Разделяя тело

— Гин, не смотри! Уведите её! — Ублюдок… — Хигучи, поднимайся. Живо! — Будь ты проклят! — Я раздавлю его. — Чуя, не надо. Он нужен живым. — Заткнись, Дазай! Я и сам знаю… Накахара с нескрываемой яростью смотрел на эспера, стоявшего на коленях в центре поля боя. Сейчас он не мог ничего сделать, но очень хотелось. Данте необходимо было доставить в бункер мафии и допросить, а после, если он расскажет всё необходимое, устранить. К горлу подкатывала тошнота, хотя Чуя не раз видел нечто подобное. Только вот ему ни разу не доводилось наблюдать за тем, как тела товарищей по кускам складывают в мешки для трупов. Никто не разбирается, где чья рука — их похоронят в общей могиле с северной стороны штаба. Взгляд цепляется за обрывки чёрного плаща, и Чуе становится абсолютно плевать на приказ доставить эспера живым. На коже расцветают красные узоры, но рука Дазая не позволяет им опутать всё тело. Накахара дёргается и смотрит недовольно. Но бывший напарник не обращает на него никакого внимания — он полностью сосредоточен на темноволосой голове. Чуя слышит, как тот скрипит зубами и раздувает ноздри: то ли злился, то ли сдерживает слезы. Накахара останавливается где-то на середине, надеясь, что сейчас то Дазай не испытывает разочарования в бывшем ученике. Иначе и ему придётся рожу набить. — Боже… — шепчет Осаму, а мафиози удивляется тому, что испытывает от этого облегчение. Дазай часто моргает и отходит в сторону, опустив голову. К телу тут же подходят чистильщики, собираясь сложить его в чёрный, безликий мешок. — Не надо! Пожалуйста! Гин бросается вперёд, замирая у тела брата. — Я… я соберу его… Пожалуйста! Пожалуйста… Они смотрят на неё с грустью и сочувствием, понимая, что не в силах позволить себе увести её. Захлёбываясь горечью и стирая кровь с бледной кожи, Гин осторожно складывает части тела в контейнер, тихо приговаривая: — Я тебя соберу, братик… Я тебя соберу… Дазай и Чуя стоят за её спиной и не издают ни звука, боясь потревожить и без того висящую на тонком волоске разума Акутагаву. Они не сразу замечают, что оба плачут. Роняют слёзы по мальчишке, который был подопечным одного, а для другого ничего не значил. Тела перевозят в фургонах мафии. Гин продолжает находиться рядом с Рюноскэ, поглаживая рукой шуршащий пакет. В следующем за телами фургоне — скованный цепями Данте. За то время, что прошло с момента поимки, он не произнёс ни слова — только смотрел перед собой и мелко тряся. Дазай сидел напротив, сверля его пустым взглядом и сжимая кулаки до побелевших костяшек. В мыслях представляя, как с наслаждением разделывает его мерзкую тушу и слушает предсмертные крики, Осаму понимал, как много от мафии в нём осталось. И эта бурлящая жажда крови и адских мучений проснулась именно в тот момент, когда на его глазах этот ублюдок разорвал Акутагаву в клочья. На телефон пришло сообщение от Ацуши. «Как всё прошло?» Дазай стиснул зубы. «Мы его поймали». Подробности позже. Сейчас самое неподходящее время. Бункер мафии находился в нескольких десятках километров от основного штаба. Машина с телами свернула налево, с эспером же направо. Допрос должен был вести Мори Огай, предпочитающий с подобного рода нарушителями покоя беседовать лично. Дазай стоял за спиной Данте, держа его за плечо, тем самым блокируя возможность использовать способность. — Зачем ты убил тридцать человек? — задал Мори первый из вопросов. Но Данте продолжал молчать, смотря перед собой и дрожа. Он периодически сжимал кулаки и смотрел на свои ладони, словно на них должно было что-то проявиться. Наконец, Данте дернулся и, смеясь, произнес: — Тридцать цветов кровавого потока открыли седьмые врата. Мори всё списал на безумие и посчитал, что продолжать диалог сейчас абсолютно бессмысленно. За ним закрылась дверь. — Возвращаемся, — произнёс он, ни на кого не смотря. Поначалу Дазай решил, что Мори как всегда совершенно не скорбит по потерянным бойцам, но идущая позади него Элис была тихой и печальной. В последний раз он видел её такой, когда Огай потерял единственного друга и не появлялся в поле зрения всех мафиози в течение нескольких дней. Способность же его бродила по коридорам с опущенной головой и походила на призрака. Приехав в штаб, они первыми увидели Чую и Коё. Те стояли у дверей, ведущих в лазарет. — Прелестный был мальчик. — Вздохнула Озаки, обнимая себя за плечи. — Только угрюмый. Накахара, прислонившись к дверному косяку, прятал глаза за шляпой. За последнее время он сильно привязался к Рюноскэ и сейчас испытывал боль потери сильнее, чем многие другие. Конечно, тяжелее всего было Гин. — Как она? — спросил Осаму. Чуя отвернулся, скрипя зубами, и смял рукава рубашки. Сглотнул. — Пытается его сшить. Осаму сделал несколько шагов назад и наткнулся на стену. Стало тяжело дышать, сердце сдавило в тисках. Он никогда не думал, что смерть Акутагавы станет для него таким огромным потрясением, что захочется вернуться и показать всем истинного монстра, сидящего внутри. Что руки начнут трястись, что появится желание отомстить за ученика. — Гин просит, чтобы его похоронили отдельно. Коё рвано втягивает воздух, будто заходясь сухими рыданиями, но быстро берет себя в руки, выпрямляя спину. — Я позабочусь об этом. Мори кивает и впервые за час смотрит на Элис. Она же, глядя полным непонимания взглядом в приоткрытую дверь коридора лазарета, медленно отступает. До их ушей доносится эхо шагов и тихого смеха. — Кого это вы собрались хоронить?