Маршмэллоу

Это сродни сладкому мазохизму, о котором никто не узнает. Дождь хлещет вот уже который день, Пилтовер залит по самые золоченые крышечки и разноцветно-витражные оконца — эдакий волшебный городок в заколдованном ненастье. Того и гляди — раскрошится подтаявшим имбирным печеньем и оползнем стечет в реку. Вай хмыкает — и что тогда останется? Гнильца и черви, которых не разглядишь под шелковой глазурью из сахарной пудры. Дождь хлещет вот уже который день, и вот уже который день Кейтлин Кираманн не помешали бы шторы. Вай считает, все дело в этом. Если бы шторы были — непроглядно-плотные, тяжелые, как саван, собирающиеся атласными складками у пола — Вай бы здесь не было. Ни перед этим окном, ни на этой ветке. Но их нет, а дерево есть — огромное, колюче-ветвистое, похожее на выросшую из земли уродливую лестницу в небо. Влажно-шершавая кора мажет пальцы, царапается об одежду; листья плотные и мясистые, похожие на зеленый пластилин — под ними спасительно темно. Но Вай все равно поглубже натягивает капюшон — забирается в самую его тень подальше от дождя, себя, лица Кейтлин, размытого через залитое стекло. Изнутри зудит тревожное — тянет, будто разматывает клубок нервов ниточка за ниточкой — что-то случится; произойдет, как только Вай отвернется. Будто если отклеит взгляд от узкого лица и хмурой складки между бровей — Кейтлин целиком, от утонченных загнутых носок сапог и до сладко-гладких волос — сотрется из пространства Пилтовера, рассеется пудровой дымкой. В никуда. Кейтлин же в своем помпезном воздушном замке — похожа на серую птицу с промокшими крыльями. Почти не двигается, втиснутая внутрь капкана вездесущих мыслей. Только пальцы то и дело мелко вздрагивают над бумагами, будто прошитые иголочками тока. Следом взгляд — размывается и пустеет, стекленеет на краткие секунды, чтобы заново — встряхнуть головой, раздраженно поджать губы; бессмысленно вскинуть глаза на окно, через которое они вдвоем залезли так недавно. Кейтлин смотрит прямо на Вай и видит ее — не ту, что розово-серой кляксой и на крепкой ветке с поджатой ногой — а ту, что на подоконнике, на кровати, в ее ванной и наконец — Вай качает головой — вот это уже совсем лишнее. Еще тогда было лишним, что уж про сейчас. Они ведь попрощались после совета — вдребезги и глаза в глаза — разве этого мало?.. Две промокшие до нитки девочки, до смешного крохотные по сравнению с роскошной громадой здания совета — так же, как и их идеальные планы на порядочную жизнь. Вай опускает веки. Прикусывает губу от следующей ассоциации — смазанный светляк фонаря и жидкие блики на мостовой, и будто светящиеся руки и волосы безупречной Кейтлин. Акварельная реальность. Дотронься пальцем — и смажешь узор до неузнаваемости. То, что нужно для такой, как она — самого неосторожного и вспыльчивого человека во всем городе, не правда ли, Вай?.. В тот раз она заставила себя отвернуться, привычно накинуть капюшон до того, как… до того… Теперь ее очередь прощаться. В одиночку, но Вай так нужно — вечером у нее суицид в «Последней капле». Вай вздыхает — она посмотрит на Кейтлин в последний раз; в последний раз скажет себе, что у Кейтлин все хорошо. В конце концов — Черт. Ветер взметает над Пилтовером россыпь серо-голубых капель; кашляет-воет насмешливо. Ветер взметает острые льдинки воды — прямо в окно; то самое, к которому так опасно кренится лестница-дерево, едва не подстегивая Вай в спину. Кейтлин стоит строго по центру — она вообще человек точности — и разведенные в стороны руки без усилий удерживают наружные створки окна. Те стенают отчаянно, но у Кейтлин Кираманн крепкая хватка — она отличный стрелок и знает, что такое хорошая отдача. Ветер рвет ей волосы и одежду — даже ту, что приталена и вшита будто бы в контур ее фигуры. Шторы — о, они все-таки есть? — тяжело хлопают, флагом вздыбливаясь за ее спиной. В этот раз отнюдь не белым. Россыпь серо-голубых капель оседает на стеклах, чертежах и узких розовых губах. Вай беспомощно усмехается. После — скалится, как зверь, пришпиленный