Bleeding red, blooming blue

Снег — это смерть. Умирать от болезни — удел слабых. Согревать своего врага, чтобы тот умер не от болезни, вызванной холодом, а как подобает воину, — это не дико. Холод. Болезнь. Слабость. Смерть. Снег. Почему компас Аказы — это прямое олицетворение снега? Это был не тот вопрос, в ответе на который Ренгоку нуждался. Это был вопрос, ответ на который был необходим Аказе. Потому что он, при каждом удобном случае трубя о своей ненависти к слабым — принцип, железобетонный в своей простоте, — на деле был соткан из сплошных противоречий, которых не замечал. Или предпочитал не замечать. Ренгоку догадывался, почему снежинка. Но ещё он был уверен, что бессмысленно напирать с вопросами сейчас. Сейчас, когда налившиеся золотом зрачки зловеще сверкали в предвкушении сражения и когда сам Аказа ясно дал понять, что сотрясать воздух словами не намерен. А не бессмысленен ли этот бой за кровь? Бой, в котором ему не победить, и Третья Высшая прекрасно об этом знал. Как и Ренгоку знал, что всё это — не более, чем оборачивание ситуации в свою пользу. Отличная возможность подкосить свою добычу и приблизить тот день, когда у той не останется никаких сил на их общую миссию. И всё, дело в шляпе — можно будет наконец пожинать то, что посеял. — Если волнуешься, то не стоит. Я буду предельно нежен, — словно в доказательство всех размышлений Ренгоку, произнёс Аказа, растягивая тонкие губы в насмешливом оскале. От человеческого камуфляжа не осталось ни следа. Перед ним был демон, а не человек. Демон, который был одержим желанием сделать из Ренгоку себе подобного. Признаться в том, что одна эта их схватка может серьёзно сократить отведённый ему срок, было равносильно подписанию смертного приговора себе и надеждам Корпуса найти лилию раньше Кибуцуджи. Если сейчас дать заднюю и объяснить причины отказа, Аказа только обрадуется и начнёт искать всё новые и новые поводы, чтобы выжать из Столпа все жизненные соки. А если дать заднюю без объяснения причин, то юный Камадо останется без крови третьей по силе Луны. — Я не волнуюсь, — соврал Ренгоку, снимая с плеча сумку со своими вещами. Устроив её в корнях ближайшего дерева, сверху он положил и сверток с паровыми булочками, которые уже давно остыли. — И я согласен сразиться. Чувствуя на своём затылке прожигающий взгляд, он обернулся и увидел, как Аказа, будто ждал этого всю жизнь, уже сдёргивает с себя расстёгнутую тёплую накидку, параллельно стаскивая с ног обувь. — Надоели эти тряпки, — пояснил демон свои действия, как если бы Ренгоку в голову ошибочно могла взбрести какая-то иная причина этих раздеваний. Слой за слоем, в сторону полетела ненавистная одежда, пока Аказа не остался в своём родном облачении. Только сейчас Ренгоку заметил, что демон явно переборщил в своих попытках сойти в глазах окружающих за простого смертного. — Тебе определённо нужно преподать несколько уроков, как одеваться в человеческую одежду, — не удержался от беззлобного укола Ренгоку, опуская ладонь на рукоять катаны. Очень вовремя, потому что в следующее же мгновение со всех сторон взметнулась и закружилась хлёстким вихрем снежная пыль. Это Аказа, резко сорвавшись с места, подлетел к противнику. Отточенные за годы рефлексы не дали сплоховать — тело ответило на этот внезапный выпад раньше, чем Ренгоку успел сообразить, что схватка уже началась. Началась же? Клинок разделил пространство между ними, но не встретил никакой преграды — ни остановленного удара плотно сжатого кулака, ни тянущейся к горлу синепалой руки. На секунду округлившиеся глаза Третьей Высшей вновь сощурились, когда демон довольно улыбнулся. Казалось, весь этот фарс был устроен лишь затем, чтобы проверить реакцию противника. И чтобы ответ на шутку, которую бросил Ренгоку, прозвучал именно здесь, в жалких паре десятков сантиметрах от его лица. — Только если сразу после этого, — Аказа аккуратно коснулся подушечками пальцев