Deadly contract

      В голове Айзека долгое время был хаос. Он устал от здешней обстановки, людей, от собственных раздражающих мыслей и предположений. Всё здесь осточертело — и именно поэтому он наконец решил предпринять попытку побега.       Последние пару дней он потратил на раздумывание наиболее выгодной стратегии. Вездесущий Итан не перестал появляться на горизонте, возможно, решив, что Айзек пытается вразумить его из лучших побуждений. Это было не так. Фостер находил его позицию странной, желая избавиться, как от назойливой мухи, но в итоге смирился с тем, что юноша вечно ошивается рядом в свободное время. Несмотря на свою чрезмерную общительность малец имел ряд тем, которые не стоило затрагивать в разговоре: семья, день смерти его сестры Адель и диагноз, который обеспечил ему пребывание здесь. Стоило нечаянно коснуться любой из них — он затихал, боясь пошевелиться или же молча уходил прочь. Айзек предполагал, что всё крутилось вокруг сестры. Её смерть, очевидно, сильно подкосила юношу. Но более глубокие размышления на эту тему у Айзека хватало ни сил, ни времени — мысли были заняты другим. — И ты совсем не хочешь выбраться отсюда? — невзначай спросил он после очередного приёма таблеток. Их действие раздражало, страшнее всего было словить очередной глюк. Когда появлялась возможность, парень ходил в туалет и тайно избавлялся от таблеток. Благо, эти его тайные похождения ещё не были замечены персоналом или пациентами. — А что мне делать по ту сторону? — парниша, как всегда расслабленный, вальяжно лежал на диване. Айзек сидел в кресле поодаль и никак не решался задать вопрос про родителей или других родственников, ведь знал, что в очередной раз не получит ответа.       Вся суть их взаимоотношений напоминала игру: они были недостаточно близки, чтобы делиться не только своей жизнью за пределами лечебницы, но и переживаниями, что были на душе сейчас. Каждый думал лишь о себе, но при этом подобные сухие диалоги вносили в голову новую пищу для размышлений. — То, чего сам хочешь, — нашёл он нужный ответ. — Здесь мы как в клетке.       В голове тут же всплыли старые решетки, что были абсолютно на всех окнах невзрачного частного учреждения. Зак мысленно сравнил их с тюремными и, не обнаружив большой разницы, хмыкнул. Итан молчал, хмуря светлые брови и увлечённо что-то анализируя. — А зачем тебе туда? — оживился он, обнимая цветастую подушку. — Я должен во всём разобраться и отомстить, — твёрдый ответ и слепая вера в достижение поставленной цели. Она — единственное, что раз за разом поднимало бренное тело с кровати, заставляло встрехнуться и продолжить существовать.       Причастность Абрахама к смерти Эдгара перестала быть такой уж незаметной: сначала его звонок в день пожара, теперь слова Кетрин. Пазл, к которому Зак так долго искал недостающие детали, казалось, был завершен. — Глупо. Месть не принесёт тебе ничего хорошего, — нарочито серьёзно ответил Итан, поймав взгляд чужих гетерохромных глаз. — Я должен доказать всем, что не виновен, — на самом деле Айзеку было плевать на мнение общественности, хотя увидеть скорченные гримасы удивления, страха или полнейшего всеобъемлющего ужаса было крайне интересно прямо-таки до дрожи в пальцах. В их глазах картинка выглядит ещё ярче и красочнее? Какой-то мерзкий парень поджег дом опекунов, подвергался обвинениям в убийстве одного из них, после чего был поставлен перед фактом тюремного срока, а в итоге загремел в лечебницу для душевнобольных. Фостер был готов поспорить, что это произвело фурор не только в узком кругу его знакомых, но и во всём городе.       