к стене равнодушным серебром прямо в сердце. Хотя Кейтлин просто смотрит и смотрит, и смотрит — прямо на нее. Они обе теперь не отводят взгляда — не боятся быть пойманными или неловкими, но и сказать больше нечего. Если вслух. «Только посмей, — говорит взгляд Кейтлин, окутывая колючей изморозью, — спрыгнуть с дерева, отвернуться и снова уйти как ни в чем не бывало». «Тебе кажется, — (пожалуйста, просто сделай вид), — что я здесь». Кейтлин осуждающе качает головой. Ей ничего не стоит оттолкнуть ставни руками, захлопнуть их с оглушительным грохотом — так, что посыпятся даже стекла и каменная крошка с барельефа. Задернуть шторы — разумеется, наглухо; отвернуться, вскинув подбородок и, может быть, даже вернуться с чем-то вроде винтовки и единственным патроном. Вай знает — Кейтлин не промахнется. — Дорогая?.. — доносится отдаленное. — Закрой окно, такая непогода!.. Это, кажется, ее мать, и ее не иначе магическое чутье на раскрытые окна. Довольно забавно при полной глухоте к чему угодно другому, что могло бы произойти в ту ночь, если бы — — Сейчас! — звонче нужного восклицает Кейтлин, чуть отклоняя голову назад. — Тут на подоконнике дохлая ворона, я только уберу!.. Ее взгляд возвращается винтовочным патроном, бьет вскользь, по косой и пробивает дыру где-то за спиной ярко ухмыляющейся Вай. Пока что — за спиной. — Фу, какая гадость!.. — раздается искреннее с нижних этажей. — Выброси ее поскорее за ворота! Вай не слышит ответа Кейтлин, но читает по губам язвительное: «Я только с радостью». Ухмыляется еще шире. Ветка под ногами скользкая, дерево шатается пьяным великаном, и с неба хлещет так, что вне спасительных ветвей и листьев, Вай кажется, что она плывет прямо в воздухе. Она успевает оттолкнуться в последний момент и почти нырнуть вперед — за мгновение до того, как внутренний ставень с раздраженным щелчком встанет на место, рискуя переломать чужие кости на своем пути. Нахальный след ноги впечатывается в белую бумагу чертежей; вслед за тем — в пушисто-кремовый ворс. Вай бесстрашно оборачивается. Тут же тянет ноздрями воздух — так близко к Кейтлин, что почти что с кожи. Роза, мята и белый шоколад — едва потревоженная плитка на столе у окна в шуршащей серебристой обертке. Кейтлин хмурит брови, смотрит на Вай, как на блудного кота, побитого и оборванного, приползшего к хозяйскому порогу. Ее, кажется, даже не смущает устроенный переполох и та лужа, что не желает впитаться и в толстый ковер. — Я мимо проходила, — сообщает Вай, невинно сдувая с глаз отяжелевшую от воды челку. Вспоминает про акварель, и засовывает руки поглубже в карманы. Просто так, на всякий случай. — Снова? — Кейтлин вежливо поднимает брови. Во взгляде — лед и иней. Хм. — Это была ворона. — В таком случае я бы сказала, что нам нужно пугало, — Кейтлин делает паузу. — Но раз ты сама зашла… Отворачивается, пропуская очередную искристую усмешку. Шутит — не злится. А если и злится, то недостаточно, чтобы перестать отпускать колкости. Внутри разноцветными пятнами растекается разное — и это вот ощущение, что тебя ждут, впустят и даже всунут в руки полотенце (в который раз); и то, что Вай, оказывается, не нужно притворяться — пусть после тюрьмы, после заунского детства — можно просто быть, и этого — вдруг, немыслимо сложно поверить — достаточно. Еще есть другое — скребущееся и шершавое, как колючая щетка по языку. В Стиллуотере жизнь простая и страшная. Ты или тебя — истина отчетливая до черно-белого оскала очередной наколки на спине. Мир растягивается в прямую линию меж двух полюсов, и лучше бы тебе быть на том, где кровь и острые зубы, и крепкие кулаки. Это совсем не про доверие, не про заботу — даже не про житейское дружелюбие. Навыки, набело выжженные из Вай; навыки, которых никогда особо и не было — и которые теперь так нужны с Кейтлин. Вай надеется — у нее все-таки получается. Хотя бы чуть-чуть. Но лучше прямо с крыши, сложив руки за спиной и закрыв глаза — чем о таком спрашивать. «Как ты считаешь, я… нормальная?» или «Тебя не раздражает то, что