дїа́волъ

...в молитве постоянны

эти слова отец говорит мне после того, как я покидаю молитвенную комнату. оттуда выхожу я потерянным, грустным и, совсем немножечко, безумным. или не немножечко. не знаю. молитвы должны приносить очищение, должны придавать силу и способность идти дальше по этой бренной земле. очищения этого я ни разу не почувствовал. что я делаю не так? в моей молитве недостаточно желания? а желания какого? понравиться Богу, угодить Богу, быть лучшим для Бога? почему я вообще кем-то должен быть. должен. такое противное, склизкое слово, которое накладывает слишком много ненужных обязанностей. ты рождаешься и уже становишься должником. чего? я думаю, всего на свете. ты должен помогать родителям, ты должен иметь друзей, ты должен завести семью, ты должен окончить обучение и ты должен пойти на работу, в конце концов, ты должен жить как все. иначе ты изгой, ты не принят обществом или принят как «бунтарь». принят как неправильный, противный человек. который решил, что он не должен следовать другим. который решил, что выбрать свой собственный путь важнее, чем следовать по стандартному. а выбрал ли я свой путь сам? или это сделал за меня Он? что если не я владею путем своим, дорогой своей, а Он, Господь, идеал наш святой и правильный. эти сложные, тяжелые мысли заполнили голову мою и сделали дорогу в школу невероятно сложной. ноги передвигались медленно, неторопливо, неприятно скребя по сухой земле и оставляя после себя размытые следы. все тело будто налилось свинцом, стало таким тяжелым и некомфортным. мне так хотелось, чтобы душа моя покинула это покалеченное и изуродованное тело, чтобы она наконец стала свободной. чтобы она наконец нашла своё место. каким будет это место? наверное, пушистым и мягким, не без своей горести конечно, но все равно приятное. такое место, в которое захочется возвращаться снова и снова, место, где ты будешь любить и будешь любим. место, где твои чувства и желания, истинные и настоящие — не грех. а высшая связь. что-то трепетное, невесомое и яркое, что-то, что заполняет вас до краев и делает счастливым. что-то, что не прибивает вас к земле тяжелыми оковами и не делает вас рабами. я снова в школе, в том месте, где мне не легче, но более спокойнее. младшие шныряют туда-сюда, перекидываются бумажками и колкими словами. те, что постарше, стоят облокотившись к стенам и осматривая мимо проходящих. я называю это рыбалкой. злые рыболовы ищут себе беспомощных или неугодных им рыбок, вылавливают их и издеваются, долго и нудно, долго и противно, долго и унизительно. просто долго. сегодня я снова оказался их целью. ладно, я всегда их основная цель. раньше я плакал и пускал сопли. сейчас я лишь безразлично смотрю, чем вызываю еще больше злобы. но тут неважно, плачу я или нет, они все равно будут злиться. только вот глупые дети не знают, с чем я сталкиваюсь дома и что их жалкие пародии на издевки меня не сломают. Бог говорит мне быть сильным, нести этот крест как полагается и в итоге обрести покой. я стараюсь изо всех сил. несу крест, как полагается, несу его, сдержав все свои не хочу внутри. — снова будешь молчать, чон? — спрашивает один из обидчиков, сильно пихая меня в плечо. это шин, продолговатый парень с большими глазами и кривой улыбкой, которая всегда освещает его лицо, когда он загоняет жертву в угол. а глаза, они как у хищника, опасно блестят и хотят крови. я молчу, потому что знаю — любой мой ответ будет принят как «неверный». молчу, смотрю прямо, сквозь всех присутствующих, смотрю безучастно, смотрю так, будто все что происходит сейчас самое обычное утро в моей жизни. почему будто? — он походу язык в жопу засунул. может, — девчонка, среднего роста, с пухлыми губами и длинными, как у кролика, зубами выходит вперёд и ухмыляется. это ю бин. своих жертв она любит гонять. — поможем ему вытащить его? остальные смеются и поддерживают, хватают меня