Всю сознательную жизнь Айзека клеймили, бросали в след едкие фразы и ругательства. Его внешний вид пугал, заставлял чужие колени трястись, а губы растягиваться в кривую неуверенную линию, что в чужом понимании называлась «дружелюбной улыбкой».             Чёртово наигранное, искаженное дружелюбие было пронизано иглами страха и желанием поскорее отстраниться. Айзек спокойно признавал ограниченность своих знаний в области некоторых школьных предметов, но неразумным он не был. Он умел считывать эмоции людей по малейшему поджатию губ, по нервозности, по движениям тела. Мать и её дорогой сожитель постарались — дома Айзек всегда был на чеку. Он помнил одно: расслабиться — значит проиграть. — Я здесь ни за что не останусь. — О чём это ты? Что такое ты учудил? — В том-то и дело — ничего. — Да уж. Хотел бы узнать конкретнее, но пытаться разговарить тебя, очевидно, провальная затея. Итан встал с дивана, поправляя подушку, затем выпрямился — Ну… Удачи тебе.       Айзек удивился чужой проницательности, в какой-то мере даже был благодарен. Парень не вызывал доверия, в прочем, как и все остальные здешние психи, но вызывал странные чувства. Его хотелось ударить, лишь бы вразумить поскорее сбежать отсюда, с другой стороны — бросить и оставить здесь, на съедение Диккенсу и Уорд.       Ни то, ни другое делать не пришлось — вскоре чужое решение резко изменилось. — Я решил уйти отсюда, — сообщил Итан, опуская лёгкую руку на плечо Фостера. Тот резко сбросил её, отрываясь от наблюдения за пациентами, бродившими по уже зелёной территории лечебницы. Сегодня их частями выводили дышать свежим воздухом, Айзек же предпочёл остаться в здании, смотреть из окна, лишь бы не слиться с толпой — среди них ему нет места. Недовольство обволокло всё его тело и заставило посмотреть в чужие глаза: — С чего вдруг? — Хочу увидеться с мамой, — он потёр шею, чувствуя неловкость. — Да? — несмотря на всю странность ситуации Айзек, помедлив, всё же согласился, — Лады.

***

      Этим же вечером они обговорили план побега. От чего-то не было веры в происходящее, но реальный шанс всё ещё был и давал крохотную надежду.       Главная дверь, ведущая наружу, открывалась лишь с помощью ключ-карт. Итану предстояла важная задача — незаметно в порыве диалога раздобыть один из таких ключей у какого-нибудь врача. Айзек не умел налаживать контакт с людьми, тем более — вести дружелюбную беседу, поэтому не подходил на эту роль. Врачи не то чтобы не стали разговаривать с ним, они бы шугнулись и держали ухо востро. — Справишься? — по лицу скользнула колкая ухмылка. — Я смогу! — воодушевленно ответил парень.       Они решили действовать с наступлением ночи и Фостер метался по своей комнате из угла в угол. Он вышел из неё в нужное время под предлогом душа. Здесь они должны были встретиться с Итаном. — Ты достал его? — прошептал Айзек вошедшему в душ парню. — Да, он у меня, — всё та же дружелюбная улыбка. — Точно? — усомнился Айзек. — Ага, вот тут, — парень постучал по карману рубашки. — Тогда идём, — с последней фразой Айзек оступается, наваливаясь телом и прижимая соучастника к противоположной стене. Их захватывает неловкое молчание. — Сорян, случайно вышло, — Айзек отходит от парня. — Да ничего! — отмахивается тот, нервно смеясь, — Ну что, пойдём?       