плоской стороны клинка и приблизился к лезвию, — ты позволишь мне преподать тебе парочку уроков, как раздеваться. Не разрывая зрительного контакта, демон приоткрыл губы, и показавшийся между ними кончик языка прошёлся по острому краю снизу вверх. Сердце Ренгоку совершенно точно остановилось на эти мгновения. Но вот оно забилось вновь — галопом, — и на смену ступору пришёл протест. Они же договаривались. В нескрываемом негодовании сведя брови, Ренгоку рванул катану на себя, чтобы затем сразу же взмахнуть ею под звонкий смех, взвившийся к верхушкам хвойных деревьев. Развеселившийся Аказа отскочил назад, взбивая босыми ступнями волны снега. Его отсечённая кисть шмякнулась в сугроб. — О, нет-нет, Кёджуро, и думать о таком не смей, — пропел демон, проследив за направлением взгляда Столпа и правильно разгадав ход его мыслей. — Мы сражаемся не до первой крови. Покажи мне себя во всей своей красе! Вспыхнула снежинка — значит, настроен серьёзно. Не так, как в их первую встречу осенью во дворе поместья, где демон едва атаковал вернувшегося поздним вечером Ренгоку и просто хотел продемонстрировать тому, что от прежнего Столпа осталось одно название. Но и не так, как в их самую первую встречу, когда Аказа щедро осыпа́л его ударами, красуясь, хвастаясь и пытаясь воззвать к таким низменным проявлениям человеческой натуры, как зависть. Зависть, которая могла бы разжечь желание стать таким же. Вместо зависти у Ренгоку было одно отвращение. Сейчас Третья Высшая своего соперника явно щадил, подстраиваясь под его скорость и двигаясь разве что чуть быстрее и проворнее него. Создавая видимость серьёзного настроя. Но даже так Ренгоку не мог атаковать нормально. Лишь парировал прилетавшие в него удары огненным щитом четвёртой каты, уклонялся да блокировал норовившие размозжить ему череп кулаки — вот и всё, что он делал. Это злило. Потому что он понимал, что был способен атаковать как следует. В его то и дело расправляющиеся лёгкие поступало достаточно колючего кислорода и на восход пылающего солнца, и на пылающую вселенную, и на отражение цветущего пламени. Он мог раскроить грудную клетку демона, который только что чуть ли не сам подставился под его клинок; мог вспороть ему живот, когда демон в очередной раз подобрался слишком близко; мог уже неоднократно лишить его конечностей, пусть и на несколько секунд. Мог, но не был в состоянии себя заставить. Не помогало и понимание того, что Аказа, крутившийся вокруг него в боевом танце, был тем самым так хорошо знакомым ему Аказой. Словно они вновь очутились в том лесу недалеко от крушения поезда. Контрастные татуировки — геометрия индиго — темнели на бледном лице; розовые волосы — подхваченные порывом ветра лепестки пионов — лохматились под воздушными потоками постоянного движения; перекаты гибких мышц под плотной кожей сильных рук — ласковые объятия в далёкой ночи… Ренгоку сомкнул челюсти до зубовного скрежета, решительно гоня прочь всё, что так противилось наносить демону раны, каждая из которых была бы смертельной для человека. Он не должен поддаваться этому абсурдному соблазну увидеть в Аказе кого-то иного. Кого-то, кем он мог быть в давние времена. Все демоны некогда были людьми. Но тех людей больше нет. Аказа, не переставая восторженно щебетать, ловко развернулся, позволяя огненной дуге криво срезать часть плеча, но тут же прерывисто замолк, когда катана пронзила его солнечное сплетение. Свободной рукой схватившись за ворот лилового хаори, Ренгоку рывком погрузил лезвие глубже и крутанул на девяносто градусов. Цуба впечаталась в демонскую плоть. — Истребителей разве не в шею учат целиться? — с надтреснутой усмешкой произнёс Аказа, голос сочился ядом. Из уголка скривившихся в улыбке губ вниз к подбородку потекла багровая струйка. Длинные розовые ресницы, словно летние бабочки на цветах, затрепетали, отвлекая внимание Ренгоку на себя. Засмотревшись в сверкающие из-под них