еле-еле киваю. не как обычно. это значит: без разбитого лица. это значит: без окровавленной одежды. это значит: без порванных тетрадей. и еще это значит, что стоять мне сегодня на коленях и просить прощения не два часа, а целых три — чтобы уж наверняка. наверняка что? Бог простил меня? или же отец? я не вдумываюсь в это слишком сильно, потому что голова моя тогда точно взорвется от такого количества размышлений. — прятался, отец. он разочаровано качает головой и хватает меня за челюсть, чересчур сильно сжимая ее своей руке — завтра утром там точно будут синяки. — неугодный мальчишка, что я тебе говорил? — шипит он, прожигая меня своей яростью насквозь. да, часто мне приходилось выбирать: получить от хулиганов в школе или дома, от отца. обычно, я выбирал первое. — вы говорили мне, отец, чтобы я все терпел, ведь это — путь мой, путь который наследовал мне Господь, — отвечаю я, отводя взгляд в сторону. резкая пощечина рассекает воздух и растекается огромным пятном на моей коже. я не морщусь, не выставляю руки, дабы защититься, не отхожу назад, не кричу и не плачу. однажды, в детстве, я рискнул и сказал, что он — злой и страшный змей, такой о котором говорят в библии: сатана, он олицетворяет силы зла, коварства и разрушения. и кричал я много, ругался и плевался ядом, покрывал им каждый уголок этого несчастного дома, что пропитан запахом церкви и напряжения. я помню, как у меня болело горло и легкие от беспрерывного крика, как слезились глаза и ладони горели — страх окутал меня, резкая вспышка гнева исчезла и разум прояснился. а как только пришел я в норму, передо мной предстало лицо отца моего, угрюмое, злое и яростное. и выпустил он клыки свои в вечер тот: достал хлёсткий прут, тонкий и гибкий, в оплётке, с рукоятью и шлепком, таким длинным и жёстким, специально для собак. каждый раз, когда рука его опускалась, он произносил мне заповедь, что до сих пор отдается фантомной болью в спине. «Кто будет злословить отца шлепок. своего или мать свою, шлепок. тот да будет предан смерти; брызгает кровь. отца своего и мать свою он злословил: шлепок по плечу. кровь его на нем».*** я чувствовал, как теплая жидкость стекала по спине моей, пачкала пол и одежду. пачкала меня. и в голове было так пусто. лишь заповедь эта билась в голове и болью отдавалась по всему телу. и душе моей тоже больно было. внутри все изрезалось и истерзалось, плеть эта оставила след, глубокий и серьезный, прямо на сердце моем. и казалось мне в тот момент, что легли на меня оковы из иридия, прижали к земле меня холодной и сделали своим рабом. Он сделал. наверное, я не так уж и сильно сопротивлялся. почему? наверное не видел смысла в этом, наверное тогда, грозный отец с плетью в руках что-то изменил во мне, сделал меня слабым и мягким, сделал меня податливым. о, кажется я понял. отец и стал моим образом. образом боли и очищения. это то, через что должен пройти каждый грешник, дабы в конце встретиться с Ним. боль и очищение. и мне все также интересно, у всех ли разные образы? а они навязаны нам или, наоборот, наш полный выбор? а кто их посылает нам? Бог? а что если образ Бога — навязанный? часто, мы не выбираем, что надеть или съесть, когда нам совсем малое количество лет. это делают за нас наши родители — одевают, кормят, купают, воспитывают. и выбирают за нас тоже они. они решают, что их мировоззрение теперь ваше, что они — это вы, а не отдельная душа со своими «хочу». я не хочу думать о том, что образ Бога в голове моей — навязанный. это плохие, неправильные мысли обычного грешника, что ходит по земле и дышит воздухом, что даровал ему Господь. а значит я должен быть благодарен ему за то, что образ Его живёт в душе моей и помогает пройти этот путь тяжелый. ещё один шлепок по щеке и я поджимаю губы, выныривая из раздумий своих. — игнорировать