дїа́волъ

...посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью»

эти слова я услышал впервые от батюшки в нашей церкви, что находится рядом с домом. он сказал мне это, смотря в мои глаза, безотрывно и строго, смотря так, будто знает, что голубоглазый мальчишка в школе похитил моё сердце и не собирается отдавать. о, ну или я принимать его обратно не хочу. я старался противостоять этому чувству, выкинуть эту необъяснимую тягу к парню с пушистыми волосами и голубыми глазами прочь, подальше от меня и мыслей моих, что и так стали слишком грешными. я обязательно все исправлю, встану на колени, как и всегда, и буду молить, молить, молить… молить о том, чтобы наши души не срослись в одну и не стали тем, что очень сложно разъединить. потому что это неверно, неправильно, потому что я — поломанный, глупый мальчишка, считающий, что могу вот так грубо пренебрегать наставлениями самого Господа и вестись на поводу самого дьявола, что так искусно управляет мной, что так искусно ведёт меня за собой, заставляя забыть обо всем. и даже сейчас он, стоя передо мной, скромно улыбаясь и рассматривая моё лицо, искушает меня. — пойдём обратно в класс? здесь жутко холодно, — говорит он, вздрогнув и осмотревшись. — я буду сидеть рядом с тобой, тебя никто не тронет. я киваю и поднимаюсь с пола, чувствую как голова кружится и прикрываю глаза, цепляюсь за раковину, в попытке не упасть и о Мой Бог, чувствую его руки на своей талии, чувствую его обжигающее дыхание на своей щеке и сам вздыхаю, зажмуриваясь. он, он держит меня, так крепко и аккуратно, так трепетно и нежно, насколько это позволяет сделать ситуация. значит заметил моё исполосанное тело. но… почему не испугался? почему? внутри меня взрывается вулкан из чувств, диких и страстных, бешеных и пылающих, из чувств, что так стремительно заполняют меня, ускоряют работу сердца и запускают пульс на забег. кожа, даже через рубашку, горит огнём на теле, пылает, плавится, превращается в ничто, ведь его ладонь все ещё там. я тяжело дышу, оглядываюсь по помещению, словно маленький зверёк в ловушке, что в поисках выхода. — все хорошо? может в медпункт? ну же, скажи мне хоть что-нибудь. я слышу четкие нотки переживания в его голосе, такие волнительные и тревожные, такие, будто ему совсем не плевать. не плевать. я поднимаю свои глаза, смотрю в его, где бесконечное море и сотни потонувших, где плескается тревога вперемешку с трепетом и хмурюсь, ведь не понимаю как такое возможно. мой дьявол не собирается сердце моё терзать. он хочет его спасти. сберечь, укрыть, закрыть доступ, спрятать, запечатать, да что угодно, лишь бы злые руки не касались этого жалкого органа, который млеет и тонет, при виде его. тэхёна. ким тэхёна. я редко произносил его имя даже в мыслях своих, потому что мне казалось, что так я призову его душу к своей и не смогу с этим справиться. — ничего не нужно, — отвечаю я, снова очень тихо. он аккуратно снова ставит меня на ноги и я грустно вздыхаю, когда больше не чувствую его руки на своей талии. — ты не любишь разговаривать, да? — спрашивает он, осматривая меня с ног до головы. я снова набираюсь смелости и говорю: — меня никогда не просили говорить. только слушать, — мои ответы короткие, сдержанные. я знаю, что он чувствует это, замечает, я вижу как он мечется и не знает как ему подобраться ко мне. но разве замученное, испуганное и привыкшее к грубости животное, сможет так легко подпустить к себе? а человек, такой же сломанный, сможет? — гуки, со мной ты можешь говорить, не только слушать. я дергаюсь и смотрю на него во все глаза, ведь он произнёс моё имя. — что-то не так? — спрашивает он, подойдя чуть ближе. боится за меня, а не меня. — нет, все нормально, — я отрицательно мотаю головой и поджимаю губы. тэхён кивает и засовывает руки в карманы своих брюк. он пытается выглядеть расслаблено, но я вижу как