полуприкрытые глаза, Столп на мгновение выпал из реальности, и этого демону вполне хватило, чтобы вырваться. Вместе с катаной, торчавшей из его груди. — Это было хорошо! — воскликнул Аказа, и можно было подумать, что этими словами он решил поставить финальную точку в их сражении. Перехватив белую оплётку рукояти, демон наполовину вытянул клинок из себя, затем свободной рукой взялся за окровавленное лезвие и только тогда высвободил его полностью. — Но я знаю, что ты можешь лучше, Кёджуро! Поймав брошенное ему назад оружие, Столп прерывисто выдохнул, прежде чем метнуться следом за рванувшим в чащу леса Третьей Высшей. Промелькнувшую в голове мысль, что можно собрать кровь, оставшуюся на катане, Ренгоку тут же отмёл. Слишком мало, не хватит. Да и не стоило ожидать от Аказы большого терпения. Под безразличными взорами многовековых елей и сосен Ренгоку нёсся сквозь разрушенные Аказой сугробы. На тех отрезках, которые демон миновал не по земле, приходилось продираться самостоятельно, потому что снега было по колено. Под истребительской формой его тело, разогретое движением, не чувствовало холода, защищал от него и намотанный на горло шарф, однако затягивать эту погоню было нельзя. Как и сам бой. Держать концентрацию становилось всё тяжелее, с каждым новым вдохом зимняя стужа обжигала дыхательные пути всё беспощаднее, а сердце металось в груди, как мечтавшая о воле птица с подрезанными крыльями. На нетронутое белое полотно посыпались хвоинки, и обрушившуюся на него тень Ренгоку встретил безукоризненно выполненным колесом второй каты. На россыпь сосновых иголок пролился горячий багрянец, рисуя картину их сражения. — Вот оно! То, что надо! — разразился новым приступом нездорового ликования Аказа. Рыжие языки пламени ещё не успели рассеяться, а располовиненный от шеи до тазобедренной кости корпус не до конца сплавился воедино, как Ренгоку, пригнувшись, чтобы не напороться на блок предусмотрительного демона, размашисто рассёк воздух, а вместе с ним и коленный сустав противника. Ещё секунда — и вот Столп повалил Третью Высшую на спину, усаживаясь сверху и марая штаны кровью. — Всё, — тяжело дыша, прохрипел он, не сильно, но уверенно вжимая в горло демона клинок. — Хватит. Вместо согласия, Аказа ответил ему одной из этих своих безумных улыбок, и Ренгоку устало опустил плечи, расслабляясь. — Я думал, ты ненавидишь слабаков, — промолвил он, отнимая лезвие от тёмно-синих полос, огибающих шею соперника. — Почему поддался? — Потому что знаю, каким ты можешь быть, — бархатисто произнёс Аказа, кладя ладони на бёдра сидевшего сверху человека. Его лицо к этому моменту уже смягчилось, исчезло маниакальное упоение, которое в пылу битвы делало черты острее. На фоне устроенного ими хаоса из комьев снега, опавших хвоинок и кровавых узоров, которые напоминали пролитую акварель, Аказа — такой умиротворённый и спокойный — выглядел… Удивительно. Ренгоку спешно отвёл от этого зрелища взгляд, уставившись в заледенелый пень, торчавший из-под снега в нескольких метрах от них. — Ты хочешь сказать, каким я был до того, как ты выбил часть моих внутренностей? — сказал он бесцветно, не в силах сдержать скопившуюся за последние полгода тяжесть. — Зачем это вообще всё сейчас было нужно, если ты и так знаешь, что мои возможности ограничены? Он хотел услышать это из его уст. Пусть скажет это вслух. Пусть скажет, что воспользовался шансом ударить по его и так изуродованному организму и приблизить неизбежное. — Я просто соскучился, — донеслось снизу. Ренгоку не видел, но знал, что Аказа снова улыбнулся. И знал, что его ответ правдив лишь отчасти. — Ты — эгоист, — переведя взгляд обратно на собеседника, произнёс Ренгоку, на сей раз не сомневаясь в том, что сможет смотреть на Аказу так, как он того заслуживал. — И ничуть этого не стыжусь, — и бровью не повёл тот. — Тебе стоит взять с меня пример, Кёджуро. Когда ты в последний раз делал что-то