Заведомо ложная комбинация. Крах. — Я думаю, у нас ничего не выйдет, — Айзек спиной падает к стене рядом, — Может, ну его? Сможешь вернуть ключ на место? — Что? — искренне удивляется Итан, — Но мы же хотели уйти! — Хотел только я, — твёрдо, не колеблясь, ответил Айзек, — А ты явно желаешь остаться здесь. — Да о чём ты? Я хочу увидеть маму! — он двигается резко, порывисто хватая Фостера за грудки, — Ты сказал, что шанс есть! — Ты сам себе противоречишь, — хватая чужие запястья, огрызается Айзек с едкой ухмылкой, застывшей на губах, — Сначала был против, потом резко передумал и согласился. Ты всегда отмалчивался на тему семьи, а теперь вдруг вспомнил о существовании матери. — Ты совсем идиот?! — он притягивает парня к себе и ударяет о плитку, пытаясь вразумить, — Люди могут менять своё мнение и это нормально!       Айзек впервые за долгое время заливисто смеётся, и смех его походит на истерический. — Ты юлишь. И явно блефуешь, что у тебя есть кид. Неужели они нашли чем тебя подкупить, придурок?       По лицу Айзека растеклась дьявольская улыбка — давно он так не веселился. Итан стушевался и даже сделал пару неуверенных шагов назад. — Покажи мне кид и я поверю. Делов-то…       Парень молчит, Айзек готов предположить, что чужое сердце полно отчаяния и прямо сейчас бьется быстрее, быстрее гоняет кровь. — Ну же, я жду, — говорит он, упиваясь чужым бессилием.       В этот момент в душ заходит медбрат. Его строгий, но хриплый голос тут же доносится до ушей. — Что вы тут устроили? Живо по комнатам.       Айзек резко приближается к Итану, опуская правую руку на плитку позади него и тихо шепчет. — Если ты ещё хоть раз подойдёшь ко мне, ублюдок, я от тебя мокрого места не оставлю, усёк?       Он замечает слабый кивок, отходит и смеётся ещё больше. Под действием таблеток Айзек чувствует себя крайне спокойно. От чего-то он не разочаровывается в Итане. Может, потому что изначально не ставил надежд на эту глупую затею. — Какой же ты всё-таки жалкий, — он хочет сказать что-то ещё, но подошедший медбрат хватает его под руки, а второй подбежавший Итана. — Кто вас пропустил сюда после отбоя? — тут же возмутился медбрат, вжимая парня лицом в плитку на стене. — У меня есть разрешение, — спокойно ответил Айзек, — От Диккенса.       Медбрат, держащий его, вдруг резко ослабляет хватку. — Да? А у дружка твоего? — Сбежал поди, — сухо ответил Айзек, даже не смотря в сторону Итана.       Тот, казалось, был задет за живое. Отвернулся так, словно не предавал Зака, словно не лгал ему прямо в глаза несколько минут назад. Айзек намеренно прижал того к стенке — это не была случайность. Он изначально хотел проверить мальца. Его чутьё в очередной раз не подвело — карман чужой рубашки был пуст.       Доверие для Айзека было очень важной, хрупкой вещью. Пытаясь довериться, он становился беззащитным и преданным. Он вкладывал в чужие руки пистолет, а после уворачиваться от него, порой получая пули в лоб. Люди раз за разом предавали его. Та же Рэйчел лгала всё то время, что они были вместе. Айзек наступал на одни и те же грабли раз за разом, хотя вовсе не имел мазохистских наклонностей. Входило ли в планы девушки влюбить его в себя? Об этом страшно было думать. Фостер уже ни в чём не был уверен, но он всё ещё помнил её светлые волосы, пустые глаза… Едва мог вспомнить тихий голос. Как долго он тут пробудет? Смогут ли они когда-нибудь встретиться вновь?       Он не знал, почему хочет увидеть её — мысли под действием таблеток были совсем странными, заторможенными. Во рту вечно была сухость, что не умалялась ничем. Пальцы переставали слушаться, порой ему мерещились разные образы. Отчего-то кошмары резко покинули его — однажды проснувшись без них, юноша засомневался, что вообще ложился спать. На душе царило непривычное безмолвное спокойствие. Что-то утекало — какая-то важная часть медленно отмерала внутри, и он никак не мог предотвратить этого. Он боялся в конечном итоге потерять самообладание, стать овощем и навечно быть прикованным к койке.