за обе руки и ведут в туалет. я не противлюсь, даже не пытаюсь, знаю — если откажусь, покажу свой характер, то получу в десять раз больше, чем должен. в конце концов, это — мой крест судьба моя, которую я должен нести смерено опустив голову и соглашаясь со всем. меня бросают на холодный кафель, я морщусь, ведь спина еще не прошла. меня пинают острыми носками своих туфель и снова смеются, так громко и ярко, так пронзительно, что я невольно сжимаюсь и оглядываюсь по сторонам. здесь, кроме нас, никого нет. пустые кабинки смотрят мне прямо в лицо, будто насмехаются надо мной и моей беспомощностью. — ну что, теперь ты можешь говорить? — спрашивает та самая девчонка и плюет мне на лицо, размазывает свою слюну подошвой дешевых туфель. неприятный материал царапает кожу, оставляет четкий след, метит меня. — снова его голову в унитаз опустим или что-нибудь поинтереснее придумаем, а? — спрашивает уже другой парень, низкий, с всегда противным запахом изо рта, засаленными волосами и соплями под носом. зовут его у бин, он любит мочиться на меня или просто окунать в жидкости. — можем нассать ему в рот. — фу, нет, это слишком противно, — кривится девочка с яркими красными губами, белоснежной улыбкой и высоким, длинным хвостом. это ю хара, она очень любит разрисовывать мои вещи, рвать их и швырять по углам. — давайте просто запинаем его и все. — нуу, милая, это слишком просто, — смеется высокий, кучерявый парень с россыпью веснушек по всему лицу. у него холодный, режущий взгляд, в котором нет и капли сожаления, лишь злость, дикое желание унизить и подчинить. это ким хёк, он очень любит издеваться надо мной долго и сладко, так, чтобы я точно запомнил. как будто такое можно легко забыть. хёк здесь главный, их вожак, он тот, кто открыл на меня охоту много лет назад. почему, мне не известно. он хватает меня за подбородок и смотрит в глаза мучительно долго, будто рыщет, выискивает то, что так нужно ему, но в итоге не находится, злится и плюёт мне в лицо, вставая обратно. — разденьте его и спрячьте его одежду. я прикрываю глаза и вздыхаю. мысли мои перелистывают прошения к Богу, молитвы, пожелания, просьбы. вытащить, спасти, избавить от этих невероятно тяжелых мук и наконец дать свободу. дать свободу жалкой птице, что была в клетке слишком долго. а знаете, что бывает с птицами, которых запирают в клетках? с большими, красивыми и жаждущими свободы птицами? их крылья ломаются, не срастаются обратно, превращаются в ничто. ломаются сами птицы. помести человека в клетку, что едва больше него самого, и он приспособится к ней, свыкнется, научится жить там. но что с ним будет, если его все-таки выпустят спустя десятки лет заключений? сможет ли он быть свободным? сможет? он будет вести себя так же, как вел и в клетке. я вновь обращаюсь к Богу, молю, молю, молю, молю, молю, молю… о чем? о спасении. о счастье. о смерти? просить о таком страшно, но иногда кажется, что это единственная просьба, которая спасёт. которая поможет, спасёт, успокоит. просить о таком грешно, неправильно и я сильно прикусываю язык, ощущаю вкус крови и морщусь. перестарался. вот, с меня стягивают рубашку, я слышу их ругательства и отвращенные слова о моём теле, уродливом и некрасивом, не таком как у всех, гладком и мягком. а шершавым, с глубокими ранами и порезами, с метками самого Бога на мне. я слышу громкий стук дверей о стену и дёргаюсь, жмурюсь и сжимаюсь. словно это может меня спасти. — вы что делаете? снова? он. это он. это его шелковый, бархатистый голос, что проникает в самую пучину моего сознания, туманит мой разум и успокаивает. — да че ты, ким, посмотри на него, — они все, и он тоже, бросают на меня свои взгляды. только вот его взгляд не колючий. он мягкий, сожалеющий. — он жалок. — здесь жалкие только вы. пошли вон отсюда, — командует голубоглазый, отходя от прохода. — быстро, пока я не сказал директору, что это вы поле вчера