для себя? Не потому, что долг обязывает. Не потому, что так правильно. А потому, что это было исключительно твоё желание. Чистое, искреннее, не зависящее от внешних обстоятельств. Может быть, и вовсе противоречащее им. — Следовать своему пути и исполнять свой долг — вот моё искреннее желание! — со всей верой в свои слова заявил Ренгоку. — Но тебе этого, видимо, не понять. — Да, не понять. Потому что я не верю в то, что существуют люди, чьи личные желания никогда бы не вступали в конфликт с долгом и понятиями, что правильно, а что нет. Не верю, что можно тратить свою жизнь только на других и довольствоваться одним этим. Ты уверен, что этот твой пресловутый долг — действительно то, чего ты искренне хочешь? Или всё это — погоня за чужим одобрением? Ренгоку проглотил эту отчаянную потребность объяснить и разжевать то, что он сам, ещё будучи совсем юным ребёнком, сумел понять всего в нескольких предложениях матушки. Одно упоминание о матери — и Аказа всенепременно перевернёт всё вверх дном, сделав свои собственные выводы. — Ты вообще не живёшь ради себя, — тем временем продолжал демон, пользуясь тем, что Ренгоку вступил во внутреннюю борьбу с самим собой. — Ты отдаёшь свою жизнь кому угодно, всем без разбору, но только не самому себе. Как будто в этом мире не существует Ренгоку Кёджуро. Как будто есть просто очередной Столп Пламени, один из сотен клинков. Спичка, которую зажгут и выкинут, когда она себя изживёт. — Если бы не вы, демоны, то в наших клинках не было бы никакой нужды. — Даже в том другом мире ты бы всё равно разбазаривал свою жизнь на кого угодно, кроме себя, — сказал Аказа, и было непонятно, чего в его голосе больше, усталости или недовольства. Ренгоку не стал ничего отвечать. Этот спор был таким же пустым, как и тот, что развернулся между ними днём ранее в хижине айнов. Таким же пустым и оставляющим на душе неприятный осадок. Тяжёлый, как горячие ладони, что по-прежнему гуляли по его бёдрам, то медленно вырисовывая какие-то круги, то чуть сжимая сквозь ткань. Словно очнувшись, Ренгоку опустил взгляд. С огромным запозданием мозг зафиксировал, что так продолжалось всё то время, пока они разговаривали. — Ты собираешься брать кровь или нет? — позвал демон, вновь отвлекая на себя. — Да, — Ренгоку заторопился слезть с него и подняться на ноги, а когда Аказа принял вертикальное положение, чтобы последовать его примеру, добавил. — Нет, лежи. Удивлённо хлопнув ресницами, Третья Высшая всё же повиновался, опускаясь обратно на спину. И — удивительно — даже никаких ехидных комментариев отпускать не стал. Мерцающие огоньки его глаз безотрывно следили за тем, как Ренгоку выуживает из-за пазухи небольшой механический шприц, затем опускается на колени и приставляет его к сделанному катаной надрезу на предплечье. За тихим щелчком, ставшим сигналом к окончанию этой короткой процедуры, где-то за спиной раздалось тихое «мяу». Ренгоку круто обернулся, встречаясь взглядом с двумя горящими жёлтым зрачками, разрезанными тонкими чёрными полосками, как у рептилии. Сердце Столпа ёкнуло. Как быстро! Он и спину-то разогнуть не успел, как кот явился. Материализовался прямо из ниоткуда. — Это что… — приподнявшийся на локтях Аказа повернул голову, тоже замечая хвостатого пришельца. И пока пятнистое создание с бумажным талисманом под усатой мордочкой пробиралось к ним по снегу, высоко поднимая мохнатые лапки, Ренгоку вскочил, словно ошпаренный, и метнулся ему навстречу. — Прекрати меня преследовать, демон! — грозно бросил он потерявшему дар речи Аказе, который так и остался полулежать в снегу, пялясь на кота. Склонившись к обращённому зверьку, Ренгоку как можно быстрее спрятал наполненный шприц в крошечную сумку, которая была закреплена на пятнистой спине, после чего распрямился и выставил вперёд катану, указывая остриём в Аказу. Тот, в свою очередь, наконец оправился от первого шока и медленно сел. Возможно, не ожидал, что