меня решил? — шипит отец, обжигая меня своим противным дыханием, что пропитано чем-то горьким и кислым. — простите отец, я задумался, — отвечаю я. он осматривает меня с ног до головы и скалится, походя на хищника, на змею, что вновь выпустила свои клыки. чтобы убить свою жертву. он бросает меня на колени. я слышу, как он отходит к ящику, как перебирает свои вещи и достает его. отец мой считает, что нельзя избегать наказания своего — рано или поздно, настигнет оно тебя, собьёт мощной волной и разобьет в щепки, словно одинокий кораблик о скалы. поэтому, избегая хулиганов в школе, я ничем себе не помогаю. — снимай рубашку, — командует он. я, дрожащими пальцами, касаюсь пуговиц, в момент тот они кажутся мне раскаленными. я отбрасываю одежду в сторону и прикрываю глаза. это — стало рутинным делом в моей грешной жизни, стало обычаем, как у других семей, к примеру, ходить в парки на выходных или смотреть фильмы по вечерам, наевшись попкорном, а не безвкусной постной едой. мне больно. дико. боль эта растекается по венам, проникает под кожу и окутывает меня со всех сторон. становится моим верным спутником по жизни. боль — моя подруга, мой родственник, мой главный образ. часто, я задумываюсь: а все ли испытывают боль? кто-то больше? а кто-то меньше? а есть ли вообще люди на земле, которым удалось избежать ее длинных, острых когтей и прожить счастливо? но разве отсутствие боли сразу подразумевает под собою счастье? что, если не испытав одного, мы не получим второго? а о какой боли мы говорим сейчас? духовной или физической? тогда… я тоже буду счастлив однажды? однажды… такое растяжимое понятие. отец бьёт сильно и без промедлений, вкладывает всю силу свою и всю силу, что даёт ему Бог для наказания моего. отрезвляет меня и приводит в чувство. никаких лишних мыслей. я вновь прикрываю глаза и обращаюсь к сыну Божьему. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий. удар. Искренне каюсь пред тобой и прошу великодушного прощения. удар. Отпусти мне все грехи по забвению, удар. ругань, удар. брань, удар. обиды ближнему удар. и очисти душу мою от греховных помыслов. удар. Защит меня от деяний не праведных и не терзай слишком тяжелыми испытаниями. удар. Да буде воля твоя и ныне, и присно, и вовеки веков. удар. Аминь.**** удар. я крепко держусь на ногах своих, ибо знаю — отца мой обморок не остановит. в самом начале я падал в обмороки, но отец покорно ждал пока я приду в себя и продолжал порку очищение моё, но уже с новой, животной силой. ещё, голову мою грешную, посещали мысли о том, что отец так срывает всю злобу и недовольство своё за жизнь собственную. я до крови прикусываю язык за мысли эти. Детям не следует копаться в жизни и поступках своих родителей, только одно должно быть важным для детей — быть угодными Богу. спина онемела, я уже не чувствую всю тяжесть ударов, лишь легкое покалывание и жжение. кровь везде — пролезла под штаны мои, облепила мое тело целиком и полностью, запачкала волосы и тонкой струйкой спустилась вниз, пометив собой пол. колени скользят из-за этого и чуть разъезжаются в стороны. я слышу, как отец вновь шипит, что-то похожее на «я сказал тебе двигаться?!» и я получаю еще один удар, более мощный, чем все остальные. завтра придется убирать всю кровь. я не делаю этого сразу, потому что отец запрещает. «ты должен видеть это, должен смотреть и просить о прощении, это — твоя памятка о том, как делать не надо, неугодный мальчишка. смотри и извиняйся, а после, когда кровь потемнеет и застынет, стой на коленях и отмывай её, все также прося о прощении.» рубцы он обрабатывать не запрещал. не знаю почему, если быть честным. возможно, он думал, что та боль, которую я буду испытывать, достаточна для наказания. — теперь иди и молись, — он убирает кровь с плети рукой. я слышу этот неприятный звук