напряжено все его тело, вижу как он поджимает губы и хмурится. внутри меня растет дикое желание подойти к нему, обвить своими руками, словно плющ дерево, и разгладить губами складки на лбу его. я мысленно бью себя по щекам, приводя в чувство. не ложись с мужчиною, как с женщиною: это мерзость. снова и снова повторяю фразу эту в голове своей, но стоит мне поднять на него глаза и буквы в голове моей путаются, предложения разъезжаются в стороны, а голова более не способна на что-то разумное. всё-таки этот дьявол овладел мной полностью. — нам стоит вернуться в класс, — говорит тэхён, кивает в сторону выхода и идёт, оглядываясь на меня. я иду следом, опустив голову и шмыгая носом. наверное простыл. за моей партой впервые никого нет и тетради все лежат на месте, не порванные и грязные, а аккуратные и чистые. такими я их вижу изредка. за окном снова бушует гроза, сгущаются тучи и готовятся к тому, чтобы излить на очередную порцию холодных капель, что походят на слёзы. мама говорила мне, что это слёзы ангелов, которые не сумели спасти своих людей. а будет ли мой ангел-хранитель плакать, когда я умру? достоин ли я этого? а кто достоин? мы приходим в этот мир с грехом, мы искупляем его всю нашу жизнь, мы молимся и просим прощения за все, что сделали не так. мы грешники, которые имеют лишь два пути: предаться смерти за грехи свои и искупить вину нашу перед Ним. но какова цена этого искупления? собственная жизнь, вот её цена. — я сяду с тобой, ты не против, гук? — спрашивает тэхён, отвлекая меня от мыслей, и я быстро киваю, двигаясь чуть в сторону. находиться так близко с ним все ёщё сложно, непонятно, страшно и интересно. безумно интересно. я смотрю на него, как зверушка, что находится за стеклом в зоопарке — с диким интересом, вниманием и страхом, ведь это человек, а от подобных можно ждать чего угодно. до конца дня он лишь сидел рядом, что-то писал в тетради и поглядывал на меня, все также хмуро и встревожено, будто я вот-вот упаду в обморок. в обморок я не упал, после звонка взял свои вещи и, вздохнув, отправился на улицу, где были целые реки из слёз небесных существ. холодные капли затекали за ворот, мочили рубашку и она неприятно, болезненно липла к коже. я услышал шаги сзади себя, напрягся всем телом и обернулся, чуть не столкнувшись с ним. — почему ты без зонта? — он не получает ответа и протягивает свой, сердито смотря на меня. неужели он злится? — возьми. я отрицательно мотаю головой и смотрю на него, показываю всем своим видом, что не я такой глупый, не я. а правила, что набросил на меня Бог. — мне нельзя. его взгляд более не сердитый. скорее встревоженный, непонимающий и хмурый. — нельзя? это как? я прикусываю губу и опускаю взгляд, смотря на свои промокшие ноги. кто будет злословить отца своего или мать свою, тот да будет предан смерти; отца своего и мать свою он злословил: кровь его на нем. сказав это, я буду предан смерти, греху, который нельзя искупить так просто. — я не могу сказать. прости. он долго смотрит на меня, кивает и становится рядом, показывая на дорогу. — тогда я проведу тебя. не до дома, — тихонько говорит он, — а до места, где тебе ещё можно. я не знаю, что сказать мне на слова эти. будет ли подобное считаться предательством слов Бога, наставлений его? или это будет предательством слов отца моего, наставлений его? я запутался. голова моя кипит от размышлений, сегодняшних событий, впечатлений, внутри образуется целое непонятное месиво и просто дикое желание спрятаться. спрятаться в том тёплом, хорошем месте. где много любви и ласки, где касания не значат боль. где от касаний ждёшь не боли. — не нужно, я сам, — говорю я, избегая его пытливого взгляда. — спасибо. вижу и чувствую, как он мечется, как он хочет помочь, сказать ясное «нет» и провести до дома, но он боится спугнуть. спугнуть бедное, маленькое существо, что так