необычный кот исчезнет так же быстро, как и появился. Или, быть может, думал, что тот обратит на Луну какое-то внимание. Однако Чачамару так и не проявил ни малейшего интереса к Третьей Высшей. Безразлично вильнув своим длинным хвостом, кот развернулся и, мяукнув на прощанье, прыгнул вперёд, растворяясь в темноте. Столп опустил катану и выдохнул. Теперь оставалось ждать, что покажет время — служил ли кот-фамильяр исключительно посыльным или же был способен передавать своим хозяевам сведения, свидетелем которых стал. Собрав в ладонь горсть снега и принявшись счищать с клинка кровь, Ренгоку направился в обратном направлении — туда, где оставил свои вещи. Впрочем, далеко он отойти не успел. Перед ним зловещей тенью вырос догнавший его Аказа. — Ты ничего не хочешь мне объяснить? — демон говорил спокойно, но в его интонации прослеживалась очевидная сдержанность, о чём говорили и сложенные на груди руки. — Я бы не хотел, чтобы о нашем сотрудничестве кто-то знал, поэтому пришлось импровизировать, — объяснил Ренгоку, огибая Аказу и продолжив свой путь вперёд. — Никто бы не поверил, что я в своём нынешнем состоянии смог бы одолеть такого сильного демона. Вводить же своих товарищей в заблуждение, что одна из Лун мертва, тоже в мои планы не входило. А ты, к счастью, уже успел продемонстрировать свою одержимость. — Одержимость? — возмущённо фыркнул ему в спину Аказа, а затем, быстро поравнявшись со Столпом, зашагал рядом. — Я имел в виду не твой спектакль одного актёра, а этого грёбаного кота! — Красивый кот и совсем не грёбаный. — О, как кот у нас демон, так он красивый, — язвительно процедил Третья Высшая. — А как Аказа, то всё, лимит комплиментов исчерпан, да? Ренгоку взглянул на демона, пышущего то ли искренним, то ли нарочито преувеличенным недовольством, но в итоге решил не реагировать на его жалобы. Отбросив в сторону слипшийся и пропитавшийся алым комок снега, Столп просто молча продолжил идти, надеясь, что этот разговор угаснет, если он не станет его поддерживать. Увы, он сам понимал, что подобные надежды уже в своём зачатке были полны наивности и обречены на провал. — Кёджуро, откуда у вас кот-демон и как это вообще возможно? — отставив все кривляния, серьёзно спросил Аказа. — Если я начну задавать тебе вопросы про других Лун или про Мудзана, ты же мне тоже не расскажешь, — констатировал Ренгоку, пожимая плечами. — Смотря что ты спросишь, — отзеркалил его жест Аказа, а затем, когда никакого ответа не последовало, вновь позвал, на сей раз с нажимом. — Кёджуро. На вашей стороне есть демоны? И это было нечто в его тоне, что заставило Ренгоку на секунду замешкаться. Не торжество, не попытка подловить. Нет, это было смятение. Как будто Аказа сам с трудом верил в свою догадку. Сразу же вспомнился рассказ Тамаё о том, как ей удалось вырваться из-под контроля Кибуцуджи. «В какой-то момент я поняла, что единственная причина, по которой он меня всё никак не находил, заключалась в том, что он не способен отслеживать на расстоянии. Не способен видеть моими глазами на расстоянии, не способен забираться ко мне в мысли. С тех пор, как я сбежала, я ни разу не слышала его голоса в своей голове. Лишь тело крутило от агонии, когда он пытался меня призвать. Первое время это могло длиться сутками, порой вовсе неделями. Потом стало реже. А потом я нашла способ окончательно разорвать с ним связь». Возможно, то, зачем верховному демону понадобилась голубая паучья лилия, было не единственным, чего Аказа не знал. Возможно, Третья Высшая не знал, что помимо Незуко, есть ещё демоны, не подвластные его господину. А знали ли об этом Вторая и Первая Луны? Тамаё говорила, что скрывалась от приспешников Кибуцуджи. Но скрываться она могла и из животного страха. Это не означало, что погоня была. И всё же, учитывая, какими сведениями располагала бывшая приближённая верховного демона, было бы странно, если бы он никого не отправил по