Deadly contract

      «Мы не можем изменить прошлое, но настоящее в наших руках. И если мы пожелаем, наше будущее обязательно будет светлым!» — гласил воодушевляющий лозунг приюта, чьим воспитанником был Айзек Фостер. Вот только в шаге от светлого будущего, он упал в бездну страданий.       В руках Айзека не так давно был нож. Он не думал о своём будущем. Он прятался от воспитателя на дереве, в ожидании когда его в очередной раз найдут и стянут за ногу на землю. Он не давал глумиться над собой, прятался. Поэтому и раздражал окружающих. Вот уже третий раз он тихо прокрадывался к повару и находил себе новое средство защиты. На этот раз — нож.        — Кого выберут сегодня?.. Того мелкого плаксу или ту девчонку с тонкими косичками?       За воротами стояла красивая красная машина, что блестела на солнце. Фостер предполагал, что люди, приехавшие на ней, живут в красивом доме, питаются чем-то очень вкусным и спят в чистых постелях. Непонятно только, зачем им дети в таком случае?       У Айзека в приюте не было даже собственного спального места, но вот это дерево спасало в такие моменты. Можно было пересидеть очередную волну гнева воспитателя и не попасть под горячую руку.       Фостер, очевидно, не был лучшим воспитанником. Его одежда, как и у многих, была старой и изношенной, бинты посирели. Репутация? Очевидно, испорчена. Младшие дети побаивались его, но авторитета не видели и на все розыгрыши, которые он учинял, доносили воспитателям. Их можно было понять — за это мелюзга получала добавку на обеде, а иногда даже леденцовые конфеты.       Питался Зак плохо всё время, что здесь находился. Чаще всего еда была пресной, в остальные разы — невероятно пересоленой, порой парниша целыми днями ходил голодный, вследствие падая от бессилия. Такие моменты он ненавидел: после подобных случаев его долго не отпускали из-за стола, заставляя доедать похлёбку.       Айзек не ждал, что когда-нибудь его заберут отсюда. Он был уверен в своей уродливости, но не понимал, почему не заслуживает нормального отношения — человеческого. Он думал, что в конечном итоге конец его будет таким же печальным, как у большинства здешних детей. Зак не знал, почему его не любили, но догадывался. Он делал много подлянок, хотя никогда не подначивал других, всегда действуя в одиночку. Так он хотел заявить о себе.       Но женщина, приехавшая на красной машине, улыбнулась ему. Как ребенку. Как человеку. Сначала он увидел страх в её глазах. А затем мягкость. Он впервые задумался над тем, что может довериться кому-то, но сам же загубил свои мысли. Его не заберут. Такого, как он, ни за что не заберут.       Забрали. Он не верил в происходящее. Когда садился в красивую красную машину с добрыми людьми — не верил. Когда съел три чашки предложенного супа и выпил кружку ужасно сладкого чая — не верил. И даже вечером, в мягкой, светлой кровати. Казалось, что в дверь вломится какой-нибудь человек и скажет, что происходящее — ошибка. Всё было сном, иллюзией, выдумкой, галлюцинацией. Это не могло быть его жизнью. Но это было.       Он благодарил судьбу за подаренную возможность. Впервые благодарил её за что-то. Впервые было, за что благодарить. Он уважал Смитов. И никогда бы не причинил им вреда.