остро реагирует на весь мир, что не имеет клыков, чтобы защищаться и что так спокойно плывет по течению, не пытаясь даже вылезти, противостоять ему, спасти себя. я ухожу все дальше и дальше, чувствую его взгляд на себе, изучающий и внимательный, взгляд что прожигает меня насквозь. я всегда желал оказаться под взором его, но столкнувшись с ним, захотел убежать в нору, спрятаться и больше не попадаться на глаза. жесткие капли воды бьют прямо по голове, но мысли почему то плотно и крепко держаться, не стекают вниз, словно намокшая краска. а мне бы так хотелось иметь пустую голову хотя бы минуту. минуту без мыслей, что пожирают меня изнутри, выедают все, что осталось, уничтожают и затаптывают в землю. единственный, кого в мыслях я хотел бы сохранить больше всего на свете, это он. моё собственное божество с голубыми глазами и яркой, квадратной улыбкой, что каждый раз стреляет в самое сердце. мысли эти тоже скверные, но называть их таковыми я не хочу. потому что мысли о нем не могут быть скверными. «— меня тэхён зовут. можешь называть меня тэ, если хочешь. а ты чонгук, да? как мне тебя называть?» тэ. он просит называть его тэ. так кротко и просто, так, будто он не дьявол, что все время искушает меня, заставляет отречься от всего правильного и верного. от всего, во что я так долго верил. его имя на вкус сладкое и тягучее, оно походит на молочный шоколад с солёной карамелью. я хочу произносить имя это вечно, день за днем, минуту за минутой, будто это поможет мне избавиться от всех тяжестей этого бренного мира. произносишь его имя, смакуешь его на языке и растворяешься в теплоте и ласке, в чем-то пушистом и мягком, в чем-то, чего моя душа не видела еще. «— хорошо, тогда… — он щурится и мило, совсем по детски выпячивает нижнюю губу. — гуки, буду называть тебя так. пойдёт?» я сильно зажмуриваю глаза и бью себя по щекам, ведь эти воспоминания все лезут и лезут в голову мою, заполняют её до краёв и не дают сделать и шагу без сладкого, такого ядовитого «тэхён» в голове. если бы я мог, то питался бы только этим «тэхён». даже если это и яд, даже если это категорически запрещено, я буду упиваться им, вдыхать и смаковать на языке каждую крупицу. снова жмурюсь, сильно прикусываю язык и ругаю себя, сильно и долго. обращаюсь к Богу, стыдливо и грустно поджав хвост, ведь посмел ослушаться, предаться мечтаниям и искушению, а не идти по дорожке грешного человека. по дорожке, которая была предназначена мне с самого начала. подхожу к дому, тихонько, еле слышно захожу и оглядываюсь, зову отца и, не получая ответа, выдыхаю. сегодня без его допросов. кладу рюкзак в комнате, закатываю рукава у рубашки и захожу в молитвенную. в мою кладовку с пылью, паутиной и огромной иконой, что так сильно врезалась в память мою своим видом, что стала частью моей рутины и что стала моим спасением. становлюсь на колени, склоняю голову и прикрываю глаза. делаю глубокий вздох и обращаюсь к Нему, к Господу и спасителю моему: Господи! тэхён. не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоем наказывай меня. спаси меня. Помилуй меня, Господи, ибо я немощен; исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены; забери с собой, и душа моя сильно потрясена; в мир, Ты же, Господи, доколе? где нет боли и страха, Обратись, Господи, избавь душу мою, спаси меня ради милости Твоей, ибо в смерти нет памятования о Тебе: где есть только ты и счастье, во гробе кто будет славить Тебя? теплота, Утомлен я воздыханиями моими: спокойствие, каждую ночь омываю ложе мое, слезами моими омочаю постель мою. и любовь Иссохло от печали око мое, обветшало от всех врагов моих. где я не стану Удалитесь от меня все, делающие беззаконие, ибо услышал Господь голос плача моего, услышал Господь моление мое; просить о помощи Господь примет молитву мою. Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно. Его.