её следам. Однако, судя по всему, если он кого и отправлял, это был не Аказа. — Я же тебе уже говорил. Камадо-кун ищет лекарство для своей сестры. Его сестра — демон, и да, — голос Ренгоку преисполнился гордости, — она — такой же истребитель, как и каждый из нас! — Я не про… — начал было Аказа, но сам же себя и оборвал. Ренгоку искоса глянул на него. Демон хоть и продолжал идти рядом, однако его невидящий взор был направлен в пустоту перед собой. Аказа хмурился и в глубокой задумчивости прикусывал нижнюю губу. Ренгоку отвернулся. В полной тишине они дошли до той небольшой полянки между деревьями, с которой началась их битва. Аказа заговорил, когда Ренгоку уже поправлял свой походный мешок на плечах. — Вы обратили животное с помощью крови той девчонки? Столп замер, сражённый таким предположением. Аказа же, вероятно, рассмотрел в его действиях подтверждение своим догадкам, потому что продолжил на порядок увереннее: — И собираетесь ставить на нём эксперименты, прежде чем опробовать лекарство на ней? Сам того не подозревая, Аказа буквально вручил ему в руки идеальное объяснение всему происходящему. Идеальнее просто не придумаешь. Оставалось лишь тяжело вздохнуть, признавая своё поражение, что наверняка бы очень польстило самолюбию Третьей Высшей. Ренгоку даже рот открыл, чтобы так и сделать, но язык не повернулся соврать. Как в своё время не дёрнулась его рука, чтобы распахнуть ставни и впустить в хижину смертельный солнечный свет, не предупредив о своём намерении Аказу заранее. — Я не собираюсь это обсуждать с тобой, — так и не поддавшись искушению солгать, Ренгоку в итоге повторил то, о чём говорил раньше. Аказа расплылся в триумфальной улыбке, которая, правда, уже через несколько секунд вновь сменилась непривычным для этого демона выражением мрачной задумчивости на лице.

***

В деревню Ренгоку спустился один. С Аказой, который проводил его до края леса, они договорились встретиться на одной железнодорожной станции на восточном берегу острова Хонсю. — Через неделю, ладно? — как сказал ему Третья Высшая, когда они прощались. В ответ же на вполне обоснованное недоумение Ренгоку, он добавил. — Есть демон, который мог бы знать о том, находили ли лилию раньше, но, боюсь, придётся попотеть, чтобы с ним связаться. Что ж, неделя так неделя. Возражений Столп не имел. Этого срока ему будет более, чем достаточно, чтобы добраться до дома Глицинии в Аомори, где можно было бы справиться о самочувствии отряда истребителей, с которыми он и Урокодаки-сан пересеклись в деревушке Ома, а заодно и самому отдохнуть. Кроме того, Аомори — крупный город, там наверняка найдутся разводчики цветов или те, кто подскажет, где искать сведущих в этой области людей. План, в котором не виделось ни единого изъяна. В отличие от физического состояния Столпа, который, наконец очутившись в доме Глицинии, проспал почти сутки, а когда проснулся, то выспавшимся себя совершенно не ощущал. И в отличие от его душевного равновесия, которое опять пошатнулось под натиском розового, синего и янтарного. Геометрия индиго. Подхваченные порывом ветра лепестки пионов. Ласковые объятия в далёкой ночи… Единственное, чему было по силам вытравить из погружённого в сон сознания кошмары о морях крови, своей и чужой. То, что и стало началом всех этих кошмаров в его жизни. Сколько бы они ни договаривались, как бы Ренгоку ни объяснял и на какие бы уступки ни шёл, Аказа не прекратит вести себя так, как ведёт. Не прекратит провоцировать и нарушать границы чужого личного пространства. Не прекратит… быть собой. Потому, что не видит в этом ничего дурного. Или потому, что не умеет по-другому. — Госпожа Комацу, я могу просить вас об одолжении? Позвольте взять это с собой? — улыбнулся Ренгоку хозяйке дома Глицинии, когда та, провожая гостя в баню, вручила ему новое полотенце и свежевыстиранную форму истребителей. — Конечно, Ренгоку-сан, берите столько, сколько пожелаете!