***

— Мама, спасибо вам, — Зак наконец успокоился, сел за стол. — О чем ты, Зак? — её тревожили глаза напротив, тревожили слова, произнесенные ранее. — Вы подарили мне новую жизнь. Тот день, когда вы забрали меня из приюта, был самым лучшим в моей жалкой жизни. Я благодарен вам. — Зак… — она накрыла его ладони своими. — Правда. У меня было много времени, чтобы подумать над этим. И я понял, что никогда не говорил вам подобных слов. — Зак, Эдгар очень любил тебя. И я очень люблю до сих пор. Мы радовались, когда радовался ты. Мы боялись, что тебе не понравится жить у нас. Спасибо, что ты был с нами.       Возвращаясь к мысли об Эдгаре, Айзек вновь вспоминал Рэйчел. Это раздражало. — Я отомщу за него, мама. — О чём ты, Зак? — Я знаю, кто поджег дом. — Айзек, это уже неважно. — Мама, это очень важно. Отец… — Эдгара уже не вернуть, сынок. Он умер. Прошу, отпусти такие мысли. Месть губительна. — Я не могу оставить всё, как есть. Эти мысли убивают меня.       Памела резко встала из-за стола, чем напугала Айзека. Она вышла в другую комнату, доставала какие-то коробки и что-то искала. Вернувшись в комнату, она вложила найденный предмет в ладони сына. — Это? — Фотография.       Эдгар, Памела и Зак. Сощуреные глаза, мягкие улыбки. И тепло, пропитавшее снимок. — Эдгар не хотел бы этого, Зак. На этом фото мы счастливы. Оно уцелело в том пожаре. И я хочу, чтобы ты оставил его себе, как напоминание о нас.       Ему хотелось бы вернуть всё. То, что потеряно. То, что грело и оберегало. Если бы была такая возможность, он бы непременно ею воспользовался. — Айзек, как же так вышло, что ты потерял память? — Я не знаю, мама. Это произошло после лечебницы. — Но… Ты ведь вылечился? Как ты себя чувствуешь?       Ком тут же застрял в горле. Что сказать? Выдумать историю волшебного выздоровления было проще простого. Но солгать ей он не мог. — Нет, мама. Я сбежал оттуда. — Что?! Зак, но это ведь безумие! Зачем ты сделал это?       Горькая ухмылка, коснулась его губ. Взгляд матери был мягким и потерянным. Таким же, как в первую их встречу. И он вновь готов был довериться ей. — Прошу, выслушай меня, — тяжело вздохнув, попросил он. — Хорошо, сынок. Я слушаю. — Безумием было попасть туда. Там не нашлось волшебной таблетки от моих проблем, — начал он осторожно, боясь того, что Памела начнёт волноваться. — Меня пичкали таблетками, обкалывали какой-то дрянью и избивали. Чудо-врачи делали что угодно, но язык не повернётся назвать это лечением.       Видя испуганные глаза матушки, Айзек осёкся. Перегнул? — Зак, я не думала, что всё будет так. Прости меня. Пожалуйста, прости меня.       На глаза её навернулись слёзы, губы задрожали. — Мама, о чём ты? — У меня не выходило из головы то, что клялся, что не поджигал наш дом, — вдруг начала женщина. — А потом появилась Рэйчел. Она сказала, что ты болен и уговорила положить в лечебницу. Я ведь хотела как лучше, Зак. Я не думала, что всё будет вот так. — Даже так? — Фостер в очередной раз улыбнулся, в итоге срываясь на хриплый смех, — Как же я ненавижу эту семейку. Сначала дядя её, с прибабахом, теперь и она сама. Ненавижу.       В своей ненависти, Фостер позабыл о матушке. Она выглядела испуганной и растерянной. — А потом я не могла приехать. Я не могла посмотреть в твои глаза, пообещать, что всё будет хорошо. Я боялась. Прости…        — Ты ни в чём не виновата. Не кори себя. — Прости меня…       Она неустанно просила прощения, обнимая его трясущимися руками. Он понял, что его слова уже не действуют на неё. Со временем это пройдёт. Время унесет её боль.       Когда Айзек решил уходить, мама вдруг спросила его: — Зак, может, ты останешься со мной? — вдруг сказала она, вытирая слёзы, — Прошу тебя.       Остаться с ней? Звучит как очередная иллюзия. Очередная треснувшая радось. Ни к чему хорошему это не приведёт — единственное, что четко понимал Айзек. К тому же, дом принадлежит сестре Памелы, которая всем сердцем ненавидит его. Если мама и верит, что он не убивал отца, то сестра её ни за что ему не поверит. И того хуже — узнав, что он сбежал из лечебницы, навесит очередной ярлык и сдаст обратно. А этого ему не пережить во второй раз. — Я не могу, мама, — Зак чувствовал, как горечь растекается по груди, — Нет, я не могу остаться здесь. — Почему? Почему же? — она держалась за его ветровку, боясь отпустить. Боясь, что если отпустит, они больше никогда не встретятся вновь. — Я не могу. Я нестабилен и опасен, мама. А вам здесь будет лучше. — Но… Ты ведь можешь приходить в гости? — она вдруг снова начала плакать, и Айзек чувствовал, что это разрывает ему сердце. — Я буду ждать тебя. И пиши мне. Прошу, пиши мне, Айзек. Обязательно. — Спасибо. Спасибо за всё.       Дверь закрылась, но не смогла заглушить горестных звуков, повисших в воздухе.