дїа́волъ

похоть же, зачав, рождает грех.

— ты молился сегодня? — спрашивает отец, садясь за стол. сегодня у меня на ужин опять картошка, сухая и несоленая, со сладковатым привкусом, что неприятно оседает во рту. я сглатываю слюну, смотря на тарелку своего отца — на ней гораздо больше, чем у меня. картошка, горошек, немного овощей и кусочек куриной грудки, что так красиво блестит на свету. манит. но мне нельзя, я прикусываю язык и опускаю голову к своей пище, что больше походит на остатки чьего-то обеда, а не на мой ужин. выбор из еды у меня небольшой: макароны, картошка, каши, иногда овощи или бобовые, совсем редко фрукты. думаю, бананы я ел один раз в своей жизни. отец говорит мне, что это моё испытание, мой крест, это то, что я должен пронести с гордой головой и доказать всем, что не подвластен ему. греху. чревоугодие. то, почему отец ограничивает меня в еде, следит за каждой крошкой, что попала в мой рот и утолила мой голод. «чонгук, ты должен понимать, — говорит отец, отправляя в рот очередной кусок мяса. — ты должен пройти этот путь сейчас и доказать себе, мне, всем и, самое главное, Богу, — его рука тянется к стакану с чаем, он отпивает и причмокивает, выглядя максимально довольно. — на что ты способен. и еще, безусловно, насколько сильна твоя вера в Его идеалы, наставления. не пренебрегай этим. никогда.» пока мой организм молод и любопытен, меня легко подловить, заманить, увести в пучину греховности и сделать неправильным, грешником, тем, кого Господь не любит и презирает. а я таким быть не хочу. этот этап — проверка на прочность, проверка на твою веру в Его идеалы и помыслы. и я проверку эту должен пройти. — да, отец, молился. три часа подряд. он кивает, начиная свой приём пищи. ест отец всегда не спеша, разжевывает каждый кусочек, причмокивая и довольно улыбаясь. хотя улыбка эта больше походит на оскал, такой хищный и опасный, на оскал, под который попасть страшно. отец улыбается, только в такие моменты. в остальные лицо его не выражает эмоций, походит на камень, что не сможет разбить никто и ничто, а взгляд его суров и строг, напоминает снежную бурю, в которой можно замерзнуть насмерть. его глаз я стараюсь избегать. — как в школе? я замираю на несколько секунд, не зная, что мне ответить. врать отцу — грех, страшный и опасный, грех, который несёт за собой кровь и боль. сильную и жестокую. — все, как обычно, отец, — спокойно отвечаю я, отложив вилку в сторону. нельзя разговаривать с ним и есть что-то, иначе заставит стоять на соли час. — хулиганы помогли мне… — делаю паузу, думая о том, что в этот раз все-таки не помогли и сдерживаю улыбку, вспомнив голубые глаза. — познать и прочувствовать свой путь грешника. — вот как? отлично, значит ты усвоил вчерашний урок. — усвоил, отец. внутри назревает и образуется огромный ком, застревает в горле, и произносить каждое последующее слово становится все сложнее и сложнее. я соврал. сделал то, чего всегда боялся. я грешник. а все из-за мальчишки с голубыми глазами, что пронзили моё сердце насквозь и потянули за собой. — больше не веди себя так и не избегай то, что судьба приготовила тебе. ясно? — ясно, отец. я снова приступаю к еде. она неприятная, противная, сладковатая. странно перекатывается на языке, остается везде и липнет к нёбу. но я съедаю полностью, спрятав всё свое недовольство и грусть подальше, в самую глубину души своей потрепанной, что не видала света слишком давно. давно, это два часа. два часа с того момента, как я сказал «спасибо» и ушёл. два часа, с того момента, как душа моя погрузилась в полный мрак. я убираю всю посуду в раковину, после чересчур долго мою её, погрузившись в свои мысли. а их много, как мошки летом, они все лезут и кусают меня. думаю о дожде из-за которого сильно озяб, думаю о школе, её злых учениках, думаю об отце и вере, и думаю о нем. думать о нём немного странно. вспоминаю его улыбку, прикусываю собственные губы — улыбаться в доме нельзя. как и нельзя думать о мальчиках с глазами цвета моря, что проникли в моё сознание и затуманили его, превратив в собственного раба. — я всё сделал, отец. — жду тебя через три часа внизу, на вечернюю молитву, — говорит отец и машет рукой в сторону моей комнаты. — иди. я