ночью подожгли. они еще раз бросают на меня злые взгляды и скрываются в коридоре, громко хлопнув дверью напоследок. я замираю, словно маленький зверёк перед своим охотником. охотник мой крадется все ближе, подхватывает рубашку и протягивает, неловко улыбаясь. улыбка его пронзает моё сердце насквозь, заставляет сердце биться в бешеном. диком ритме. его голубые глаза, уже такие родные на меня, смотрят на моё тело, изучают, впитывают. я быстро хватаю рубашку, случайно коснувшись его пальцев своими, чувствую бешеный разряд по телу и покрываюсь мурашками. ткань неприятно трется о больную, израненную кожу, плотно прилегает к моему телу и прячет все последствия вчерашней ночи. — ты как? — спрашивает он, а я все смотрю, смотрю и смотрю в глаза его, не могу оторваться, даже слова сказать. потому что вместо голубых морей, в которых тонут корабли, я вижу жалкого парнишку, который неизбежно утонул в этой голубой пучине, не имев и шанса на спасение. — хэй, я не обижу, все хорошо, — он подходит чуть ближе и я напрягаюсь всем телом. вижу его испуганный взгляд и понимаю, как это выглядит. мне так и хочется схватить его за руки, сказать, что не тебя я, прелестного ангела, боюсь, не тебя. а себя, чувств своих, неумения своего совладать с ними. — меня тэхён зовут. можешь называть меня тэ, если хочешь. а ты чонгук, да? как мне тебя называть? — спрашивает он совсем тихо, садясь на корточки передо мной. я открываю и закрываю рот, чувствую его запах, запах персиков, выпечки, такой домашний и нежный запах, к которому хочется ластиться, цепляться и липнуть. этим запахом хочется дышать. им хочется дышать. а разве я не уже? — зови меня как хочешь, — тихонько, еле слышно отвечаю я, опустив голову. мне неважно, как именно он будет звать меня, пусть хоть рабом, лишь бы звал. я снова кусаю себя за язык. такие слова неправильно, неверно, чувства мои тоже ошибка, то, чего быть не должно. не к парню. его пушистые волосы спадают ему на лоб, он все время тянется к ним своими тонкими, изящными пальцами и поправляет. волосы его, кстати, уже светло-фиолетово оттенка, красиво переливаются на свету и так манят к себе. нет нет нет нет нет, мне нельзя, нельзя. ни думать так, ни желать, ничего мне нельзя. «Не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость»* мерзость. «Или не знаете, что неправедные Царства Божия не наследуют? Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царства Божия не наследуют. И такими были некоторые из вас; но омылись, но освятились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего.» ** имея чувства к этому парню, я обрекаю себя на изгнание. но есть два пути: отречься от чувств этих, освятиться. или пренебречь Господом, его правилами, его наставлениями и раствориться в этом дьяволе, что так мастерски меня искушает. — хорошо, тогда… — он щурится и мило, совсем по детски выпячивает нижнюю губу. — гуки, буду называть тебя так. пойдёт? я киваю и снова опускаю голову. выбор не из простых. меня так сильно, просто безумно сильно, тянет к этому парню. и, кажется, я не способен сказать нет. — постой, у тебя на лице… ах, сейчас, — он тянется к своему рюкзаку, достает пачку влажных салфеток. — держи. вода в школе просто отвратительная, лучше уже так. я дико смотрю на протянутые салфетки и сглатываю. взять их? а если, если я снова коснусь его пальцев, почувствую его бархатную кожу своей? о нет, нет, он почувствует мою, всю ее противность, неровность, он, он ужаснется. я буду ему противен. — хэй, ну ты чего? я не кусаюсь. я киваю и аккуратно беру салфетки, дрожащими руками достаю одну и стираю всю грязь с моего лица. — они сильно испугали тебя, да? все хорошо, я не дам им тебя обидеть. если бы ты только знал, что не их я боюсь, а тебя, духа твоего, что так стремительно и бесстыдно заполняет сердце моё, затуманивает разум мой, делает меня безумцем, что перечит Богу. если бы ты только знал.