падающих капель вниз и морщусь. — сегодня три часа, — он становится передо мной и мажет своей окровавленной рукой по щеке моей. это значит он закончил. запах крови, слишком резкий. ударяет в нос тоже резко, словно пощечина. голова кружится и я сжимаю ткань на брюках. наверное слишком сильно, потому что костяшки белеют, а пальцы немного покалывает. я медленно поднимаюсь, аккуратной походкой направляюсь в ванную. по привычке тянусь к верхней полке. достаю бинты, спирт. снова будет больно. обрабатываю и мысленно говорю себе, что в следующий раз всё-таки позволю порвать тетради мои и одежду запачкать свою. ту кровь смыть проще, чем эту. от той боли избавиться проще. гораздо проще. я прикрываю глаза и перед глазами появляется его образ. мой голубоглазый ангел-спаситель. мой? я смешон. а если бы все-таки был он моим, то как бы это было? мягко? тепло? лишь бы не холодно и остро. лишь бы уютно, по-домашнему и нежно, так, чтобы душа моя отдыхала и была свободна от несчастий. думаю, этого можно достичь очень просто — коснись волос его пушистых, посмотри в глаза его цвета моря и вознесёшься. почувствует самое настоящие очищение. и не почувствуешь боли. я заканчиваю обрабатывать раны, выхожу из ванны и прислушиваюсь — отец ушел в комнату свою, дабы принять дневной сон. выдыхаю и тихо прохожу в комнату для молитвы. кладовку. вновь опускаюсь на колени и тихо скулю. болят они нещадно, скорее всего раны снова открылись и кровоточат. забиваю на боль эту, закрываю глаза и складываю ладони, обращаясь к спасителю своему. Святой Ангел, вспоминаю голубые глаза. поставленный блюсти мою бедную душу и страстную жизнь, они похоже на чистое, голубое море. не оставь меня, рядом с которым нет ни одного островка. грешного, и не отступи от меня за невоздержание моё. я пытаюсь выбросить парнишку этого из головы моей, Не дай возможности злому демону властвовать надо мною посредством смертного тела сего. но он крепко держится за мысли мои. Возьми крепко несчастную и опустившуюся мою руку и выведи меня на путь спасения. и не отпускает. О святой Ангел Божий, хранитель и покровитель бедной моей души и тела! уходи останься. Прости мне всё, чем я оскорбил Тебя во все дни жизни моей, и если чем согрешил я в прошедшую ночь сию, защити меня в настоящий день и сохрани меня от всякого искушения вражеского, чтобы мне никаким грехом не прогневать Бога, и молись за меня Господу, да утвердит Он меня в страхе Своем и покажет меня рабом, достойным Своей благости. со мной. Аминь. навсегда. я резко распахиваю глаза и тяжело дышу, так, словно пробежал несколько километров без остановки. а мне всего лишь стоило подумать о моем искусителе. чёртовы голубые глаза, у них слишком много власти. я вновь закрываю глаза и придаюсь новой молитве. Го́споди, пушистые, фиолетовые волосы. Бо́же Вседержи́телю, согреши́х на не́бо и пред Тобо́ю и уже́ не́смь досто́ин нарещи́ся сы́н Тво́й, сладкий, манящий запах его, ниже́ наименова́ти сла́вное и́мя Твое́ гре́шными уста́ми мои́ми, потому́ что́ я́ сде́лал себя́ недосто́йным не́ба и земли́, прогне́вав Тебя́, блага́го Влады́ку! что окутал меня со всех сторон Недосто́ин я́ проси́ть себе́ проще́ния, Го́споди, и́бо мно́го ра́з дава́л обеща́ние пока́ятися — и делался лжецом, не исполнившим обеща́ния, и привел душу мою мно́го ра́з уже́ восставля́л Ты́ меня́, в безумство но я́ сно́ва падал самоохотно. и сумасшествие. Са́м на себя́ произношу пригово́р и признаюсь, что́ досто́ин я́ вся́каго наказа́ния и муче́ния. и запах этот все ещё преследует меня Ты́, Го́споди, Спаси́телю мо́й, Сы́не Бо́га и́стиннаго, окутал, словно облако, ка́к Са́м знаешь и ка́к Са́м хочешь, повесил цепи свои на меня, по еди́ной бла́гости Твое́й, ту́не обрати́ меня́ от пребывающего во мне́ греха́ и спаси́ от поги́бели. сделал рабом своим. Аминь.***** навсегда.