киваю, опускаю голову и ухожу. скрипучая лестница под ногами бьёт по мозгам, тело становится невероятным тяжелым и я с трудом поднимаюсь дальше, цепляясь за перила. на меня накатывает дикая, невыносимая усталость и я спокойно выдыхаю, закрывая дверь в свою комнату. я не люблю это место. здесь… мрачно. пусто. грустно. одиноко. меня давно не пугает это, лишь наводит тоску. я с одиночеством давно на «ты». сажусь на скрипучую кровать, поджимаю ноги под себя и смотрю вперёд, гипнотизируя своим взглядом стену напротив. в моей комнате почти нет вещей: старый, деревянный комод, стол перед окном, хлипкий стул и кровать, со ржавыми пружинами, которые больно врезаются в спину. на столе много книг, в основном — о Боге и его учениях. светом мы не пользуемся, поэтому здесь есть ещё две свечки, на комоде, рядом с моей кроватью, и на столе, чтобы брать её, когда выходишь на вечернюю молитву. и пахнет тут также неприятно, как и во всем доме. ладан. терпеть не могу этот запах. прикрываю глаза и возвращаюсь мыслями обратно на два часа, на то время, когда рядом со мной был он. скучаю. это чувство такое яркое, сильное, бьёт прямо в голову и думать о чем-то другом совсем не получается. в моих мыслях лишь он сам, лишь его крепкие руки, лишь его голубые, красивые глаза, лишь его приятная улыбка и лишь его глубокий, бархатный голос, от которого тело моё покрывается мурашками за секунду. мысль о том, что завтра я вновь увижу его, будоражит меня и дух мой, заставляет считать каждый час, минуту и секунду. это так неправильно, так грешно и грязно, думать о парне в таком ключе, ждать встречи с парнем, будто он сам Господь. я касаюсь своей щеки и вздрагиваю, вспоминая чужое дыхание. спускаюсь ниже, слегка поглаживаю свою талию и сглатываю, вспоминая его сильные руки там. голова кружится, дышать становится до невозможности сложно, как будто на меня положили сотню мешков сверху и сказали не двигаться. а я всего лишь подумал о руках его. на себе. в разных местах. на лице — как он будет обводить его своими изящными, тонкими пальцами, как будет считать мои родинки и как будет гладить шрамы мои, оставленные злым змеем с пустыми глазами. на шее — как он будет массировать её, водить по венам, пересчитывать родинки, улыбаться каждой из них и, возможно, даже целовать. на груди и плечах — как его тонкие пальцы будут касаться моего уродливого тела, выводить целые созвездия, рисовать различные узоры и вновь пересчитывать количество шрамов, которые давно стали частью меня. руки его будут спускаться все ниже, к пупку, бедрам… возможно, лишь жалкое возможно, он зайдёт дальше положенного. коснется плоти моей, приласкает её и возлюбит, как свою собственную. так думать нельзя, но я даю себе вольность, ведь весь вечер проведу за молитвой. надеюсь, Он простит меня. мой дьявол искуситель отлично справляется со своей работой. я тяжело дышу, игнорируя напряжение внизу, игнорируя все, что творит моё тело с собой сейчас лишь от мысли о нем. я словно сгораю в ярком, огромном пламени, из тэхёновых прикосновений, которые ощущаются фантомно, которые сводят меня с ума и заставляют плавиться, превращаться в ничто. если в итоге я стану лишь жалкой пылью, то буду считать это за честь, стать пылью от его рук. все как в тумане, перед глазами лишь сплошное «тэхён» и его глаза, голубые искусители, что имеют слишком большую власть надо мной. не хочу, чтобы эти глаза переставали смотреть на меня. — чонгук, через пять минут я жду тебя внизу, — доносится голос отца с первого этажа. я вздрагиваю и оглядываюсь по сторонам — на улице уже стемнело. неужели я так долго сидел и думал о нем? неужели я и вправду утонул? погряз в чертовом море как слабак безвольный. как самый настоящий слабак. завожу руку за спину и касаюсь одной из ран, намеренно надавливая посильнее — так я себя наказываю за содеянное. я не должен был думать о нем. я не должен был думать о подобном. я мерзкий. противный грязный перед глазами плывёт от боли, я сильно зажмуриваюсь и кусаю свою руку, надавливая на рану ещё сильнее. чувствую теплую жидкость на ладони и распахиваю глаза — прокусил руку до крови. бинт на спине мокнет, придется менять его перед сном. и руку нужно обработать. а пока что: — я иду, отец.