я говорю? или «Ты бы заговорила со мной, если бы не… все это?» Вай мнет в пальцах плюшевое белое полотенце, морщится сама от себя — от подушечек остаются сероватые следы-тени. Все, к чему она прикасается… Спасительная злость знакомо и голодно лязгает внутри зубами — ей нужно мясо, свое или чужое. Сейчас. Чтобы вытравить сомнения и страх, и глупую смущенность. Разом вспоминается то, от чего у Кейтлин посинели бы губы до глухого ужаса. Разом становится смешно. Она же не собака — отчитывать ее бесполезно. И приручить тоже нельзя. Полотенцем там, или маршмэллоу, или хрустящими простынями. Она, одна из немногих — прошла через личный лабиринт кошмаров и вышла живой. Вай оборачивается резче нужного, без причины вздрагивает — Кейтлин все тут же, со скрещенными на груди руками и у стены. Закрытая до стылой болезненности поза. …если маршмэллоу долго держать на открытом воздухе — он становится сухим и крошится в пальцах. Так Паудер говорила. Вай вскидывает бровь и набрасывает небрежную насмешку. Кейтлин в ответ едва размыкает губы — спрашивает сухо: — Если ушла — зачем вернулась? — Не в моих привычках, — соглашается Вай. Добавляет короткое и честное: — Волновалась. Кейтлин хмыкает неопределенно и недоверчиво. Прищур глаз смягчается, но взгляд — прицел взведенной винтовки — смотрит Вай в голову. Или — в сердце. — Я знаю, — снова соглашается Вай с невысказанным. — Это хреново. Наблюдать за кем-то. Смотреть. Прятаться. Чертовски неромантично, очень жутко и все такое. — Но? — Без «но». У Кейтлин дурацкая привычка ни с того ни с сего трогать чужие лица — а может, только ей, Вай, так повезло. А может, она просто не видит того самого перехода между «до» и «после», который нормальные люди — те, что без номера на щеке — считывают без усилий. Но Кейтлин снова на расстоянии согнутой руки; ее ладони — по обе стороны, на вымазанных серым щеках и без капли брезгливости. Взгляд такой, будто Вай провалилась в синюю прорубь, а подо льдом оказалось кипящее масло. Прошивает обрывком далекого и спутанного — в горле ядовито-розовое «Мерцание»; ребра плавятся, срастаясь наживую сквозь рваное мясо; взволнованное лицо Кейтлин близко настолько, что как будто внутри головы, и еще — голос. «Тише-тише-тише». Лучше бы и правда выстрелила. Сразу в голову. Или бросила подыхать. — Если без «но», — тихо говорит Кейтлин тем самым голосом, — то… — Я пойду в «Последнюю каплю» сегодня, — глухо перебивает Вай. В горле — песок и битое стекло. — Сегодня вечером. Должна была бы сделать это вчера. Или позавчера. Или… В смысле — пойти, а не сказать об этом. — У меня больше нет винтовки на продажу, — говорит Кейтлин с пробирающей серьезностью. — Я пойду одна. — Это нечестно. Разумеется, нечестно. Вай едва не пожимает плечами, вспоминает вовремя — это Кейтлин, а не очередная тюремная шмаль; тут нужно иначе. Откидывает голову, щурится на белый потолок — подбирает слова. В последний раз делала такое для… И у нее тоже были синие волосы. — Видела твои чертежи, — говорит осторожно — потому что теплые ладони все еще опасно близко к душе, и Вай совсем не против, чтобы они там и оставались. — Не всегда ведь все идет гладко, да? Наверняка рвешь бумагу и переписываешь заново? Внутри щемит — Паудер так делала. Кейтлин кивает не менее осторожно. — Но ты не остановишься все равно, — Вай неясно улыбается, блуждает взглядом. — Будешь сидеть до утра или сутками. Нужно разобраться, так? Найти ответ? Никого не впутывая, не спрашивая о помощи… И так Паудер тоже делала. Кейтлин вздыхает — да, поняла. Вот так просто — ни капризов, ни манипуляций, доверительное и честное согласие. Ладони вздрагивают, но Вай успевает перехватить запястья прежде, чем станет слишком далеко. Или поздно. Тут же расслабляет пальцы, чтобы не до синяков; чтобы мягко — почти вопросительно — хотя так тактично, как у Кейтлин, не выйдет все равно. Чувствует под указательным, как упрямо бьется тонкая синяя жилка — на левой руке почему-то сильнее, чем на правой. Тянет за оба запястья ниже — как может, мягче — пока чуткие пальцы не окажутся на сгибе шеи, поднимая волну щекотных мурашек. Чуть поджимает плечи на рефлексах, вспоминает с теплой усмешкой — как у самой Кейтлин от такого вздрагивали колени и уголок губ. Вай размыкает собственные пальцы — один за одним, будто вытаскивает осколки пули из раны — скользит вдоль рук Кейтлин выше, к плечам, к лицу, чтобы вернуть прикосновение. Подается ближе, хотя куда уже?.. Прижимается лбом ко лбу — жест почти звериный, искренний и отчаянный до жадности. Кейтлин не отталкивает, не убирает ласковых, воздушных касаний с шеи; смотрит в глаза — теперь совсем иначе. Все вокруг акварельное — лазурное, небесно-голубое, дымчато-синее — и одинокая розовая капля масляной краски по центру. Тяжелая, блестящая, плотная до неподвижности. Вай не может первой, никак. Кейтлин кажется фарфоровой — все равно, что те просвечивающие на свету кремово-белые чашечки, которые они с Паудер расколотили в один из своих побегов из Пилтовера. Да, может подойти близко, на расстояние удара — но дальше просто невозмо — Чужие губы прижимаются у виска, ведут ниже — Вай едва понимает в кромешной темноте, что рефлекторно закрыла глаза; чувствует вопросительно-нетерпеливое, мелко кивает — даже не отдает себе в этом отчета. Ее бьет крупная дрожь — до смешного и жалкого. Ком в горле раздувается, выпускает шипы и пенится горячим — Вай пытается беспомощно сглотнуть, и ресницы у нее дрожат, и руки, и — Думает про свои слишком сухие губы — обветренные, искусанные, не такие, как у Кейтлин. У нее-то — невозможно мягкие, податливые — даже страшно, насколько нужные. Думает, что про «не люблю сладкое» — она погорячилась. На языке сливочно-пряное и карамельное — привычное с первого раза. Вызывающее неизлечимую зависимость. Кейтлин бродит пальцами возле висков и скул, забирается ей в ворот, задевая ключицы; бесконтрольно выцеловывает и чужие губы, и скулы, и подбородок — Вай никак не может встроиться в этот темп. На одно ее прямое, порывистое касание — у Кейтлин целая армада прикосновений губ, пальцев и дыхания; как удар в гонг против ювелирной игры на скрипке. Не знает, что сделать и сказать; и как-то само собой выходит выверенно-правильное: — Я вернусь, — обещает порывисто и хрипло; сама в это ни капли не верит. Кейтлин кивает — непонятно, слышит ли сейчас хоть что-то? Ее образ, лицо — все размывается в проклятую акварель. Вай неловко смахивает тыльной стороной ладони незнакомое и теплое с ресниц — мир не становится четче, но это как будто и не важно. Потому что в ответ губы Кейтлин мимолетно прикасаются к ее раскрытой ладони — к сухой, мозолистой коже, к сетке бело-розовых шрамов. Так просто. Так искренне. Вай хочет кричать. — Я вернусь, Кейт, — повторяет, как заведенная — будто сама себя убеждает. — Вернусь, правда. Пугается — потому что стоит последнему звуку погаснуть — Кейтлин вдруг останавливается, по-птичьи наклоняет голову вбок. Говорит просто: — Повтори?.. Вай хмурится, понимает не сразу — что ни разу еще ведь не назвала ее по имени. Запоздало прикусывает язык. Во второй раз почему-то так сложно, что приходится вырывать изнутри с боем: — Кейт… — чуть тянет, пробует. — Кейт-лин. Два слога. Первый — по-домашнему простой и ясный, второй — звенит пустой гильзой о мостовую. Последний рубеж. Вай делает шаг вперед — упрямый и рваный; так, чтобы Кейт у стены, толику возмущенная, толику изумленная — как тогда в борделе; и вся она теплая и живая — полностью рядом с Вай и под ней. Секунда промедления, и она сама хватается за перешитую куртку, обхватывает пальцами и ладонями без единой просьбы — требовательно. Вай ведет хотя бы от того, насколько легко она перенимает то звериное, что единственное Вай может ей показать — научить. Они сглаживают друг друга — дополняют, да. И, быть может, что-то еще — самую капельку больше. — Я тебя найду, — говорит Кейтлин шершаво и непривычно жестко, впивается в Вай жесткими побелевшими пальцами. — Если не вернешься — я тебя найду. Вытащу. Вай согласно прижимается к ней губами. Верит.